Несмотря на подпольное прошлое Красина и его высокие советские посты, в послереволюционной России он был известен в первую очередь как дипломат. Ему самому эта профессия нравилась больше других: он мог жить в любимой им Европе, наслаждаясь комфортом, и при этом работать на благо страны, налаживая ее отношения с недружелюбным «капиталистическим окружением». К тому же на дипломатической службе отлично пригодились его качества: отменные манеры, остроумие, чувство юмора, умение нравиться людям. Недаром западные политики и журналисты вспоминали его даже много лет спустя, отличая от всех других «советских», с кем имели дело.

На переговорах в Бресте он ничем себя не проявил (да и не пытался этого сделать), но в том же году впечатлил участников переговоров с Германией своим знанием страны и тем, что с ним охотно общались известные деятели — даже сам генерал Людендорф. После завершения переговоров он занимался государственной работой, но порой возвращался к дипломатии — например, в сентябре 1919 года возглавил советскую делегацию на переговорах о мире с Эстонией в Пскове. После изгнания из страны частей Красной армии эстонцы на правах победителей потребовали передать им в возмещение ущерба часть золотого запаса Российской империи. Красин быстро остудил их пыл, но вскоре отбыл в Петроград, которому угрожало наступление Юденича. Не исключено, что именно уверенная позиция советской делегации убедила эстонцев прекратить поддержку белого генерала, которому в итоге пришлось отступить. В декабре Красин прибыл в Тарту (Юрьев) и подготовил основные положения мирного договора с Эстонией, но в январе его отозвали в Москву ввиду тяжелого положения на железных дорогах (напомним, что он был тогда наркомом путей сообщения). Договор 2 февраля подписал заместитель наркома иностранных дел А. Иоффе — по нему обе стороны отказались от взаимных претензий и предоставили друг другу торговые привилегии; Эстония получила признание своей независимости, а в ответ стала первой европейской страной, признавшей Советскую Россию.

После возвращения Красина в Москву Ленин решил возложить на него куда более сложную дипломатическую задачу — добиться признания со стороны стран Антанты, которые с лета 1918 года осуществляли интервенцию на территории России. Хотя 14 января 1920 года они сняли морскую блокаду страны, торговать с ней никто на Западе не желал — в 1920 году объем российского экспорта составлял менее 1 % от уровня 1913 года. Позже Красин вспоминал, что 20-е годы прошли под флагом борьбы «за самые элементарные торговые права, за саму возможность продавать за рубежом советские товары в условиях полного отсутствия какого-либо их сбыта». Даже после отмены блокады страны Антанты отказывались торговать с Советским государством или зависимыми от него структурами — единственное исключение составлял негосударственный Всероссийский союз потребительских и кооперативных обществ (Центросоюз).

Либеральный британский премьер Дэвид Ллойд Джордж был настроен на налаживание связей с Россией, но на него давили союзники по коалиции — министр иностранных дел Дж. Керзон и военный министр У. Черчилль, настроенные резко антисоветски. Приходилось ему считаться и с союзной Францией, которая требовала «изоляции» России и активно поддерживала белую эмиграцию. Тем не менее в конце 1919 года Ллойд Джордж начал через своего представителя Джеймса О’Грейди переговоры с полпредом РСФСР в Эстонии М. Литвиновым под предлогом репатриации военнопленных. Об этом удалось договориться сравнительно быстро, после чего на повестку дня встал вопрос о возобновлении торговых отношений. Когда Лондон выразил готовность общаться только с Центросоюзом, в Москве срочно сменили некоммунистическое руководство этой организации и объявили о посылке на переговоры в Финляндию делегации «кооператоров» во главе с Красиным и Литвиновым.

^{Георгий Чичерин и Максим Литвинов}

«Папаше» Литвинову не дали британскую визу, поскольку в 1918 году он был выслан из страны за революционную пропаганду. Тогда 25 марта 1920 года в Хельсинки направили делегацию из 29 человек во главе с Красиным: они должны были заключить торговые соглашения со Скандинавскими странами, чтобы показать Англии тщетность попыток изоляции России. Поездка началась с приключений: финские власти, лишь недавно подавившие коммунистическое восстание, запретили участникам делегации выходить из поезда, приставив к ним вооруженную охрану. Однако это не помешало им провести в Выборге переговоры о восстановлении торговых отношений между двумя странами. Севшие в поезд представитель правительства Энкель и председатель экономической комиссии Игнациус попросили разрешения прислать в Петроград трех делегатов для выяснения на месте реальных возможностей налаживания товарообмена. Но предложение не было принято из-за того, что финны наотрез отказались принять у себя такое же количество российских делегатов.

^{Советская делегация на Генуэзской конференции. [Bibliothèque nationale de France]}

Тридцать первого марта делегация прибыла в Стокгольм, оттуда большая ее часть сразу же отправилась в Копенгаген. Красин на несколько дней остался в Швеции для переговоров с местными бизнесменами, 7 апреля последовал за коллегами в Данию, а потом полтора месяца курсировал между двумя странами. Прежде всего он был заинтересован в переговорах с посланцем Ллойд Джорджа Э. Ф. Уайсом, формально представлявшим Верховный экономический совет Антанты. Переговоры начались в тот же день в Копенгагене, куда уже прибыл Литвинов, пытавшийся взять на себя главную роль. В его телеграмме Наркоминделу 9 апреля сообщалось: «Вообще можно заметить у них стремление не заключать мира и продолжать нынешнее неопределенное положение». Такая позиция диктовалась отсутствием единства в лагере союзников: Франция выступала против восстановления отношений с Россией, Италия и Скандинавские страны были скорее за, Англия колебалась.

С. Либерман, входивший в состав советской делегации, вспоминал: «В Копенгагене между Литвиновым и Красиным обнаружились разногласия, которые соответствовали отмеченным выше различиям в „политической“ и „экономической“ ориентации. Красин был настроен более оппортунистически, согласен был на разного рода компромиссы, лишь бы получить право на въезд в Англию, Литвинов же хотел добиться от Англии принципиальных уступок в деле о визах для представителей Советского правительства. Уступчивость Красина была Литвинову не по душе; она, по его мнению, шла вразрез с основной политикой партии». Далее говорится, что Литвинов «в качестве стопроцентного большевика был приставлен своей партией к наркому Чичерину, которому коммунисты не могли простить ни его былого меньшевизма, ни его аристократического происхождения». Понятно, что буржуазные «спецы», составлявшие большинство делегации, предпочитали Красина Литвинову. Либерман описывает, как последний надел на один прием фрак с белым галстуком, не зная, что это униформа метрдотелей: «Красин подошел к нему и, не говоря ни слова, потянул его за злополучный белый галстук. Литвинов, смущенный, поднялся опять к себе. А наши спецы были горды, что их начальник Красин так хорошо знает этикет!»

Двадцать первого апреля Красин направил в Сан-Ремо, где заседал Верховный экономический совет Антанты, длинную телеграмму, попытавшись выяснить отношение союзников к возобновлению торговли с Россией. Он напомнил, что в январе совет предложил восстановить коммерческие связи с российскими кооперативами, и хотя, по мнению Красина, кооперативы не смогли бы справиться со всей государственной торговлей, Советское правительство согласилось временно предоставить Центросоюзу такое право «до окончательного решения вопроса». Далее Красин отмечал, что интервенция союзников и экономическая блокада Советской республики вызывают необходимость провести переговоры о заключении «формального соглашения», восстанавливающего торговые отношения между Антантой и Россией. В заключение он написал, что если решение об отмене блокады, принятое советом в январе, остается в силе, то советская делегация готова встретиться с представителями союзников.

В ожидании ответа, который пришел только через месяц, Красин подписал 23 апреля протокол о намерениях с датской фирмой, якобы представлявшей консорциум предприятий, о будущем открытии в Копенгагене клиринговой палаты для осуществления торговых операций с СССР. Если бы этот план осуществился, Дания могла бы стать перевалочным пунктом в торговле между Россией и Западом, однако, как вскоре выяснилось, фирма не представляла никого, кроме себя. Это было обычным явлением в те годы: на непаханой ниве торговли с Советами пытались нажиться прожектеры и откровенные жулики — как местные, так и эмигранты из России. Красина это не особенно расстроило: иллюзорную «клиринговую палату», как и соглашение со шведами, он пытался использовать для давления на союзников.

Время работало на него: в Копенгаген уже потянулись коммерсанты из разных стран Европы, в первую очередь из Англии, с заманчивыми предложениями. В мае к Красину явился представитель американской нефтяной компании «Стандард ойл» Дж. Томус, которого интересовала возможность получения из Баку нефти и нефтепродуктов. Красин считал целесообразным использовать заинтересованность американской компании в советской нефти не только потому, что можно было продать ее на хороших условиях, но и потому, что это открывало перспективу воздействия на американское правительство в целях признания РСФСР. В телеграмме Чичерину он назвал эти переговоры «имеющими серьезное значение ввиду явного желания „Стандард ойл“ подложить свинью Англии в этом деле».

Красину почти ежедневно приходилось вести переговоры, отличая при этом серьезных предпринимателей от аферистов, желавших поживиться на бедственном положении Советской России. Для этой цели он был бесспорно самым подготовленным среди членов делегации, о чем писала Р. Карпова: «Аппарат делегации был очень мал. Лишь немногие имели какой-то опыт в международной торговле. Не все достаточно хорошо знали иностранные языки. Все это непомерно затрудняло работу делегации. Несомненно, что в этот период работы делегации огромную роль сыграли личный опыт Л. Б. Красина, его широкая образованность, знание европейской экономической жизни, наконец, его широко известная репутация крупного инженера-специалиста, организатора, „делового человека“».

* * *

Выступая перед Верховным советом в Сан-Ремо 26 апреля, Ллойд Джордж подчеркнул, что не собирается признавать Советскую Россию или давать визу «красному агитатору» Литвинову, на чем настаивала советская делегация. Успокоив таким образом союзников, он продолжил свой курс на переговоры с Москвой и убедил французов согласиться участвовать во встрече с делегацией Центросоюза. С Литвиновым он действительно не собирался общаться, поскольку предпочитал вести дела с Красиным, которого считал реалистичным политиком и даже «небольшевиком». Тем временем Красин, учитывая, что «паровозная афера» Ю. Ломоносова закончилась провалом, заключил от имени Центросоюза контракт с эстонской компанией «Ревалис» на поставки в Россию 113 локомотивов производства США. Но для начала поставок фирма требовала предоплаты в размере 235 тысяч долларов, а таких денег, как сообщил Красин в письме в НКВТ 3 мая, у правительства не было: «золотая блокада» союзников лишала его возможности продать золото за границей. Он считал, что причиной этого является то, что Москва упрямо требовала от англичан дать визу Литвинову. «Дипломатия пожирает политику», — констатировал Леонид Борисович, который вряд ли расстроился бы, если бы не любимого им Папашу не пустили на переговоры.

