По повеявшему ей в спину холодку Эллин определила, что Стив Коллин все же решился войти в душевую. Повернувшись так, чтобы не видеть ни самого мужчину, ни его отражения в мутном зеркале, девушка запрокинула голову, словно бы заранее решила отмолить тот неотмолимый грех, на который решилась, и замерла так, сложив руки на груди, напряженно подтянув живот и затаив дыхание.

«Неужели прикоснется? — усомнилась она, ясно сознавая, что так и не определилась, как поведет себя в этой ситуации. Сколько мужских рук прикасалось вот так, вот, к ее оголенному телу, сколько блуждало их по груди, по бедрам, устремлялось к „вечному таинству любви“ — как высокопарно называл эти греховные места Том Шеффилд. — Нет, этого не произойдет. Он одумается. Что-то должно воспретить ему пойти дальше полустарческого созерцания».

Это правда, она познала многих мужчин, однако давно уже не ожидала первого прикосновения с таким трепетом, страхом и… любопытством.

— Явились, чтобы сообщить мне имя моего врага? — вкрадчиво спросила Эллин. В эту минуту Грей не столько интересовала личность человека, способного ввергнуть ее в смертельную опасность, сколько хотелось удержать майора между замыслом и здравым рассудком.

— Это очень опасно, леди Грей. Эта женщина прослушивала ваши беседы. Если все это вскроется…

— Женщина? Это всегда интересно. — Она так и не оглянулась на Коллина, однако, исходя из того, что он стоял очень близко, девушка осязала эту близость всем своим телом, и струя воды достигала его, Грей представила себе майора тоже оголенным.

— Вам придется что-то предпринять.

— В чем миссис О’Ннолен очень скоро убедится.

— Мери О’Ннолен, эта болтуха, не показалась бы мне столь опасной. Вас предала леди Удайт.

При этом имени майор потянулся к талии Эллин — вот оно, молодое девичье тело: чистое, загоревшее, не подернутое ни мертвизной старения, ни складками перезрелой сытости! Но, заметив, как оно вздрогнуло, отдернул руки.

— Так это угрожала Удайт?!

— Уверен, что вскоре она явится сюда вместе со своим полицейским. Она пользуется подслушивающим устройством и знает о вас буквально все.

— А кого из полицейских она считает «своим»?

— Вряд ли кого-либо из рейдерских. Очевидно, этого каденского следователя, лейтенанта Вольфа. Не мое это дело, но, пригласив его сюда, вы поступили слишком опрометчиво.

— Еще более опрометчиво было бы оставлять его в Кадене, без присмотра. Откуда в любое время лейтенанта мог затребовать любой полицейский чин, заподозривший что-либо неладное в рейдерских событиях.

— За душой у вас много страшных преступлений, — угрюмо пробубнил майор. — И, может быть, есть высшая справедливость в том, что общество отречется от вас.

— Решившись на это, оно с удивлением узнает, что я от него отрешилась уже давным-давно.

Стив Колин помолчал, покряхтел. Тема была исчерпана, а вот как перейти к тому действию, ради которого он вошел сюда, в душевую, в которой омывается молодая женщина, — этого майор не знал.

— Тело у вас прекрасное, — решил начать с того, что казалось ему наиболее правдивым и неопровержимым. — К тому же я достаточно много сделал для вас, чтобы хоть несколько минут оно принадлежало мне.

— Уж кому-кому, а вам-то оно принадлежит, как никому другому, — загадочно как-то ответила Эллин, а затем не менее загадочно добавила: — Только поэтому впредь оно не может и никогда не должно принадлежать вам — вот в чем весь ужас, майор.

Коллину следовало бы прислушаться к ее словам, вдуматься в смысл, но он был слишком возбужден. Девичье тело пьянило его, как запах весенней сирени.

— Я сделаю для вас все, что смогу, — простонал он, забывая не только об обострившейся боли в подреберье, но и полностью забываясь. Руки легли ей на бедра и медленно поползли к талии и выше, к призывным округлостям груди. Эллин тянулась вверх вместе с этими руками, приподнимаясь на носках и словно бы стараясь уйти от них, выскользнуть, взметнуться ввысь…

Были мгновения, когда все естество ее вдруг воспротивилось мужским ласкам, она хотела отшвырнуть похотливого полумертвеца, вырваться из душевой, покинуть этот дом, остров… Но привыкшее к бесконечным сделкам и компромиссам здравомыслие женщины подсказывало ей, что время для бунта она упустила. Поссорившись с майором Коллином и уйдя из этого дома, она потеряет последнего своего сообщника и окажется предоставленной самой себе, одна — против стаи, которая собирается сейчас вокруг Валерии Удайт — влиятельной, богатой, содержащей газету и чиновных любовников и, что самое ужасное, удивительно красивой.

— Что нужно от меня леди Удайт? — опустошенно спросила она, чувствуя, что мужчина уже горячечно возбужден и тела их постепенно сливаются. Эллин не только хотелось отвлечь себя в эти минуты, но и воспользоваться тем, что сейчас Стив Коллин будет наиболее правдив и словоохотлив.

— Рукописей. Авторства. Славы. Проклятой славы. Отдайте ей все это, и, может быть, она успокоится… на какое-то время. И попридержит своего полицейского.

— Господи, — простонала Грей, — какая подлость! Еще недавно мы строили такие планы: совместное издательство, десятки книг, газета, отель, популярность… казалось, все: мой сценарий воплощался с непостижимым провидчеством…

Коллин не успокаивал ее. Воспользовавшись тем, что девушка поглощена страстью переживаний, он склонился над ней, покрывая поцелуями шею, плечи, ненасытно прощупывая пальцами каждый миллиметр ее тела. «Она моя, моя!..» — ликовала его душа. Он, уже отчаявшийся когда-либо обладать этой красавицей, вдруг допущен к ее телу, как смертельно уставший паломник — к мощам святой Варвары.

— Не получит она их, не получит! Все могу отдать, все, кроме рукописей! — в отчаянии проговорила Грей, чувствуя, как мужчина несмело, без ярости самца, овладевает ею одним из небиблейских способов, но, стараясь не замечать этого, словно уже сейчас, задолго до электрического стула, душа ее отделилась от тела, к которому она теперь была совершенно безразлична.

— Конечно же не получит, — едва слышно поддержал ее майор.

— За это я шла на самые тяжкие грехи. За это рисковала, за это страдала сама и заставляла страдать других.

Коллин чувствовал, что девушка в отчаянии, но действия его становились от этого еще нахрапистее и похотливее. Зная свою обреченность, он и с этой девицей вел себя, как с обреченной. И потоки чуть-чуть тепловатой воды потопно заливали два и без того холодных, так и не воспринявших друг друга тела.

Припав челом к холодному кафелю душевой, Эллин не то чтобы заплакала, а мстительно взвыла, не столько от стыда, которого в любовных делах давным-давно не знала, сколько от тоски по погубленной судьбе, к которой бравший ее мужчина имел самое непосредственное отношение.