Когда казалось, что телефон вот-вот умолкнет, Удайт все же решилась поднять трубку и сразу же услышала в ней знакомый — с приторной шепелявинкой — голос миссис О’Ннолен, жены заместителя прокурора.

— Это не слишком страшное преступление — что я разбудила вас?

— Вообще-то страшное. Но вам, миссис О’Ннолен, это простится. Учитывая, что вопрос вы задали, как и подобает задавать его жене прокурора.

— Заместителя.

— Не до конца же дней вашему мужу оставаться в заместителях.

— Боюсь, что до конца. Есть вершины, возвыситься до которых он не способен.

— Стряслось что-то из ряда вон выходящее?

— Мне нужно поговорить с вами.

— Иначе не решились бы звонить посреди ночи, как домашнему врачу. — Свободной рукой Валерия потрепала волосы Герберта и приблизилась к нему так, чтобы касаться бедром его плеча.

— Вы — редактор газеты. А я очень опасаюсь, как бы мой муж, все наше семейство, не стали героями бульварного скандала.

— Мистер О’Ннолен, этот истинный джентльмен, и вдруг… скандал?! Никогда не поверю! — Валерия прекрасно знала, что муж этой дамы давно числится одним из любовников барменши. Но, как и все остальные леди острова, делала вид, что сие ей неведомо.

— И все же, именно на его честь покушались позапрошлой ночью. Неужели вам ничего неизвестно? — вкрадчиво поинтересовалась Мери.

— На него напали?

— Значит, пока ничего… — облегченно вздохнула О’Ннолен. И Валерия поняла, что спать жене повесы не давала именно эта неизвестность. — Понимаете, он оказался в постели одной женщины.

— Да что вы говорите?! — рассмеялась Удайт.

— Я решила, что будет лучше, если вы узнаете об этом от меня.

— А вы… от кого узнали?

— В том-то и дело. Мне позвонили.

— Кто, если не секрет?

— Одна хорошо известная вам шлюха.

— Эльза?

— Нет. Честно говоря, мне даже не хотелось бы произносить вслух ее имя.

— То есть она попросту шантажировала вас? — изменила тактику Удайт.

— Да нет, ее болтовни я не опасаюсь.

— Тогда чего же вы… опасаетесь, помня о том, что все семейные скандалы лучше всего гасить, не покидая родных стен?

— Мне пришлось идти к этой дворняге и забирать своего мужа.

Вначале Валерия мстительно — как могут только женщины, выслушивая сетования своих соперниц, — рассмеялась. И лишь затем настороженно взглянула на мужчину, валявшегося в ее постели. Даст бог, никому не придет в голову врываться в ее спальню, чтобы забрать его.

— То есть эта проститутка сама сдала своего любовника, все еще числящегося вашим мужем?

— Именно эту неприятную новость я и хотела донести до вашего сознания.

— И были свидетели?

— По-моему, нет.

— Это облегчает вашу участь.

— Не облегчает, нисколько не облегчает! — не уловила тонкости сугубо женского намека Мери О’Ннолен. — Вы еще не знаете, кто эта дама, в постели которой он оказался.

— Как видите, настаивать не решаюсь. В тайны грехопадения вашего мужа предпочитаю не вторгаться.

«Знала бы эта старая корова, что рядом, припав щекой к моему бедру, лежит мужчина, — улыбнулась про себя Валерия Удайт, — наверное, проглотила бы трубку, в которую слюнявит сейчас про свои страсти».

Она вновь прошлась ладонью по волосам лейтенанта и легонько, как бы невзначай, прислонила его голову так, чтобы мог дотянуться губами до самой тайной женской сокровенности.

— дело в том, что этой женщиной оказалась… адвокат Эллин Грей, — в то же мгновение ошарашила ее О’Ннолен.

— Кто-кто?! Мне не послышалось, вы назвали имя Эллин Грей?!

— Она, сучка, она! Адвокат Шеффилда. Кто бы мог предположить? Не успел развеяться пепел одного ее любовника, как уже стремится загнать на электрический стул другого.

— Это у нее получается. Но ваш муж… Он-то как оказался в ее объятиях? Адвокат и прокурор… Казалось бы, вечные антогонисты, вечное противостояние…

— Будто не знаете, как мужья оказываются в чужих постелях. Соблазнила, конечно. Но так, чтобы я обязательно узнала об этом.

