– Божья коровка, улетай на небко! Там на синем небке золотые ветки. Ай и раз, и два, и три, моя деточка усни… А ведь старая скоро умрет, а я её недолюбила! – с ужасом подумала внучка. – Побегу-ка я её долюбливать.
Я кубарем скатилась с горки и быстрые резвые ножки катком покатились к бабушкиной хатке. Карга уже сажала семена в грядку, стоя на карачках. Любвеобильная внучка хотела обнять роднульку, но не знала, как к ней подступиться. Обнимать выставленный к ветру толстый зад показалось мне не очень прилично. И покрутившись пару минут рядом, решила просто задать вопрос:
– Привет, ба! А ты знаешь, что такое контрреволюция?
Бабулька оторвала сосредоточенный взгляд с узких бороздок на земле, очерченных тыльной стороной ладошки и нехотя процедила:
– Контра.
– А что такое контра?
– Враги.
Тут я вспомнила: как бабушка поругается с дедом, так жалуется, что она с супругом в контрах.
– Контра! – мечтательно повторила внучка. – Красивое слово. Побегу быть в контрах с Толяном.
–Инн! – окликнула бабка убегающую вдаль родную кровь. – Есть ещё одно красивое слово: контрабанда.
– Да знаю, – махнула я рукой. – Это целая банда врагов! А если я со всеми вами поссорюсь, то вы будете для меня контрабандистами.
– Логично, – согласилась бабушка и снова подставила свой пышный зад сверкающему солнцу.
А ласковое весеннее неспелое солнышко улыбалось дышащей на ладан старушке и хмурилось в спину убегающего ребёнка:
– Эх, Инна, не ругайся с пацаном зазря! Не вырастай в большую и толстую стерву.
Я подумала, подумала и согласилась:
– Любовь? – ойкнула и остановилась, а затем развернулась всеми своими веснушками к огороду и гаркнула. – Ба, а что такое любовь к Родине?
Бабка нехотя разогнулась, страдальчески сморщилась и кинула в неугомонную политоманку ведро:
– Родина, родина… – пробурчала она. – Где душа, там и родина.
– Это как?
– Раком, – буркнула старуха и снова раскорячилась над грядой.
Сходила я вечером в уборную, но вышла оттуда не с пустыми руками, а прихватила с собой брошюру Ленина. Я никогда и никому не рассказывала, что их семья не только старыми книжками по электрике, но постулатами вождя задницы вытирает. Но Владимир Ильич всё равно казался мне фигурой загадочной и многозначительной – слишком уж много его портретов везде висело, особенно в школе, и даже на её октябрятском значке.
– Наверное, он и есть бог, – рассудила я. – Накажет он нас за такой грех, ох, накажет!
Положив тонкую книжицу под подушку и тревожно поворочавшись, я уснула.
И приснилась мне огромная голова Ульянова-Ленина, которая шевелила бровями и шептала пухлой нижней губой:
– Ликбез, Инна, ликбез! Непорядок тут у вас, баба Дуся безграмотная, баба Дуся безграмотная. Тебя совесть не мучит, октябрёнок? Где там спряталась твоя попка? Дай пруток, посеку! Дай пруток, посеку!
Несчастная металась по подушке и вроде как пыталась ответить ему:
– А у тебя рук нету! А у тебя рук нет! Прут в рот возьмёшь или как?
Голова утвердительно кивала и грозила надрать сраки и её родителям за неуважение к верховной власти.
Продрала я глаза и вспомнила свой жуткий сон. Задумалась. Достала из-под подушки писанину Владимира Ильича, полистала, прочла обложку «Детская болезнь левизны в коммунизме». Нет, не нашла она в брошюре загадочного слова «ликбез».
А вот бабу Дусю я хорошо знала. Это сельская ведьма, живущая на холме. Говорят, у неё сундуки забиты несметным добром и заплесневелыми конфетами. Баба Дуся лечила хворых и привораживала парней к девкам. Безобидная старушенция, но тех пацанов, которые в неё камнями кидались, видимо, она всё же прокляла: кто-то из них руку сломал, кто-то ногу, а самый дерзкий – ключицу, когда на лыжах катался. А еще Дуська ходит всё время в лохмотьях, несмотря на то, что ей за услуги не только продуктами платят, но и деньгами. Но вот грамотная она или нет – никто не знает. Я часто встречала её в лесу, Дуська собирала какие-то травы и глядела на детвору зло, настороженно, исподлобья. Но я её не боялась. А вот другие дети наоборот, как увидят на дороге знахарку, так обходят её кругами, а потом ещё и сплетни всякие про Дуську выдумывают.
– У кого же спросить про «ликбез»? – задумалась я.
Отца с матерью не было дома – на работе.
– Пойду к бабушке, – вздохнула.
Я шумно распахнула дверь и выпалила:
– Что такое «ликбез»?
– Ба! – обрадовался дед. – Да наше дитя в аккурат к чаепитию приперлось. Иди, садись! Мы тут кренделей напекли.
– Я к баранкам привыкла, – буркнула Инна. – Так что такое «ликбез»?