Четырнадцатого мая он убедил шведов заключить торговое соглашение с Россией — второе после подписанного недавно с Эстонией и предполагающее открытие в обеих странах торговых представительств. В тот же день было подписано соглашение с шведской паровозостроительной компанией «Нюквист и Хольм» о поставке в Россию в течение шести лет тысячи локомотивов, причем, в отличие от договора с эстонцами, оплату за первую партию можно было внести не валютой, а сырьем. Восемнадцатого мая союзники ответили наконец на его телеграмму от 21 апреля, известив его, что представители стран Антанты готовы встретиться с советской делегацией, но только если в ней не будет Литвинова.

В ответной ноте Красин писал, что не понимает, почему союзники так ополчились на человека, который не был ни обвинен в чем-то, ни осужден, а лишь подозревался в политической пропаганде. Он предложил провести переговоры не в Великобритании, а в любой другой стране и согласился на неучастие в них Литвинова, обещая, что он останется в Скандинавии и будет связываться с коллегами по телеграфу. Это дало повод Ллойд Джорджу заявить, что советские представители пошли на уступки, и согласиться наконец на переговоры. Уже 19 мая британский посол в Копенгагене сообщил Красину, что премьер готов обсуждать с ним восстановление торговых отношений с Советской Россией. Красин прибыл в Лондон из Стокгольма 27 мая, привезя с собой семью, которая решила перебраться в Англию. В последний майский день он впервые встретился с Ллойд Джорджем, с которым после виделся еще трижды. На каждой встрече его сопровождал полпред в Эстонии Николай Клышко, игравший роль переводчика, поскольку Красин тогда еще не владел английским (по мнению ряда коллег, включая Соломона, Клышко был еще и соглядатаем, приставленным к Красину чекистами, и играл в его жизни роль «злого гения»).

На первой встрече премьер представил Красина хранителю печати Эндрю Бонар-Лоу и лорду Керзону, который приветствовал советских гостей, отвернувшись и заложив руки за спину. Только когда Ллойд Джордж слегка подтолкнул его со словами: «Будьте же джентльменом!» — Керзон нехотя протянул гостю руку. Накануне он потребовал, чтобы до подписания торгового соглашения были проведены переговоры о политическом урегулировании, на которых советские представители должны были согласиться прекратить коммунистическую пропаганду не только в самой Великобритании, но и на Востоке, а также гарантировать невмешательство РСФСР в дела Грузии, Армении и Бухары (все они, как известно, были вскоре заняты Красной армией). Лорда, полного сознания имперского величия Британии, не волновало, что Красин как глава экономического наркомата просто не имел полномочий заключать никакие политические соглашения.

Иной позиции придерживался председатель Торговой палаты Роберт Горн, который 26 мая представил кабинету меморандум, предлагающий возобновить торговлю с Россией, если она проявит себя как надежный партнер — и в первую очередь согласится выплатить дореволюционные долги и возместить конфискованную собственность британских граждан. Предвидя, что добиться согласия Москвы будет трудно, уступчивый лорд предложил начать торговлю сразу же, не дожидаясь заключения политических соглашений, а также разрешить торговать с Россией всем британским подданным. Но в итоге правительство предпочло точку зрения Керзона и решило сперва заключить политическое соглашение, а уже потом обсуждать вопросы торговли.

Красина это не огорчало — он видел, что Ллойд Джордж настроен договариваться, и надеялся, что этот хитрый политик сумеет переиграть консерваторов. Но международное положение не способствовало переговорам; премьер не мог отказаться от требований прекратить революционную пропаганду и признать дореволюционные долги, что, в свою очередь, было неприемлемо для Советского правительства. В апреле 1920 года Польша, вооруженная Францией и Англией, вторглась в советскую Украину, что британская пропаганда весьма искусно представила как нападение «кровожадных коммунистов» на молодое Польское государство. К тому же после первых успехов поляки были отброшены, и Красная армия действительно вторглась в пределы Польши. На встрече 31 мая Ллойд Джордж и Красин обсудили войну, и премьер заявил, что его правительство не поддерживает Польшу и не поставляет ей оружия, что было откровенной ложью.

Несмотря на то что переговоры откровенно буксовали, Красин понравился Ллойд Джорджу, назвавшему его «первым советским, с которым можно договариваться». Он быстро покорил и других англичан, включая журналистов, которые с тех пор повсюду преследовали его. Ему на руку играло то, что британцы всегда уважали деловитость, чувство юмора и безупречный вкус в одежде. Семен Либерман описывал его так: «Высокий, смуглый, с живыми и широкими жестами, он повсюду обращал на себя внимание. Аккуратно подстриженная бородка клином удлиняла его продолговатое лицо с высоким лбом и черными с проседью волосами, гладко причесанными на пробор. Когда он улыбался, обнажались прекрасные белые зубы, а ямочка на щеках углублялась, делая его лицо еще более привлекательным. В его умных, хитровато сверкавших глазах серьезность чередовалась с задорным весельем: посмотрев на Красина, можно было представить себе, что он, наверное, в детстве был шалуном и проказником. Он всегда был отлично одет, его галстук соответствовал цвету костюма и рубашки, и даже булавка в галстуке была воткнута как-то особенно ловко и щегольски». Лепившая его бюст скульптор Клэр Шеридан (позже она стала подругой жены и дочерей Красина) в августе 1920 года записала в дневник: «Он спокоен, искренен, горд, держит себя с достоинством, лишен тщеславия и самомнения, его анализ людей и вещей научен. У него прямой, немигающий взгляд, чувствительно вздрагивающие ноздри, пока не улыбнется, твердо сжатые губы, волевой подбородок».

Обаяние Красина испытали на себе не только Ллойд Джордж, но даже неуступчивый лорд Керзон, оценивший его ум и способности. Сотрудник британского МИД Д. Грегори писал, что «их тянуло друг к другу, между ними не было личной неприязни и ожесточения». Как ни странно, в Лондоне к Красину относились лучше, чем в Москве, где его откровенно недолюбливали не только Литвинов, но и сам нарком Чичерин. Об их отношениях

Т. О’Коннор пишет: «Значительные расхождения во взглядах и различия характеров должны были обусловить разногласия между ними… И все-таки, несмотря на разногласия, касающиеся, в частности, англо-советских торговых переговоров, Красин и Чичерин уважали друг друга за опыт, знания, самоотверженность и ответственность в работе. Чичерин признавал, что Красин имел больше авторитета, чем он, в британских политических кругах и лучше кого бы то ни было подходил для нормализации отношений с Англией».

Если бывший меньшевик Чичерин при всей официальной правоверности оставался далек от коммунистического фанатизма, то Литвинов не прекращал обличать Красина за «беспринципность» и «соглашательство». Он и некоторые другие члены делегации считали переговоры только ширмой для контрабанды в Англию революционных идей, Красин же не соглашался с этим и всерьез предлагал наладить взаимовыгодное сотрудничество двух стран. Как ни странно, его позицию поддержал Ленин; в 1920 году он уже осознал, что мировая революция, на которую еще надеялись многие, не состоится и Советской России, чтобы выжить, нужно наладить хоть какие-то отношения с капиталистическим миром. А заодно попытаться расколоть единый антисоветский фронт западных держав, ссоря их между собой. Эту позицию в конце концов поддержал и Чичерин, хотя в первое время он тоже требовал от Красина максимальной жесткости на переговорах. В депеше советскому представителю от 6 июня он предупреждал, что Ллойд Джордж попытается «загипнотизировать» его, чтобы добиться своих целей без какой-то компенсации, «что есть чистое мошенничество».

На английских участников переговоров давили не меньше, чем на советских, — в основном этим занималась консервативная пресса, уверявшая, что советские делегаты приехали в Англию разжигать беспорядки и расшатывать Британскую империю. Консерваторы устно и письменно заявляли, что экономика России разрушена, торговать ей нечем и всякое налаживание экономических отношений будет поддержкой «кровавого» большевистского режима и изменой союзническому долгу. Лейбористские газеты и профсоюзы, напротив, всячески приветствовали контакты с Советской Россией. Лейборист О’Грейди, выступая в парламенте 7 июля, заявил, что торговые палаты Лондона и других крупных городов, если бы власти интересовались их мнением, большинством голосов одобрили бы возобновление торговли с Россией.

* * *

Второй раз Красин встретился с британским премьером 7 июня. На встрече он пообещал — правда, в самых расплывчатых выражениях — прекратить пропаганду революционных идей на Востоке, если Британия откажется от недружественных действий в отношении России. А 9 июня советская торговая делегация учредила акционерную торговую компанию «Аркос», единственным держателем акций которой стал НКВТ. Ее создали не для самих торговых операций, а для контроля за ними и регулирования коммерческой деятельности. В последующие несколько лет через «Аркос» оформлялись все англо-российские торговые сделки.

Инициатива учреждения «Аркоса» целиком принадлежала Красину, который 19 мая в письме в Наркомвнешторг, копии которого были посланы Ленину и Чичерину, изложил свое мнение по данному вопросу: «Единственно надежным способом в настоящее время надо признать учреждение в каждой стране одного, а еще лучше нескольких акционерных обществ с обеспечением за нами абсолютного большинства акций и с назначением в управление этими предприятиями наших доверенных людей, коим должно принадлежать ведение всего дела». Через такие акционерные общества Красин считал возможным не только организовать экспорт в Англию советских товаров и импорт британских, но и привлечь к этому торговый флот РСФСР, что стало бы стимулом к его восстановлению и развитию.