— И зачем же ей это понадобилось?

— Вот я и хотела бы знать, зачем. Одно ясно, просто так эта дама ничего не делает. Где она ни появится — там смерть и разврат, разврат и смерть.

Краем глаза Валерия пронаблюдала, как, оставив в покое недоласканные прелести, лейтенант поднялся и нервно прошелся по комнате.

— И все же, почему вы решили позвонить именно мне?

— Я ведь уже сказала — потому что вы — редактор. И я не хочу, чтобы что-либо «такое» проникло на страницы газеты.

— Могли убедиться, что я не стремлюсь зарабатывать себе на хлеб информацией, порочащей джентльменов и леди острова.

— А расписанный вами скандал, связанный с похождениями налогового инспектора Вордса? — неожиданно выпалила О’Ннолен. Бестактность и крайняя невоспитанность этой бабенки давно стала одной из притч острова. И если в некоторых домах ее все еще терпели, то лишь потому, что не хотели портить отношения с заместителем прокурора.

— Можете считать это непростительной оплошностью. К тому же автором статьи была не я. И потом, следует ли считать Вордса джентльменом? Вечный вопрос старой доброй Англии.

— Все вы так мудрите после того, как окончательно затопчете человека в грязь. Вместо того чтобы помочь ему подняться.

— Специфика прессы.

— Плевать мне на вашу специфику, — становилась все более агрессивной О’Ннолен. — Вы ведь имеете кое-какое влияние на мисс Грей.

— Почему вы так решили?

— А почему вы решили, что решила я? Об этом половина Рейдер-Тауна знает. Коль уж вы вместе выезжаете за город, бываете у нее в гостях…

«Если эта корова уже знает, чем мы с Грей занимались в ее машине, на холме у руин замка, мне придется повеситься на телефонном шнуре. Или позаботиться о том, чтобы на нем повисла миссис О’Ннолен».

— То есть вы просите меня поговорить с мисс Грей?

— Да не просто поговорить, а поставить эту стерву на место. Пусть не думает, что ей все будет сходить с рук. Еще неизвестно, не замешана ли она во всех тех преступлениях, за которые Шеффилду — такому прекрасному писателю — пришлось превратиться в пепел. Возможно, Том всего лишь взял на себя вину за все те убийства, которые совершала она сама. Так и намекните ей, леди Удайт, что, мол, прокуратура еще не уверена, следует ли окончательно закрывать дело Шеффилда. И предложите поскорее убраться с острова. Здесь таких сволочей долго не терпят!

— Попытаюсь передать ей это дословно. Причем сделаю это с удовольствием.

— Сомневаюсь, что с удовольствием, — язвительно заметила мисс О’Ннолен, — но поверьте: в ваших интересах, чтобы я не поднимала скандала по поводу поведения мисс Грей. В ваших личных… интересах. Я все сказала, леди Удайт. Пока что — все! — И швырнула трубку.

«Жалобы и плаканье в грудь подруги незаметно перешли в откровенный шантаж, — объяснила сама себе Удайт. — Все переплелось в эту кошмарную ночь».

* * *

— Вы что-нибудь из всего этого поняли, лейтенант?

— Кое-что — да.

— Например?

— Не исключено, что сегодня ночью, или, точнее, вечером, произошло еще одно преступление, в котором прямо замешана Эллин Грей.

— О’Ннолен был у нее позапрошлой ночью.

— Будем исходить из этого.

— Соблазнение заместителя прокурора вы считаете уголовно наказуемым? — хихикнула Удайт. — Так ведь не он первый, кого Эллин умудрилась совратить за свое недолгое пребывание на рейдере.

— Меня интригует не сексуальность ее, а то, что в постели оказался не кто иной, как заместитель прокурора. Подозреваю, что этой ночью ей понадобилось стопроцентное алиби, в котором будет нуждаться теперь не только она сама, но и мистер О’Ннолен. А если уж заместитель прокурора не заинтересован, чтобы всплыл тот или иной факт, следователю нужно будет приложить адские усилия, дабы он все же всплыл и дабы улики не исчезли задолго до суда. Причем вместе со свидетелями и их показаниями.

— Допускаю.

— Что произошло две ночи назад? Кто-нибудь погиб? Исчез?

— Кажется, нет. Погодите, но ведь именно две ночи назад казнили Тома Шеффилда.

— То есть заместитель прокурора оказался в постели адвоката казненного, да к тому же сразу после казни.