– Ликвидация безграмотности, – расшифровала бабушка.
Развернулась я спиной к самовару любимому и к кренделям приятно пахнущим и побежала и в свой дом, прямиком к полке с книжками и тетрадками! Схватила свою старую «Азбуку» и помчалась в логово к безумной ведьме.
Хибара ведьмы Дуси была вовсе и не хибарой, а добротным домом, выкрашенными зеленой краской. В точно такого же цвета домишке живем и мы. Ну любят во Мгачах зеленый цвет.
В общем, неслась я на левый холм, крепко держа в руках «Азбуку». Мне повезло, сегодня ведьма гостей не принимала, а копалась в своем огороде. Весна – сезон жаркий, всем надо успеть сделать посадки: картошку, свеклу, укроп, лук, капусту там всякую. Баба Дуся сажала всё тоже самое! Нет, она не тыкала в дворовый чернозём приворотную и целебную травку, потому как каждая ведьма знает, что волшебная трава, выращенная на грядках, теряет свои лечебные свойства. Поэтому-то ведьмаки и рыщут по лесам, ищут четырехлистный клевер, цветы папоротника и прочую лекарственную флору: череду да толокнянку обыкновенную.
– Баба Дуся! – наткнулась я на тощий старушечий зад, выставленный против солнца.
Дуся, стоявшая на карачках, нехотя разогнулась, кое-как приподнялась и гаркнула:
– Чего тебе, отпрыск?
Я хотела было испугаться, но передумала:
– А вы грамоте обучены?
Бабка повела носом на пахнущую целым наслоением молочных каш, котлет и супов бумажную «Азбуку», пару раз непонимающе моргнула и недовольно пробурчала:
– Нет, нам без надобности! – и ведьма снова нагнулась к грядке. Но октябрёнок решил не отступать:
– Нам не надо поповского смрада, знания – вот награда!
– Иди отсель, я неверующая, – процедила хозяйка, не отрываясь от работы.
– Ученье свет, а неученье тьма!
Но школьница точно знала, что каждый октябрёнок должен помогать старикам и инвалидам.
– Баба Дуся, – мой голос стал звонче и настойчивей. – Я беру над вами шефство, я обучу вас грамоте и письму!
Ягуся, не поднимая головы, продолжила посадку семян в чёрную, жаждущих молодых побегов землю. Я внимательно пригляделась к урожайной податливой почве и выскочила за калитку, что-то поискала там глазами, нашла молодое кустистое деревце бузины, отломила веточку и вбежала обратно во двор! Я склонилась над той же грядкой, в которой копошилась Дуся, и стала старательно выводить на рыхлой почве:
– Смотрите, бабушка, это буква «А».
Карга нехотя глянула и продолжила кидать семена в лунки.
– А это буква «Б», – настойчиво продолжала я.
Ведьма искоса поглядела на непоседливое дитя, сплюнула, всадила последние зернышки в небольшие углубления, ловко разровняла грядку руками, и на удивление легко и бодро оторвала свои скрипучие колени от «матери сырой земли»:
– Всё, хватит, пойдём в дом! – она отряхнулась, схватила меня за руку и поволокла в хату.
Учебный прутик беспомощно упал наземь. Что ждало бедное дитя там, за зелёными зловещими стенами?
– Вот сейчас посадит она меня в один из своих сундуков и всё, помру я в заточении! – защекотало у меня в животе, в груди и даже в кишечнике.
Скрипнув лёгкой деревянной дверью, бабка грубо затащила ребёнка в хату. В сенях стояла лавка, а на ней два ведра с водой. Сени как сени – ничего особенного. А внутрь звала дверь помассивнее, оббитая войлоком для тепла в холода: всё это растрепалось и жалкими кусками свисало вниз. Я огляделась, перестала бояться и даже по-хозяйски вздохнула:
– Некому одинокой бабушке помочь.
Дуся хлебнула воды из старого алюминиевого ковша и с трудом открыла тяжелую дверь, запихнув молодую шефиню в темную прихожую. Там виднелись лавки для посетителей, но я не успела их разглядеть, как оказалась в более светлой кухне. Большой обеденный стол уныло приветственно кивнул гостье: мол, едят на мне редко, всё чаще ворожат. На нем валялись карты, ещё какие-то картинки, свечки, блюдце с водой, а в воде плавал расплавленный воск; а ещё пучки разных трав, и пепел в чашке. У стола две табуретки. Слева кирпичная печь, тумба с ведрами воды, посудой и прочей домашней утварью; а стены обвешаны травами, гроздьями репчатого лука и чеснока. Проход в спальню зашторен тюлем, но через легкую ткань виднелись слева и справа две кровати, да пара небольших сундуков. Пока ведьма тряпкой смахивала со стола, я чисто из женского любопытства заглянула в спальню.
– Вот где просроченные конфеты хранятся да колдовское добро! – подумала, разглядывая сундуки, а потом перевела взгляд на кровати.