^{Красин с младшей дочкой Тамарой. [Семейный архив К. Тарасова]}

«Аркос» начал работать после юридического оформления летом 1921 года. Компания имела свой офис в самом центре лондонского Сити и собственный банк — «Arcos Banking Corporation Ltd» с уставным капиталом 700 тысяч фунтов стерлингов. Во главе ее Красин постарался поставить близких к нему людей; председателем правления был назначен его земляк из Сибири Александр Квятковский, знакомый ему еще по студенческому движению 1890-х годов. Одним из директоров компании стал Георгий Соломон, которому Красин протежировал с тех самых пор, как они оба пошли на службу к большевикам. В 1918 году по его протекции Соломон получил должность советского консула в Гамбурге, где вскоре начались беспорядки. Красин писал жене: «А Жоржик-то наш остался в революционном Гамбурге, и немецкое правительство не могло его выставить. Еще, чего доброго, окажется там губернатором или президентом». В итоге его все-таки выслали в Россию, где вскоре он стал замом Красина в Наркомторгпроме, хотя многие возражали против этого назначения. Не любивший Соломона В. Воровский писал Ленину: «Фактически Комиссариатом руководит Г. А. Соломон (увы, не мудрый!), человек, во-1-х, не наш, во-2-х, очень мало смыслящий в деле, в 3-х, болтун и обезьяна… К сожалению, Леонид Борисович питает слабость к Соломону и защищает его от нападок. Но это патологическое явление психики Леонида». В марте 1920 года Красин был вынужден отправить своего друга в торгпредство в Эстонию, где тот тоже не прижился, а в следующем году перевел его в «Аркос».

Следующая встреча Красина с Ллойд Джорджем состоялась 16 июня 1920 года, после того как Красная армия перешла в наступление на польском фронте. Некоторые горячие головы в руководстве партии уже мечтали о захвате Польши и дальнейшем продвижении в Европу («Даешь Варшаву — дай Берлин», — пелось в популярной тогда песне). В этих условиях желание договориться с большевиками усилилось, и накануне встречи Красина известили, что Англия прекращает всякую поддержку Русской армии Врангеля в Крыму. Красин на переговорах отметил, что французы, союзники англичан, все равно помогают как Врангелю, так и Польше, и предложил английскому правительству оказать на них давление. В целом, как и раньше, его тон был примирительно-деловым. Он даже намекнул на возможность того, что Россия признает дореволюционные долги, но только британским частным лицам, а не правительству, а в Англии (в отличие от Франции) доля таких долгов была весьма невелика.

Несмотря на успокаивающие речи Красина, Ллойд Джордж читал перехваченные британской разведкой инструкции Чичерина и знал, что Москва не отказалась от жесткой линии. На последней встрече с премьером 29 июня советский представитель зачитал ему продиктованный из центра меморандум, в котором содержались те же политические обвинения, с которых начинались переговоры. В ответ Ллойд Джордж выдвинул ультиматум: в недельный срок ответить, готова ли Советская Россия выполнить английские условия, чтобы добиться торгового соглашения. Тридцатого июня Красин на британском эсминце отбыл в Таллин, откуда направился в Москву. Получив «добро» от Ленина и его соратников, он 7 июля уведомил правительство Великобритании, что его условия приняты.

^{Встреча Красина в Париже 4 декабря 1924 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Однако сторонники жесткой линии были сильны не только в Москве. Уже 11 июля британский кабинет потребовал от советских властей немедленно прекратить огонь и прислать представителей на мирную конференцию, которая должна состояться в Лондоне. «На публику» Кремль ответил, что готов вести с поляками только прямые переговоры, но 23 июля Чичерин телеграммой известил Керзона о согласии РСФСР участвовать в конференции. Гнев союзников вызвала новость о том, что еще в начале 1920 года Россия и веймарская Германия негласно обменялись дипломатическими представителями, а 7 июля официально восстановили отношения. Возникли подозрения, что две страны, бывшие тогда «изгоями» на международной арене, собираются вступить в союз против Антанты и даже вместе напасть на Польшу и поделить ее, как это уже было в XVIII веке.

Пока война продолжалась, в Москве готовили делегацию для продолжения торговых переговоров. Возглавить ее вызвался член Политбюро Лев Каменев, желавший придать переговорам «агитационный характер». В записке, направленной 22 июля в НКВТ, Красин выразил несогласие с назначением Каменева, поскольку англичане, без сомнения, сочтут это отходом от конструктивного диалога и продолжением линии Кремля на разжигание революции на Западе. Тогда же он сказал своему пасынку Владимиру, что «без торговых соглашений с Европой Россия будет голодать, что бы там ни говорили некоторые наши полоумные товарищи». По воспоминаниям Г. Соломона, Красин при нем звонил Ленину, убеждая не назначать Каменева главой делегации, но тот, «виляя лисьим хвостом», убеждал его не злить партийных ортодоксов. Когда же Красин пригрозил своим неучастием в переговорах, вождь «холодно и официально» от лица Политбюро приказал ему отправиться в Англию. Закончив разговор, Красин, по словам Соломона, дал волю гневу: «Черт с ними, с этими мерзавцами! Никуда я не поеду… перевалю за границу… слава Богу, в Европе меня знают… двери у „Сименс и Шуккерт“ всегда для меня открыты… я им покажу!.. Ленин увидит, что со мной шутки плохи!»

Однако 26 июля он, успокоившись, все-таки выехал в Англию — Соломон оправдывал это тем, что «все его близкие, которых он очень любил, были (за исключением жены и детей) в советской России, и он, как сам мне потом говорил, не сомневался, что, если бы он отошел от советской власти, Ленин выместил бы зло на них». Советская делегация прибыла в Лондон 1 августа, а 4-го Каменев и Красин встретились с Ллойд Джорджем. Англичанам сразу бросились в глаза их взаимная неприязнь и недоверие; историк Беатрис Уэбб писала: «По тому, как они переглядывались, или даже по тому, как Каменев смотрел на Красина, я поняла, что симпатии друг к другу они не испытывают, хотя подыгрывают один другому мастерски. Каменев явно выступал в роли хозяина, политического босса; Красин — ученого и специалиста, который, по крайней мере внешне, должен подчиняться боссу».

Советских представителей, считавших, что дело идет к заключению торгового соглашения, ждал неприятный сюрприз. Подчиняясь давлению консервативных кругов, Ллойд Джордж заявил им, что переговоры о соглашении прекращаются из-за наступления Красной армии в Польше. Он оповестил, что Англия, выполняя свои союзнические обязательства, возобновляет морскую блокаду РСФСР и начинает поставки оружия и снаряжения польской армии. Всем банкам и частным фирмам была дана строжайшая инструкция воздерживаться от каких бы то ни было дел с советской торговой делегацией. Ходили упорные слухи о готовящейся интервенции союзных держав против России. Советские историки утверждали, что ее сорвали антивоенные выступления британских рабочих (кстати, именно в те дни была создана Коммунистическая партия Великобритании). Но более действенным оказалось решение открывшейся 13 августа общенациональной конференции лейбористской партии и тред-юнионов. Конференция потребовала от правительства обеспечить мир с Советской Россией, признать ее правительство и установить с ней взаимовыгодные торговые отношения. Указывая на это консерваторам, Ллойд Джордж с облегчением сбавил накал воинственной риторики и 16 августа заявил, что его правительство не допустит войны с Россией.

^{Красин в Париже. 1924 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Пока остальные участники переговоров нервничали в ожидании войны, Красин как ни в чем не бывало вел переговоры о торговле. Седьмого августа он встретился с французским экономическим представителем и сообщил, что Советская Россия готова выплатить (в будущем) часть довоенных долгов в обмен на выдачу (сейчас) кредита в 1 млн. фунтов стерлингов; ничтожность этой суммы говорит о том, в каком отчаянном положении находилась тогда экономика страны. Французы отказались, не желая завязывать никаких отношений с большевиками. Англичане оказались более сговорчивыми — 14 августа Красин подписал с компанией «Джеймс Сегор» контракт на вывоз из России фанеры и других пиломатериалов.

^{Красин открывает павильон СССР на выставке в Париже. [Bibliothèque nationale de France]}

Тем временем польские войска нанесли Красной армии поражение на подступах к Варшаве и погнали ее назад к границе. Это «чудо на Висле» ослабило советские позиции на переговорах, как и скандал, разыгравшийся по вине Каменева. Он привез в дипломатическом багаже бриллианты и другие драгоценности стоимостью 40 тысяч фунтов, которые были проданы по уже описанной схеме, а деньги переданы лейбористской газете «Геральд трибюн» и левому «Союзу действия», выступавшему за примирение с Советской Россией. Британское МВД открыло через своих агентов факт передачи денег и 19 августа сообщило о нем в газеты. Красин боялся, что делегацию вышлют из Лондона, но Ллойд Джордж не хотел отказываться от выгодного торгового соглашения. К счастью, Каменев, уставший от оскорблений в британской прессе, 11 сентября вернулся домой, и ЦК РКП(б) уполномочил Красина вести переговоры дальше.

^{Встреча Красина с персидским послом Самад-ханом в Париже в 1925 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Высылки не случилось, но про советских представителей будто забыли. Красин 16 сентября запросил Москву, имеет ли смысл вести переговоры дальше. «Снова мы стоим перед вопросом, как реагировать на затягивание соглашения, — сообщал он Чичерину. — Возможно либо поставить ультиматум и уехать из Англии в случае отклонения, либо ждать неопределенно долго, стараясь возбуждать путем отдельных сделок жадность Сити к нашему золоту и косвенным давлением Сити влиять на правительство». Этот вопрос обсуждался 20 сентября 1920 года на заседании пленума ЦК РКП(б), который решил оставить делегацию в Лондоне. Однако поведение англичан становилось все более недружелюбным: 5 октября Красин писал Чичерину: «Форин офисом производится на нас сильнейшее давление в смысле признания долгов прежнего правительства, также возвращения английским подданным убытков вследствие национализации промышленности… Черчилль, Керзон противодействуют всякому соглашению. Ллойд Джордж не заинтересован в немедленном его заключении и предпочитает выжидать развязки на фронтах». Вдобавок первая же партия фанеры, вывезенная из России фирмой «Джеймс Сегор», была 30 октября арестована по запросу бывших владельцев Старо-Русского фанерного завода — на ней были найдены клейма этого предприятия.