— Точнее, на рассвете следующего дня. — Удайт так и не призналась Мери О’Ннолен, что вся история с «рыбалкой» мужа ей уже хорошо известна…

— Кстати, именно с того дня никто больше не видел на острове Грюна Эварда. Писателя, прибывшего на Рейдер, чтобы то ли просто повидаться с Шеффилдом, то ли набраться впечатлений для создания детектива.

— И можно предположить, что он исчез?! — просияло лицо незадачливого следователя. Он напомнил азартного шахматиста, сумевшего разгадать комбинацию противника.

— Похоже на это.

— А вы не могли бы выяснить поточнее?

— Могла бы, но не пожелаю. Вы — не тот человек, лейтенант Вольф, на которого полностью полагаются в схватках с такой убийцей, как Эллин Грей. Зная все то, что мне удалось узнать, я не уверена, что у вас хватит решительности продержаться в моем лагере хотя бы до следующей ночи. До постели Эллин Грей.

— Вы-то продержались… даже после ее постели, — незло парировал Вольф, не даря женщине ни одного карата надежды. — Почему же отказываете в подобном «подвиге» мне?

Чувствуя, что разговор слишком обострился, Валерия отправилась на кухню и, набросив на себя халат, долго возилась там, сочиняя немыслимый фруктово-шоколадный коктейль. Когда он уже был готов, Удайт отправила его в холодильник, а сама долго стояла у окна, всматриваясь в окаймленную жиденькими, неброскими огнями порта Рейдерскую бухту.

Валерия вдруг вспомнила, какими прекрасными казались ей выношенные когда-то вместе с Эллин грезы: отель «Приют вечности», ежегодные рейдерские конгрессы писателей Фриленда… И конечно же издательский дом леди Удайт, издающий по пять-шесть романов Эллин Грей в год, на скорбную зависть почитателей Агаты Кристи…

«А ведь, по существу, в этих грезах не было ничего нереального, — с грустью сказала себе Валерия, прислоняясь лбом к холодной бесчувственности стекла. — Надо было только решиться. Окончательно решиться. Но ты воспротивилась самой возможности быть втянутой в орбиту влияния этого чудовища в юбке. Тебя испугала перспектива оказаться вечной спутницей, сообщницей и рабыней этой жестокой в своей нежности и почти нежной в своей безжалостности фаталистки. Вот именно, фаталистки. Тебе всегда не хватало этого понятия для того, чтобы определить сущность явления, именуемого „авантюристка Эллин Грей“. Ибо все то, на что решается эта фаталистка, выходит далеко за пределы разумного риска обычной криминальной авантюристки».

— Раскаиваетесь в своей искренности, леди Удайт? — возник в проеме двери Герберт Вольф.

— Почему вы пришли к такому выводу?

— Синдром несвоевременной, чаще всего запоздалой, исповеди, хорошо знакомый любому следователю.

— Всего лишь с горечью размышляю о том, что на что променяла. Такая откровенность способна вписаться в определение вашего полицейского синдрома?

— В зависимости от того, к какому выводу вы пришли.

— К грустному.

— …Не забывая при этом, что порвать с преступницей Грей — значит, вернуться под защиту Закона?

— Хотелось бы знать, вы что, действительно чувствуете себя защищенным под защитой этого вашего Закона?

— По крайней мере, настолько, чтобы не позволять себе палить на улице из пистолета в каждого прохожего, чья рожа мне придется не по нраву. Грей же, не задумываясь, убирает со своей дороги каждого, кто посмеет — кому выпадет, так будет справедливее, — не подчиниться ее «сценарию бытия», право на который до нее позволил присвоить себе только Господь.

— А ведь иногда так хочется хоть несколько дней, хоть десять минут, отведенных тебе на дорогу от камеры смертников до электрического стула, почувствовать себя свободным и всемогущим. Вот только нам с вами этого не понять. Иначе мы не мечтали бы о том, чтобы отправить Грей в казематы «Рейдер-Форта».

Удайт извлекла из холодильника коктейли, и одну чашку подала Вольфу. Однако лейтенант не решился отпить из нее, пока первой не попробовала хозяйка.

— Если уж я решила бы позаботиться о яде, — успокоила его леди Удайт, — то его хватило бы на обе чашки. Только этим я, возможно, и отличаюсь от все той же Эллин Грей.