Одна постель была застелена легко и небрежно, а вторая идеально гладко, а на ней возвышались три высокие подушки, прикрытые легкой кружевной салфеткой, а к кружеву был прислонена фотография солдата в рамке. Я хвать портрет руками и впилась глазами в него. Солдат гордо разгладил усы, звякнул медалью, расправил военную форму и подмигнул внучке.
– Бабушка, а это кто? – побежала я показывать хозяйке служивого.
– Дай! – Дуська недовольно вырвала солдата из детских рук, бережно протерла стекло подолом юбки и поковыляла ставить вояку на место. – Муж это мой, Матвей. Убили его в сорок пятом.
– Муж?
Вот никто бы из детского населения поселка никогда бы и не подумал, что у ведьмы был муж. Этот факт так удивил, растрогал и опечалил меня, в моей душе тут же произошла маленькая революция. Я пожалела старушку и уже нехотя положила «Азбуку» на стол:
– А вы его любили?
Бабка зло сверкнула глазами:
– Ещё один вопрос, и я вышвырну тебя отсюда!
Ведьма плеснула в чайник водицы, поставила его на печурку, сдвинув котелок с вареной картошкой на самый край. И подкинув уголь в огонь, уселась за стол.
– Давай сюда свою науку.
Я оживилась, лихо взгромоздилась рядом, открыла учебник и ткнула в первую же страницу пальцем:
Арбуз круглый и смешной,
тяжелый, сладкий, мы пешком
пойдём за ним на базар.
«Нет, на автобусе давай!»
Баба Дуся посмотрела на меня, как на придурочную, и загадочно процедила:
– Ещё давай!
Учителка кивнула и перелистнула страницу:
Бузина горькая ягода, но красивая,
невкусная, от того и плаксивая,
до земли свисают гроздья:
вы не ешьте меня, бросьте!
И тут бабка пришла в неописуемый восторг, захлопала в ладоши, засмеялась двумя последними кривыми зубами и закудахтала:
– Ещё, ещё!
Я строго на неё зыркнула, ведь у меня были и другие планы – заняться правописанием пройденных букв, но быстро сообразила, что вряд ли у знахарки найдутся ручка и бумага. И, не отважившись спросить её об этом, решила: «Ладно, потом свои тетрадки принесу». И открыла третью страничку:
– А это буква «В»…
Всего лишь через час-полтора в книжке закончились все стишки, и я перевела взгляд на свою ученицу, та довольная хлебала чай из медной кружки и закусывала сухарями. Точно такая же кружка стояла и предо мной, а рядом сахарница. Напившись чаю, я нашла глазами цветные карточки, лежащие рядом с игральными картами и спросила:
– А это что за картинки?
Бабка взяла их в руки, перетасовала и ответила:
– Карты Таро, по ним гадают да судьбину предсказывают.
У меня загорелись глаза:
– Научи!
Ведьма задумалась:
– Да я б тебя научила, но такая наука опасная, за неё мзду платить надо.
– Какую мзду?
– Ну, оброк.
Ребенок опять не понял. Старуха разозлилась:
– Коль подаришь мне свой волшебный самовар, так научу тебя ворожить!
– Какой такой самовар?
– А тот, который Карачун тебе в лесу подарил.
Я уже и забыла, откуда в нашей семье появился всеми любимый пухлый самовар, забыла про свой давнишний поход в зимний лес, про злого-доброго деда Карачуна. Я тряхнула головой и медленно вылезла из-за стола:
– Пойду, пора мне.
И, пятясь, двинулась в прихожую. Еле-еле отворив тяжелую дверь, нырнула в сени, а из них во двор и вниз по горке до родной избы!
Я никому из домашних не сказала, где была. А и кому такое расскажешь? Родители отругают, Толян тоже, а дед с бабкой умрут от зависти, ведь любимая внучка не им стишки читала, а злющей ненавистной ведьмачке.
– «Азбука!» – вспомнила девочка. – Я ж её у Дуси оставила!
Букварь – книга ценная, ею разбрасываться нельзя. Молодая горе-учительница всю неделю страдала: и так прикидывала, и эдак. Даже обдумывала план незаконного проникновения в чужое жилище. Но в следующее воскресенье я очень легко и уверенно схватила с полки чистую тетрадку, ручку. И побежала в горку, прямо к дому бабы Дуси. А в голове только одна мысль: «Лишь бы никто меня не увидел!»
Прибежала. Подышала минут пять на выкрашенный зеленой краской забор, тихонько скрипнула калиткой и сделала шаг на тропу очень жадной до чужого добра ведьмы. А та как будто меня ждала. Старуха сидела на крыльце своего теремка. Бабка хмыкнула, чуть присвистнула, оторвала свои дряхлые телеса от ступенек, призывно кивнула, развернулась к входной двери и поковыляла внутрь. Я, как завороженная, следом.
А в хате баба Дуся посадила гостьюшку за идеально чистый стол (предметы ворожбы, видимо, куда-то попрятались от юной ленинки). Ведьма отхаркнула кровью в ведро с углем и прорычала:
– Давай, учи! – она бросила невесть откуда взявшийся букварь на стол и присела на стонущую от долгой жизни табуретку.