В письмах в Москву Красин советовал не реагировать на провокации и ждать. Такая тактика принесла свои плоды: 12 октября советские власти заключили перемирие с Польшей, а в ноябре разбили армию Врангеля и взяли под контроль всю европейскую часть страны. Поверив в стабильность правительства большевиков, европейские страны, в первую очередь Германия, наращивали сотрудничество с ним, давая пример Англии. Красин 17 ноября телеграфировал в Наркоминдел: «Ллойд Джордж дает нам неофициально знать, что торговый договор будет подписан на следующей неделе». Тогда же он сообщал: «В отношении торговли общее положение с каждым днем становится все более благоприятным, число фирм, соглашающихся принять золото, увеличивается… Золотая блокада близка к окончательному прорыву».

Предварительный вариант торгового соглашения Красин получил 29 ноября, но его не устроили несколько пунктов — например, необходимость продавать советское золото исключительно Банку Англии, который давал меньшую цену, чем частные торговцы. Вдобавок англичане снова добавили в текст обязательства Москвы уплатить британским подданным компенсацию за потерянное имущество и прекратить революционную пропаганду на Востоке. Тем не менее он счел договор в целом приемлемым и готовым для подписания при условии некоторых доработок. Чичерина такой вывод решительно не устроил: он требовал полной переделки документа и даже советовал Красину покинуть Лондон, чтобы сделать англичан сговорчивее.

Политбюро обсудило проект договора 4 декабря и также потребовало доработать его, но согласилось с Красиным в том, что настаивать на выполнении всех советских условий и со скандалом покидать переговоры по меньшей мере неконструктивно. Снова начались долгие и нудные обсуждения пунктов договора, но 21 декабря Ллойд Джордж пригласил Красина к себе и объявил о смягчении британских позиций: он уже не требовал немедленной выплаты компенсации, а в ответ на прекращение советской пропаганды обещал прекратить вмешательство Англии в советские дела. На переговорах с Горном Красин добился гарантий безопасного хранения и свободной продажи российского золота в Англии и 11 января 1921 года с доработанным проектом соглашения отбыл в Москву. Посетив по пути Берлин, Стокгольм и Таллин, он везде убеждал власти этих стран, что РСФСР вот-вот подпишет торговое соглашение с Англией и они должны наращивать двустороннюю торговлю, чтобы не отстать.

Прибыв в Москву 26 января, он сразу же попал на пленум ЦК, посвященный в том числе и заключению торгового соглашения. При поддержке Ленина Красин добился согласия на подписание договора при внесении некоторых несущественных поправок, и даже Чичерин был вынужден послать Керзону телеграмму с поддержкой этого решения. Красин вернулся в Лондон с советскими поправками 4 марта, но тут противники договора решили пойти ва-банк. Узнав о начавшемся в Кронштадте восстании моряков, они через газеты распустили слухи о том, что Петроград и Москва охвачены беспорядками и большевистская власть вот-вот падет. 8 марта эту информацию официально подтвердил Форин офис.

Красину пришлось срочно выступить с опровержением; он заявил окружившим его в фойе журналистам: «В Петрограде и Москве все спокойно. Ленин работает в Кремле, над которым по-прежнему развевается красный флаг. Мятеж, поднятый белогвардейскими офицерами в Кронштадте, будет ликвидирован в ближайшие дни, если не в ближайшие часы». Ему матросское восстание скорее помогло: решив, что кремлевским руководителям сейчас не до этого, дипломат самовольно убрал из текста не устраивающие англичан поправки, оставив только одну — что Лондон обязуется прекратить антисоветскую деятельность в граничащих с Россией государствах, входивших прежде в ее состав. Имелась в виду прежде всего Польша, где британская разведка поддерживала антисоветские формирования того же Савинкова и других.

Четырнадцатого марта Ллойд Джордж собрал правительство для обсуждения договора, сообщив им о поправках Красина, и они согласились на подписание — все, кроме Керзона, вместо которого документ 16 марта подписал лорд Горн. Об изменениях, внесенных в текст договора, Красин сообщил только после подписания, когда действовал принцип «победителей не судят». А он был именно победителем — заключение договора с ведущей державой Запада означало, что Советская Россия вернулась в мировую политику и с ней отныне придется считаться всем. Он увидел это воочию по пути домой, когда представители германского правительства торопили его с заключением торгового соглашения: его готовый проект принесли буквально к поезду, и Красин в апреле отвез его в Москву. Уже потом он узнал, что тогда же сотрудник советского НКИД Виктор Копп вел тайные переговоры о военном сотрудничестве России и Германии, которой Версальский мир запретил иметь армию.

После подписания англо-советского соглашения Красин получил статус торгпреда в Англии, хотя бывал там редко, продолжая выполнять обязанности наркома внешней торговли. Фактически он был послом, хоть и не имевшим дипломатического статуса, поскольку отношения между двумя странами еще не были восстановлены. Осень 1921 года он провел в Берлине, где лечился и отдыхал от напряженных переговоров

(а заодно познакомился с Тамарой Миклашевской). За это время он не раз обращался к английскому правительству с призывом признать Советскую Россию де-юре и созвать международную конференцию для урегулирования ее отношений с другими странами.

Заключение торгового соглашения с Англией, как и рассчитывал Красин, подало пример многим другим странам. Когда по пути из Москвы в Лондон в конце февраля 1921 года он остановился в Берлине и имел там ряд деловых встреч, у него сложилось впечатление, что «до завершения лондонских переговоров немцы, пожалуй, не пойдут ни на что определенное». Так оно и случилось: 6 мая между Советской Россией и Германией было подписано временное торговое соглашение. Оно во многом повторяло условия англо-советского соглашения, но имело одно важное преимущество: в отличие от Англии и других стран, где еще работали дипмиссии старой России, Германия признала полпредство РСФСР в Берлине единственным законным российским представительством. Это тоже было прецедентом, позволившим требовать от европейских стран того же, а заодно и передачи советским дипломатам посольских зданий и другой российской собственности за рубежом.

Год англо-советского соглашения оказался прорывным — к концу его Советская Россия уже имела торговые соглашения со Швецией, Англией, Норвегией, Германией, Австрией и Италией и торговые представительства в Турции, Персии и Китае. Это привело к значительному росту торговли: если в 1920 году советский импорт составлял 5223 тысячи пудов товаров (0,5 % от уровня 1913 года), а экспорт — 655 тысяч пудов, то в 1921-м эти цифры выросли соответственно до 55 304 и 12 976 тысяч пудов. Из ведущих капиталистических стран в стороне от торговли с Советской Россией оставались только Соединенные Штаты Америки и Франция, но и в отношениях с этими странами произошли подвижки. 23 марта Красин сообщил в Наркоминдел: «Меня посетил французский депутат Галтос, владелец французского телеграфного агентства, радио, участник других предприятий, приятель Бриана (тогдашний премьер-министр Аристид Бриан. — В. Э.). Разговор касался возобновления торговли. Французская торговля и промышленность переживают неслыханный кризис… Во Франции, по словам Галтоса… начинает складываться убеждение о возможности дел с Советской Россией. Мое подробное осведомление о концессиях на нефтерайон также очень заинтересовало. Как будто французский лед начинает поддаваться. На будущей неделе продолжение разговоров». Впрочем, продолжения тогда не последовало, как и визита Красина в США, который он планировал весь 1921 год и идею которого решительно отвергло американское правительство.

* * *

В Лондоне и других европейских столицах Красин занимался не только переговорами — он встречался с русскими эмигрантами, пытаясь убедить их вернуться на родину или просто убеждая, что Советская Россия готова с ними сотрудничать. Например, 8 октября 1921 года в Берлине он пригласил в гости Федора Шаляпина, которому в свое время помог выехать за рубеж. В приглашении говорилось: «Дорогой Федор Иванович! Моя жена и я были бы рады видеть Вас у нас 10-го октября к обеду в 6 часов вечера. Будут Нансен с женой и еще один, два из наших друзей. О Вашем согласии не откажите сообщить по телефону, дабы я мог своевременно прислать за Вами машину. Преданный Вам Л. Красин». Шаляпин и позже встречался с Красиным, которого знал еще до революции и общался с ним вполне дружески.

Среди зарубежных контактов Красина были и тайные — например, летом 1921-го он провел в Париже переговоры с бывшим деловым партнером А. И. Путиловым, который в эмиграции продолжал возглавлять Русско-Азиатский банк. Введение нэпа оживило надежды старого банкира на возрождение деловых контактов с родиной. С Красиным они говорили о возможности создания советско-французского эмиссионного банка для помощи Советской России. Осторожный Путилов быстро понял, что из этой затеи ничего не выйдет, и свернул переговоры, но они все равно вышли ему боком. Уже в 1926 году эмигрантская пресса узнала о том, что он вел переговоры с Советской Россией, и устроила скандал, после которого банкир был смещен с поста председателя правления.

Еще более драматические последствия имели переговоры Красина с Борисом Савинковым, одним из лидеров антисоветской эмиграции, — они состоялись в лондонском торгпредстве 10 декабря того же 1921 года. Много лет детали этой встречи были неизвестны, но их пытались восстановить советские беллетристы — например, Василий Ардаматский в романе «Возмездие». Он описывал, как Красин с большевистской прямотой отчеканил: «Учитывая полную бесперспективность вашей борьбы с Советской властью, соответствующие советские органы предлагают вам сложить оружие, объявить полную капитуляцию перед Советской республикой и явиться с повинной на Родину». Далее автор поясняет: «Он уже видел, что из этой встречи ничего не вышло. Но он не собирался уговаривать Савинкова сдаваться, это было бы унизительно для страны, которую он представлял». Понятно, что после такого обращения Савинков, человек весьма гордый, молча вышел из кабинета с лицом, «искаженным гримасой ярости».

Ардаматский и другие авторы уверяли, что Савинков к тому времени разочаровался в борьбе против большевиков и искал через Красина пути к примирению с ними. Иные причины встречи изложены в изданном в 2001 году сборнике документов «Борис Савинков на Лубянке». В предисловии к нему со ссылкой на протоколы допросов Савинкова утверждается, что он через своего друга, британского разведчика Сиднея Рейли, пытался добиться встречи с премьером Ллойд Джорджем, чтобы убедить его не идти на соглашение с Советской Россией. Рейли свел его с военным министром Черчиллем, который обещал устроить встречу, но поставил условие — сперва Савинков должен встретиться с Красиным, который (внимание!) «неоднократно высказывал англичанам такую просьбу». Обстоятельства встречи в документе переданы так: «При условии прекращения антисоветской деятельности, говорил Красин, Савинков сможет поступить на любую службу в представительства Наркомата иностранных дел РСФСР за границей, после чего мог бы использовать свой вес, влияние и связи на благо Родины, помочь ей получить у Англии заем в 10 миллионов фунтов стерлингов золотом, так необходимый для восстановления экономики его страны. Савинков на предложения Красина ответил, что он готов прекратить свою борьбу и начать работать на благо России, если большевики немедленно проведут в жизнь следующие три условия: 1. передадут верховную власть в России свободно избранным Советам; 2. ликвидируют ВЧК; 3. признают принцип мелкой частной земельной собственности».

Савинков, конечно, понимал, что Красин не уполномочен обсуждать эти вопросы, поэтому просил сообщить о них в Москву. Советский представитель повел себя совсем не так, как у Ардаматского: он вполне мирно пообещал обсудить предложения «злейшего врага трудящихся», как аттестовали Савинкова советские газеты, и уверил, что они могут найти компромисс. Уже на другой день Савинкова принял Ллойд Джордж, пообещавший ему, что он будет говорить с большевиками, однако «ни одного фунта стерлингов они не получат». От дальнейших контактов с Савинковым премьер уклонился, похоже, предпочтя ему Красина, в котором британские аналитики того времени видели представителя «либерального» крыла в большевистском руководстве.

Тот же Рейли в августе 1921-го представил правительству Великобритании меморандум, где предлагал добиваться создания в России нового правительства из эмигрантов (включая, конечно же, Савинкова) и «мягких» большевиков вроде Красина и Рыкова. После этого Рейли некоторое время обсуждал с Красиным (возможно, и во время личных встреч) свою идею «международного консорциума» для восстановления российской экономики, в котором сам Рейли видел предлог для «мирной интервенции». Этот план провалился, но разведчик еще долго связывал с Красиным свои надежды — 18 февраля 1924 года он писал Савинкову: «Образуется вторая оппозиционная группа т. н. экономистов. Она старается сделать Красина своим лидером. Она готова пожертвовать многими крайними коммунистическими принципами и войти в соглашение с умеренными партиями».

Эти слухи, активно обсуждавшиеся в эмигрантской среде, были, мягко говоря, далеки от реальности. Хотя Красин в частных разговорах и письмах продолжал весьма критически отзываться о руководстве партии, он по-прежнему не собирался создавать какие-то фракции и тем более бороться за власть. Затевая переговоры с Савинковым и Рейли, он вовсе не планировал какое-то сотрудничество с ними: их тайные контакты были заранее обречены на неудачу, но, возможно, спасли Красину жизнь. Это случилось в начале 1922 года, когда созданный русскими эмигрантами Российский торгово-промышленный и финансовый союз (Торгпром) предложил Савинкову организовать покушение на советских участников Генуэзской конференции, заплатив ему в качестве аванса 70 тысяч франков. Узнав, что вместо первоначально анонсированных Ленина и Троцкого делегацию возглавят Чичерин и Красин, Савинков и примкнувший к нему Рейли отказались от теракта, ограничившись слежкой за делегатами.

^{Красин с Тамарой Миклашевской, сестрой Софьей и другими родственниками на пикнике на реке Истре. 1923 г. [Семейный архив К. Тарасова]}

Как известно, в ходе проведенной в 1924 году советской разведкой операции «Трест» Савинков был арестован и погиб в тюрьме (по официальной версии — покончил с собой), а Рейли — тоже по официальной версии — застрелили на границе при попытке проникнуть в Союз. Вероятно, Красин уже в 1921-м был участником тайной игры чекистов, имевшей целью завлечь их обоих в объятия ГПУ. В этом не сомневался тот же Черчилль, писавший: «После двух лет тайных переговоров они заманили Савинкова обратно в Россию. Одно время посредником в этих переговорах был Красин, но он был далеко не единственным». Вряд ли можно предполагать, что дипломат — особенно при его сложных отношениях с ведомством Дзержинского — постоянно участвовал в сложной шпионской игре, но и тогда, и потом он, без сомнения, выполнял за рубежом отдельные поручения чекистов: отказываться от них уже тогда не осмеливались даже деятели такого ранга.

* * *

Идея международной конференции по восстановлению России, вброшенная Красиным, нашла отклик в руководстве НКИД, и в конце 1921 года Чичерин официально предложил ее европейским державам. В январе Верховный экономический совет Антанты поддержал это предложение и решил провести конференцию в начале марта в Генуе. В преддверии ее в Каннах были приняты несколько резолюций, разрешавших признать Советскую Россию и предоставить ей кредиты только после ее согласия уплатить огромные долги — 18 млрд. золотых рублей. Но и при таких заведомо невыполнимых требованиях советская делегация отправилась на конференцию, хотя возглавил ее не Ленин, как планировалось первоначально, а Чичерин. В состав делегации вошли главные фигуры советской дипломатии: Красин, Литвинов, Иоффе, Воровский, а также другие делегаты, включая рабочего-революционера Тимофея Сапронова, который на заседаниях откровенно скучал, мало что понимая.

Перед отъездом из Лондона в Геную Красин 10 февраля встретился с Ллойд Джорджем и заявил ему, что Каннские резолюции неприемлемы, поскольку накладывают на РСФСР односторонние обязательства еще до начала переговоров. Ленин лично наставлял членов делегации, что им следует делать: во-первых, заявить, что Советское правительство ни под каким видом не вернет иностранцам национализированные предприятия и другую собственность, во-вторых, привлечь на свою сторону общественное мнение Запада, пропагандируя в выступлениях свою точку зрения на события в мире. Что касается возврата долгов, то в этом вопросе вождь, как обычно, рекомендовал «торговаться до последнего». Конференцию отложили до середины апреля, что Красин использовал для подготовки договора с Германией, рассчитывая, что он подтолкнет другие страны, в том числе Англию, восстановить полноценные отношения с Россией.

^{Красин с семьей в Лондоне. 1921 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Советская делегация прибыла в Геную 6 апреля, а 10-го там открылась конференция, в которой приняли участие представители 34 государств. «Русский вопрос» был главным из тех, что рассматривали участники, заседавшие в четырех комиссиях. Красин не сыграл заметной роли на конференции, хотя и участвовал в дискуссиях по экономическим и политическим вопросам, защищая советскую монополию на внешнюю торговлю от критики западных делегатов. По словам Чичерина, сообщавшего Ленину телеграммой о ходе конференции, Красин предложил, чтобы РСФСР взяла на себя выплату довоенных долгов России без учета процентов, что составляло около 8 млрд. рублей золотом. Он также якобы предложил выплатить единовременную компенсацию в размере 3–4 млрд. рублей иностранцам, чья собственность была национализирована в России. Чичерин также докладывал, что Красин со своей стороны потребовал от Антанты дипломатического признания Советского правительства и официального обязательства содействовать России в получении кредитов. От себя наркоминдел добавил, что союзники станут обсуждать проблему кредитов только после того, как РСФСР согласится компенсировать убытки иностранным собственникам.

В ответной телеграмме 30 апреля Ленин потребовал от Чичерина «даже не заикаться» о советских финансовых обязательствах в беседах с представителями союзных держав, не боясь возможного срыва конференции, потому что самым выгодным было бы проведение еще одной конференции через пару месяцев — за это время процесс признания Советской России обещал значительно продвинуться. Завершалось ленинское послание словами: «Личное мнение товарища Красина показывает, что его политика неправильна и недопустима». Выполняя ленинские указания, советская делегация выдвинула встречные, столь же невыполнимые условия: компенсировать ущерб, причиненный иностранной интервенцией в годы Гражданской войны (39 млрд. рублей), обеспечить широкое экономическое сотрудничество на основе долгосрочных западных кредитов и принять советскую программу всеобщего сокращения вооружений, о которой на конференции вообще услышали впервые.

Главным результатом конференции стал советско-германский договор, подписанный делегациями двух стран 16 апреля 1922 года в городке Рапалло близ Генуи (немцы в шутку прозвали его «пижамным», поскольку договорились о его заключении только глубокой ночью). Он полностью восстановил дипломатические отношения между обеими странами и объявил, что они взаимно отказываются от возмещения военных расходов и убытков, причиненных их гражданам революционными событиями. Немецкие претензии составляли 378 млн. золотых рублей, но главное было в том, что их списание давало прецедент другим государствам, которые упрямо пытались получить с России долги. Договор предусматривал развитие взаимных торговых, хозяйственных и правовых отношений на равноправной основе. Германия, первой из крупных европейских стран официально признавшая Советскую Россию, была заинтересована в получении российского сырья и российском рынке для сбыта своей продукции. Кроме этого, она надеялась на помощь Москвы в противостоянии со странами Антанты, которые навязали ей тяжелейшие условия мира и всячески старались ограничить ее восстановление.

Рапалльский договор стал полной неожиданностью для других участников, от лица которых Ллойд Джордж пригрозил изгнать Германию с конференции. Тогда Чичерин твердо заявил, что в этом случае советская делегация тоже уйдет. В итоге заседания продолжились в комиссиях — финансовой, кредитной и других, — где стороны упрямо продолжали гнуть свою линию. На выручку России неожиданно пришли представители американского бизнеса, прежде всего крупный банкир Фрэнк Артур Вандерлип. Приехав в Геную, он заявил в интервью: «Прежде чем у нищего что-то отнять, надо это что-то ему дать». И тут же расшифровал: прежде чем выдвигать претензии к России, Запад должен поспособствовать восстановлению ее экономики, что, собственно, и предлагали сделать советские делегаты. После этого участники конференции выразили готовность предоставить Москве кредиты до признания ею долгов. Назывались даже конкретные суммы: Англия обещала дать 11 млн. фунтов, Япония — 8 млн. иен и т. д.

Первого мая советская делегация на радостях устроила праздничный прием, где Чичерин играл на рояле, а Литвинов с грузинским большевиком Мдивани устроили борцовский поединок. Красин с юмором рассказал по-французски о своих попытках добиться признания Советской власти на Западе. Европейцы вежливо хлопали, а наутро вручили московским гостям новый меморандум Антанты с тем же условием: признать все долги и вернуть национализированные предприятия. Правда, часть долгов обещали списать, но только если Москва откажется от коммунистической пропаганды за рубежом и распустит соответствующие органы, то есть Коминтерн. Правда, на следующий день представителя англо-голландской компании «Ройял датч — Шелл» обвинили в том, что он заключил с Красиным договор о передаче в концессию бакинских нефтепромыслов. После этого на конференции начался конфликт между Англией и Францией, в который включились и другие страны; дело чуть не дошло до развала Антанты.

Чтобы сплотить участников, 19 мая Ллойд Джордж потребовал от Чичерина немедленного принятия меморандума, иначе не будет никакого восстановления отношений и никаких кредитов. В советской делегации царило уныние, но вернувшийся с заседания финансовой комиссии Красин быстро исправил положение. Европейцам 11 мая зачитали встречный меморандум о том, что в торговом соглашении между РСФСР и Великобританией от 16 марта 1921 года, подписанном Красиным и Горном, уже содержится пункт о взаимном прекращении враждебной пропаганды. Теперь Москва предлагала распространить его на все страны Антанты, если, конечно, они в свою очередь прекратят поддерживать противников Советской власти. Делегаты задумались, а тем временем 16 мая торговый договор с Россией заключила Чехословакия, сославшись на германский пример. Англичане и французы поспешили свернуть конференцию, договорившись продолжить обсуждение российской темы летом. Главную заслугу в том, что Москва не сдала своих позиций, пресса отдавала Чичерину, но все признавали, что Красин сделал для этого не меньше.

В воспоминаниях о нем Александр Эрлих — участник конференции, советский торговый агент в Италии — писал: «Энергичные движения и речь его действовали как-то сразу на окружающих его людей. Небольшая подстриженная бородка клинышком и седеющие волосы, пожалуй, придавали ему вид крупного делового человека. Он по своему внешнему виду отличался от других делегатов, приехавших с ним из Москвы. В прошлом, живя долго в Германии, он прекрасно овладел немецким языком, в Англии изучил английский язык и знал довольно хорошо французский. Поэтому как на конференции в Генуе, так и на многочисленных встречах за ее пределами Красин мог активно вести переговоры и изъясняться с нужными ему людьми… В свободное время он был прекрасным рассказчиком бесконечных встреч и историй из своей жизни».

* * *

Новая конференция по России состоялась в июне — июле 1922 года в Гааге; советская делегация там была менее представительной, чем в Генуе, но Красин в нее, конечно же, вошел. В Голландии ему не понравилось. «Здесь стоит возмутительная погода: ветер сшибает с ног, на море буря, и само оно имеет вид грязной лужи, страна плоская, дома из бурого кирпича, точно их забыли отштукатурить», — писал он жене. О самой конференции он тоже был невысокого мнения: «Время здесь идет довольно скучно и непродуктивно. Переговоры, да и вся конференция какие-то ненастоящие, и никто не верит, что из них что-либо выйдет или могло бы выйти. Народ сравнительно второразрядный и притом еще без полномочий: могут только рекомендовать те или иные меры своим правительствам, но не решают ничего».

В отличие от Генуи, в Гааге тон задавали представители не правительств, а деловых кругов. Красин рассчитывал, что они окажутся более сговорчивыми, но просчитался: представители «нерусской комиссии» (так называли всех участников, кроме советской делегации) в один голос потребовали от РСФСР возврата всей конфискованной собственности, причем в натуральной форме, что стало бы де-факто возвращением капитализма в советскую экономику. Советские представители во главе с Красиным и Литвиновым в ответ предложили иностранцам концессии — так они получали бы те же прибыли, что и собственники, но под контролем государства. Они соглашались и на сдачу бывшим владельцам их же предприятий на самых льготных условиях, но тщетно. Представители западных стран 14 июля заявили, что Россия не получит кредитов — ни государственных, ни частных, — пока не вернет в полном объеме все долги. Конференция завершила работу 20 июля, так и не урегулировав экономических отношений между Советской Россией и Западом.

Оценивая роль Красина на Гаагской конференции, другой ее участник, Глеб Кржижановский, писал: «Здесь я воочию убедился, каким громадным престижем пользовался красный инженер и красный дипломат т. Красин даже у самых злобных наших противников, с каким превосходным умением умел парировать он разнообразные удары, со всех сторон направлявшиеся против цитадели мирового революционного пролетариата». Выступая в ЦК с отчетом о конференции, Красин заявил: «Гаага с математической верностью доказала необходимость сепаратных соглашений с отдельными странами или наиболее влиятельными капиталистическими группами». Недаром сразу после этого по его инициативе начались переговоры о предоставлении концессии Лесли Уркварту. Как мы знаем, из этого в итоге ничего не вышло — идейная чистота оказалась превыше экономической целесообразности.

По пути в Москву Красин несколько дней провел в Лондоне, где 28 июля состоялась его последняя встреча с Ллойд Джорджем. Уже было известно, что тот покидает пост премьера, а с его преемником Бонар-Лоу отношения у дипломата были куда менее приязненными. На следующий день он выехал в Москву, впервые преодолев часть пути на самолете. Пролетая над Смоленском 3 августа, он подробно написал о своих впечатлениях Тамаре Миклашевской: «Смотрю сейчас в окно на необозримые дали: леса, луга, озера и только кое-где желто-зеленые или серые квадраты полей, а утром у немцев все начисто распахано. Интересно, что тут будет лет через 50. Одно могу сказать: по железной дороге тогда наверно никто не будет ездить. Так что твоя карапулька наверно будет так запанибрата с аэропланами, как ее мама с автомобилями». Позже он привыкнет к полетам, а тогда это было делом новым и опасным; самолет угодил в грозовую тучу и едва не разбился, совершив аварийную посадку где-то возле Витебска: «Через несколько минут мы были в положении высадившегося среди дикарей путешественника, десятки крестьян и особенно ребятишек сбежались смотреть на эту громадную стрекозу. <…> Вскоре пришли власти и немедленно приставили охрану в образе босых милицейских, но с ружьями, дабы детвора не начала ползать по машине».

В сентябре снова начались переживания, связанные с делом Уркварта, с которым Красин провел переговоры в Берлине. Как уже говорилось, предварительно подписанный договор был отвергнут Политбюро, что стало поражением не только самого Красина, но и всех сторонников расширения экономических связей со странами Европы. О падении его влияния в советской политике говорило то, что его не привлекли к подготовке Лозаннской конференции, открывшейся в ноябре 1922 года для урегулирования вопроса о черноморских проливах. Он даже не был включен в состав официальной делегации, но как раз в то время получил другое ответственное задание, которое вряд ли мог выполнить другой советский дипломат. Это была встреча с фашистским диктатором Италии Бенито Муссолини, лишь недавно пришедшим к власти и еще не забывшим про свое прежнее увлечение социализмом.

Приехав в Италию в ноябре вместе с Тамарой Миклашевской, Красин 4 декабря встретился с дуче, о чем на следующий день написал Чичерину. По его словам, он «указал Муссолини на те громадные экономические возможности, которые открываются перед Италией, если она решится затратить некоторые капиталы на работу в России. Возможны весьма обширные концессии в области земледелия, добычи каменного угля, нефти, железа и меди». Диктатор выразил интерес к этим предложениям, отметив, что надеется на скорейшее восстановление дипломатических отношений между двумя странами и подписание торгового соглашения, но выдвинул условием невмешательство в дела друг друга. С любезного разрешения Муссолини Красин смог совместить полезное с приятным, совершив с Тамарой замечательную поездку по Италии — Рим, Неаполь, Сицилия… Интересно, что, несмотря на отрицательное отношение к фашизму в СССР, он еще не представлялся непримиримым врагом — о визите Красина в Италию советская пресса писала кратко, но вполне позитивно.

* * *

Здоровье Красина неуклонно ухудшалось, и ему было все труднее совмещать должности торгпреда и наркома внешней торговли. В начале 1923 года он вернулся в Москву, отметив позитивные улучшения в столице в письме Миклашевской: «Люди ходят сытыми, во всех домах тепло, и против 1919 года разница громадная. Что здесь поражает, это, несмотря на плохую одежду и общий серенький пейзаж, — тон улицы бодрый, даже веселый и люди не выглядят такими скучными и пришибленными, как у вас в Берлине». Он написал, что ему, скорее всего, придется оставить должность торгпреда и сосредоточиться на работе в НКВТ. И действительно, вскоре Чичерин поднял в Совнаркоме вопрос о замене Красина в Лондоне его старым знакомым Воровским, который тогда находился в Риме. Вопрос был одобрен, но 10 мая Воровского застрелил в лозаннском ресторане белоэмигрант Мориц Конради, воскликнувший после этого: «Я сделал доброе дело — русские большевики погубили всю Европу… Это пойдет на пользу всему миру!»

^{Нина Окс с мужем и Людмилой Матиас. 1972 г. [Семейный архив К. Тарасова]}

Это трагическое событие совпало с появлением дипломатического документа, получившего известность как «ультиматум Керзона». Восьмого мая лорд-антисоветчик направил Советскому правительству ноту, в которой обвинял его в нарушении торгового соглашения 1921 года, захвате британских рыболовецких судов, преследованиях советских граждан по политическим и религиозным мотивам и т. д. Главным обвинением стало продолжение антибританской пропаганды на Востоке, который Британия воспринимала как свою вотчину. Керзон требовал в десятидневный срок отозвать советских полпредов из Кабула и Тегерана, пригрозив в случае невыполнения этого условия разорвать торговое соглашение. Ультиматум был использован в СССР как предлог для пропагандистской кампании против «мировой буржуазии»; рабочие на заводах клеймили лорда, а в газетах его обвиняли чуть ли не в организации убийства Воровского.

Красин не мог допустить, чтобы выстраданное им торговое соглашение пало жертвой политических амбиций с обеих сторон. Он попросил у Политбюро направить его в Лондон для урегулирования конфликта и 13 мая, сразу после прибытия, дал интервью английской прессе. В случае разрыва соглашения, говорил он, торговля между двумя странами прекратится, поскольку для нее не будет правовой базы. К тому же соседние страны (опять прежде всего имелась в виду Польша) могут воспринять это как сигнал к нападению на СССР, после которого Британии придется воевать на стороне своих союзников. Попугав англичан войной, он постарался убедить их, что Советское правительство просто пытается развивать равноправные отношения со странами Востока, которые сравнивают его политику с британской не в пользу последней.

В письме Тамаре Миклашевской от 18 мая он сообщал: «Тревога и возбуждение в Англии большое, большинство, несомненно, против разрыва с нами, и все-таки Керзон достаточно силен, чтобы разорвать, и порвет, если мы не уступим по всем важным статьям. Каково будет дальнейшее, то есть начнут ли англичане нас отсюда выкуривать или ограничатся тем, что политики уедут, а красные купцы останутся разговаривать, покажет будущее». Накануне он посетил самого Керзона: «Персонально прием был очень любезный, даже необычный для этого сухаря, но по существу я добился малого и все зависит от того, насколько Москва считает необходимым избежать сейчас разрыва». В новом письме от 24 мая Красин выражал мнение, что разрыва отношений, может быть, удастся избежать, но еще не мог утверждать этого уверенно. На этот раз помог случай: 22 мая Бонар-Лоу из-за неизлечимой болезни ушел в отставку, и его сменил Стэнли Болдуин, выступавший против прекращения отношений с Москвой.

Девятого июня Красин передал Керзону ноту, в которой Советское правительство выражало готовность пойти навстречу пожеланиям Великобритании. Хотя в ноте ничего не говорилось об отзыве советских дипломатов из Кабула и Тегерана, Красин устно заверил британцев, что полпред в Афганистане Федор Раскольников отозван в Москву и больше в Кабул не вернется. Этой уступки хватило, чтобы новый кабинет забыл про остальные условия ультиматума и 11 июня признал инцидент исчерпанным, решив, что советская сторона в целом соблюдает условия торгового соглашения. Таким образом, Красин сыграл важную роль в разрешении конфликта, но ему помогли обстоятельства — неожиданная смена главы кабинета. Он остро чувствовал недостаточность своих сил как в Лондоне, так и в Москве, где на него продолжались нападки со стороны ревнителей идейной чистоты.

Вернувшись в Москву 6 июня, он писал Миклашевской: «Об условиях работы здесь сказать что-нибудь трудно, положение очень неопределенное, по-настоящему никто не знает, кто именно хозяин положения. Ленина положение безнадежное. Может быть, выживет, но никогда не восстановит работоспособности». В том же письме пересказывался слух, что в должности полпреда его заменит Христиан Раковский, хотя после его отставки 5 июля Раковский выехал в Лондон только 23-го — британское правительство всячески оттягивало его утверждение. Красина этого не очень интересовало; он писал Любови Васильевне: «Я по вопросам внешней политики настолько разошелся со всей почтенной компанией, что ни за что и ни при каких условиях никакого поста и поручения за границу не приму». При этом он верил, что Советский Союз сможет успешно развиваться, несмотря на все внешнеполитические трудности.

Разгребая завалы дел, накопившиеся в наркомате за время его отсутствия, он работал дни напролет и писал Тамаре: «Я дома лишь утром и вечером, а обедаю около 5 ч. в Кремле. Даже в кинематограф не смог еще ни разу собраться, не говоря о театре или чем-либо подобном. Раза два вечером бывал на парадных обедах по случаю приезда то каких-то американских сенаторов, то рейхсканцлера Вирта, — их теперь несет к нам целыми тучами: становится модой ездить в Сов. Россию». Ему уже исполнилось 53 года, но он не хотел ограничивать ни свое рабочее время, ни график передвижений: в сентябре он был в Берлине, где родилась его младшая дочка Тамара, потом опять вернулся в Москву, а уже в октябре уехал в Лондон сдавать дела торгпредства и оставался там до ноября.

Не успел он вернуться на родину, как международные события опять потребовали его возвращения к роли дипломата. В январе 1924 года консерваторы в Англии потерпели поражение на выборах и к власти впервые пришли лейбористы, позиционировавшие себя как рабочая и даже социалистическая партия. Это вызвало в Советском Союзе бурный всплеск надежд, связанных в том числе с установлением дипломатических отношений между двумя странами. Действительно, 1 февраля новое правительство Рамсея Макдональда признало СССР де-юре, хотя тут же оговорилось, что дипломатические связи будут осуществляться в статусе поверенных в делах, а не послов. Однако Красин положительно оценил это решение, как и предложение Макдональда создать англо-советскую комиссию для решения спорных вопросов. Вновь ожили надежды на английские займы, но они не оправдались, да и просуществовало правительство лейбористов в тот раз недолго.

Тогда же Красину пришлось заниматься еще одним непростым делом. Третьего мая 1924 года немецкий коммунист Йозеф Бозенгардт, скрываясь от полиции, укрылся в здании советского торгпредства, но полиция ворвалась туда следом за ним и устроила обыск. Советский полпред Н. Крестинский немедленно закрыл торгпредство (что вело к прекращению всех торговых отношений между странами) и выразил решительный протест правительству Германии. В те же дни (21–31 мая) в Москве проходил XIII съезд партии — как уже говорилось, он впервые за долгое время избрал Красина членом ЦК. Выступая на съезде, он в непривычно жестком для него тоне осудил поведение немецких властей, представив инцидент как покушение на его любимую внешнеторговую монополию. Он говорил: «На карте стоят добрые отношения России и Германии, на карте стоит экономическое сотрудничество этих двух стран, которые по объективным условиям как бы созданы друг для друга. Мы обязаны предостеречь германское правительство, указать ему, что оно играет с огнем».

^{Любовь Красина с мужем — бароном д’Астье де ля Вижери. 1950 г. [Семейный архив К. д’Астье]}

На последнем съезде партии, в котором он участвовал, Красин фактически поставил ультиматум Германии, угрожая не только отказаться от подписания нового договора о торговле, но и прекратить с ней торговые отношения, которые, как он указал, были в тот период более выгодны Берлину, чем Москве. На другой день Литвинову как заместителю наркома по иностранным делам пришлось даже вызвать к себе немецкого посла и успокоить его. Однако Красин ставил целью не напугать немцев, а добиться от них давно желаемых уступок, а именно обеспечения советской торговой миссии те же права экстерриториальности, которыми пользовались посольства. После долгих переговоров 29 июля было наконец подписано соглашение, предоставляющее такие права торгпредству в Германии. Это стало прецедентом для других стран, вскоре предоставивших торгпредствам СССР такие же привилегии.

^{Катя Красина. Фотограф Фрэнсис Гудмен. 1933 г.}

Между тем инициатива Макдональда вызвала целую волну признания Советского Союза. Италия сделала этот шаг, обещанный Муссолини Красину, 7 февраля. Всего через месяц после этого за ней последовали Норвегия, Австрия, Греция и Швеция. Наметился прогресс и в отношениях с Францией: 30 октября левоцентристское правительство Эдуара Эррио также признало СССР, а 4 ноября сообщило Москве, что хочет видеть в роли полпреда в Париже не кого-то, а Красина.

* * *

Леонид Борисович сыграл большую роль в принятии решения о признании — 6 июля 1924 года он прибыл из Берлина в Париж, где общался с рядом политиков, включая Эррио. Франция и французы Красину не слишком нравились, поэтому своему назначению полпредом он был весьма удивлен. Даже сетовал на то, что эту должность отдали не Раковскому, известному франкофилу, а ему, кому всегда больше нравилась Англия. Но раз работа поручена, за нее надо браться.

На парижский вокзал Гар-дю-Нор он приехал на поезде из Берлина 4 декабря. Там его ждали сотни, если не тысячи людей — работавшие во Франции граждане СССР и французы, среди которых было много сторонников коммунизма. Встречать Красина пришел и Владимир Маяковский, знакомый с ним еще с довоенных времен; они жили на соседних дачах в Куоккале. Потом, уже после смерти Красина, поэт написал:

Речь идет о Жаке Дорио, политике-коммунисте, игравшем самую активную роль во встрече Красина. Позже он поссорился с СССР и стал столь же ярым поклонником фашизма. А тогда у советского полпреда были другие недоброжелатели: вскоре после прибытия, 11 декабря, прямо у посольства его едва не застрелила русская эмигрантка Мария Диксон (Евгеньева), которую суд признал душевнобольной. Об этом событии узнал весь мир; написал о нем в своем дневнике и писатель Михаил Булгаков: «Приезд monsieur Красина ознаменовался глупейшей в „style russe“ историей: полоумная баба, не то журналистка, не то эротоманка, с револьвером приходила к посольству Красина — стрелять. Полицейский инспектор ее немедленно забрал. Ни в кого она не стреляла, и вообще это мелкая, сволочная история. Эту Диксон я имел удовольствие встречать не то в 22-м, не то в 23-м году в милой редакции „Накануне“ в Москве, в Гнездниковском переулке. Толстая, совершенно помешанная баба. Выпустил ее за границу pе re (папаша. — В. Э.) Луначарский, которому она осточертела своими приставаниями».

^{Виктор Окс. [Семейный архив Окс]}

Любовь Васильевна Красина, охотно игравшая в Лондоне роль торгпредши, перебралась в Париж вместе с дочками, чтобы с еще большим удовольствием играть роль супруги посла. Для начала она занялась обновлением (конечно, за счет Советского государства) убранства в обветшавшем здании русского посольства на рю Гренель. Она так описывала жизнь своего мужа в Париже: «К девяти утра Л. Б. уже работал в своем кабинете. После чтения почты он получал отчеты за прошедший день от отдельных подразделений по торговле и другим делам. Иногда по утрам он принимал представителей других стран, желавших получить достоверную информацию о положении в России. По вечерам он часто посещал официальные приемы, на которых должен был присутствовать по статусу. Эта часть его обязанностей не доставляла ему никакого удовольствия, и он говорил: „Вот почему мне гораздо больше нравится работать в Англии, а не во Франции. Француз ничего не может сделать, не устроив сперва банкет. Прежде чем заключить какую-нибудь сделку, нужно съесть как минимум два громадных ужина вместе с людьми, с которыми ведешь переговоры. Еда там вкусная, но для меня это смерть!“»

Его надежды на налаживание отношений с Францией при правительстве Эррио не оправдались: как большинство французских правительств, оно было весьма шатким. Красин писал: «Вопрос об отношениях с СССР и даже вопрос о долгах, в сущности, сейчас мало интересует Эррио — ведь некогда заботиться о прическе, когда вопрос идет о голове». Скоро правительство пало, и в новом кабинете Поля Пенлеве пост министра иностранных дел занял ветеран французской политики Аристид Бриан. Однажды он неожиданно явился в полпредство к Красину и вполне дружелюбно пообщался с ним, выразив надежду на урегулирование всех спорных вопросов. «Стелет довольно мягко, посмотрим, каково будет спать», — комментировал Леонид Борисович. И действительно, Бриан, как и Эррио, не смог улучшить отношения с СССР, поскольку был занят политическим выживанием.

Начало серьезных переговоров бесконечно откладывалось. Все, что удалось сделать, — создать Консультативный комитет по франко-русским делам во главе с депутатом парламента Виктором Дальбиезом. Переговоры Красина с ним начались 30 мая с обсуждения вопроса о судьбе кораблей Черноморского флота, уведенных белыми после Гражданской войны в тунисский порт Бизерта. Обсуждалось также создание в Париже совместного банка для содействия торговле двух стран, но в итоге банк был основан Советским правительством на свои средства. Красин участвовал в создании павильона СССР на Международной выставке декоративных искусств. Он обратился с письмом к А. Луначарскому с просьбой отобрать экспонаты для выставки, напомнив, что необходимо «во что бы то ни стало избежать упрека в том, что мы хотим щегольнуть артистическими достижениями предыдущей эпохи. Мы должны выставить пусть бедное или недостаточное, но непременно свое, советское».

В открывшейся 4 июля 1925 года в Гран-Пале выставке приняли участие Государственный русский музей, Академия художеств, Ленинградский фарфоровый завод, Монетный двор, а также известные советские архитекторы и художники — К. С. Мельников, В. А. Щуко, А. Н. Остроумова-Лебедева, В. В. Лебедев и другие. Красин выступил с краткой речью на открытии советского павильона, где присутствовали министры, дипломаты, представители прессы. Правда, праздник был подпорчен, когда собравшиеся вокруг дворца сторонники коммунистов начали петь «Интернационал»: сенатор Анатоль де Монзи, считавшийся сторонником франко-советской дружбы, устроил скандал, обвинив полпреда в провоцировании беспорядков, но Красин, как истинный дипломат, только иронически улыбался…

В Париже он сделал еще одно полезное дело — когда-то поселившийся там выходец из России со знаменательной фамилией Онегин создал Пушкинский музей, скупая для него на последние деньги книги и предметы, относящиеся к «солнцу русской поэзии». Теперь он состарился, и музею, в фонде которого были уникальные издания, грозила гибель. Красин, как пишет Любовь Васильевна, купил у него коллекцию музея и отослал ее в Москву. Пушкин и другие классики (особенно Некрасов) оставались для него образцом, и он, по словам жены, равнодушно относился к современной литературе, живописи, музыке. Правда, любил синематограф — они с женой, как и с Тамарой, с удовольствием ходили на романтические мелодрамы, нравились им и буффонады Чарли Чаплина. Любил он и гулять по старинным кварталам Парижа, хотя ему угрожали новые попытки покушения. Обеспокоенные сотрудники посольства нашли для него телохранителя, но жена пишет: «Дочери рассказывали мне, что он находил особое удовольствие, ускользая от его наблюдения. Когда ему говорили, что ему угрожает опасность, он только отмахивался со словами „все это ерунда“».

Во Франции он продолжал встречаться с русскими эмигрантами (тогда такое еще позволялось советским дипломатам) и выполнять относившиеся к ним «просьбы» ГПУ. Одна из них касалась его старого друга Соломона, который в 1923 году был обвинен в финансовых злоупотреблениях, уволен из «Аркоса» и уехал в Бельгию, откуда отказался вернуться, став таким образом одним из первых советских невозвращенцев. Красин старался не поддерживать с ним контактов, но в начале 1925 года вдруг отправил ему письмо, предлагая ни больше ни меньше как стать руководителем агентурной сети ГПУ в Европе. Это письмо настолько возмутило Соломона, что он прекратил все отношения с Красиным, а перед этим отправил ему письмо, в котором говорилось: «Как ты, Леонид, мой друг юности, мой товарищ, мой брат, пишешь мне это!.. Поистине страшные времена наступили, если ТЫ — нет! это невозможно!.. глазам не верю… — ТЫ предлагаешь мне взять на себя это ПОДЛОЕ место, этот „выдающийся пост“, как ты его называешь!»

В цитатах из письма Красина, приведенных Соломоном, знаменателен такой фрагмент: «Ты сделаешь мне личную услугу, великую услугу, ты спасешь меня, если согласишься… Мои шансы очень упали, на меня вешают всех собак… и единственное спасение в том, если ты примешь это назначение и станешь во главе („о, как ты мог это выговорить!“ — патетично восклицает Соломон) чекистских организаций за рубежом…» По словам Красина, Дзержинский и его соратники «с восторгом» отнеслись к идее предложить этот пост Соломону, которого он соблазнял как опытный искуситель: «Ты получишь высокое назначение — пока еще название не придумано — генерального консула на всю Европу и др. страны… тебе будут подчинены все консулы… и, кроме того, ты будешь шефом всех учреждений ЧК, разведупра… словом, всей сетью замаскированных». Обличив бывшего друга, Георгий Александрович в итоге посоветовал ему «взять револьвер и покончить с собой». Неизвестно, было ли это письмо отправлено; его копию жена умершего в 1934 году Соломона нашла в его бумагах и передала в Русский архив в Праге, поскольку оно «проливает яркий свет на моральный облик Красина».

Красин действительно пытался в то время поладить с ГПУ, которое то и дело арестовывало его сотрудников, собирая компромат на него самого. В начале 1925 года в Лондон прибыла партийная комиссия для обследования деятельности «Аркоса», которая доложила в Москву о множестве нарушений. Под ударом оказался поставленный Красиным председатель правления этой организации А. Квятковский, которого в июне отозвали в Москву и там отправили за решетку. В 1927 году на закрытом процессе он был приговорен в 10 годам заключения, после чего бесследно исчез. Именно после этого из «Аркоса» и других торговых организаций за рубежом потянулся ручеек невозвращенцев. Впрочем, были они и до этого — например, в 1924 уехал в Америку пасынок Красина Владимир Кудрявский, которого отчим тоже пристроил на работу в «Аркос». В мемуарах он пишет, что сообщил о своем решении Красину, жившему тогда в Париже, и тот сказал, что не осуждает его. Но сам он был связан с советской властью слишком тесно, чтобы воплотить намерения уехать за границу, которые высказывал еще несколько лет назад. И дело было не в материальных благах и не в статусе — он, конечно, ценил это, но всегда ставил дело, которое делал, гораздо выше. К тому же он, как ни банально это звучит, не мог представить, что будет доживать жизнь вдали от родины, припечатанный для всех ее граждан клеймом невозвращенца — почти что предателя.

* * *

Значение Красина в советской «пирамиде власти» неуклонно убывало. В октябре 1925 года его без всякого предупреждения решили перевести на должность полпреда обратно в Лондоне, заменив Раковским, который давно добивался этого. В письме жене 23 октября Красин комментировал это так: «По правде сказать, я почти никак (даже и про себя, не говоря уже внешне) не реагировал на эту перемену. С одной стороны, несколько жаль Фр[анцию] из-за климата, главным образом, и из-за здоровья маманички, а с другой — мне так опротивели французы и так бесплодно и глупо было это годичное сиденье в Париже, что я, по правде сказать, не без удовольствия распрощаюсь со всеми этими господами]. Конечно, и в Лондоне не на розах придется возлежать, но как будто там все же больше похоже на дело. А и еще общее, я все более теряю вкус к дипломатической работе, и она меня влечет к себе все меньше и меньше».

^{Ледокол «Святогор»}

Когда Раковский в конце октября приехал принимать дела, Красин, не дождавшись его, уехал в Москву, готовясь оттуда отправиться в Великобританию. Но до этого ему пришлось заниматься другим важным делом: слиянием НКВТ и Наркомата внутренней торговли. Долгое время выступая против этого, теперь он смирился с неизбежным, хотя, по словам жены, не хотел работать в новом наркомате и заниматься громадным, малознакомым ему внутренним российским рынком. Тем не менее он говорил, что «уйти и умыть руки означает смириться с возможным разрушением монополии внешней торговли», и поэтому принял предложенную ему должность заместителя главы нового наркомата А. Д. Цюрупы.

Новый наркомат был создан 18 ноября 1925 года, еще более усугубив процветавшую в двух прежних бюрократию и плохую управляемость. Только в красинском НКВТ работали 25 тысяч человек, а в одном берлинском торгпредстве насчитывалось более 800 сотрудников. Несмотря на улучшение жизни в СССР, каждый чиновник хотел устроиться на теплое место за рубежом, а при удаче перетаскивал за собой друзей и родственников. Красин, как мы знаем, тоже был небезгрешен в этом отношении и искренне переживал, когда очередной его протеже проваливал работу или оказывался под судом. Справедливости ради надо сказать, что он, замечая «проколы» в деятельности своих сотрудников, старался как можно оперативнее избавиться от них, переведя на другую работу. Но сил и времени что-то замечать у него становилось все меньше.

Он давно знал, что болен, хотя точного характера своей болезни определить не мог. Еще в 1922 году его после обследования в Берлине отправили в немецкий санаторий, и он шутливо писал: «Эскулапы… вероятно, обдерут как липку, хотя я еще не сказал настоящего своего имени». Обследование в санатории выявило небольшое расширение сердца и аорты, и местный профессор заявил, что это, возможно, последствия скрытой формы сифилиса. Красину пришлось проверяться и на этот счет, хотя он и сильно возмущался. Никакого сифилиса не нашлось, причины патологии объяснили перенесенной когда-то в Баку малярией и велели пить йод, мышьяк и вести правильный образ жизни. «Словом, вся эта медицинская гора родила мышь… и первый знаменитый профессор оказался если не шарлатаном (хотя обобрал меня, с санаторием, изрядно), то во всяком случае спецом с предвзятыми идеями, склонным из пациента делать „опытного кролика“», — писал Красин.

Однако долговременных результатов лечение не приносило, и здоровье наркома становилось все хуже. Он объяснял это напряженной работой, но к концу 1925 года уже не находил в себе сил сидеть на совещаниях в объединенном Наркомате внешней и внутренней торговли. Он ложился на кушетку и в таком положении делал доклады, а посетителей часто принимал у себя дома, находясь в таком же положении. В ноябре его положили в Кремлевскую больницу из-за отравления — он писал жене, что «съел в Кремле кусочек языка, не очень, видимо, свежего». Врачи и в этот раз не нашли ничего серьезного: «Единственное — это малокровие и недостаток гемоглобина и красных шариков. Это, очевидно, результат того, что я почти не бываю на воздухе и солнце, и вывод отсюда, конечно, — необходимость перемены режима, поближе к природе».

В больнице его навестил Семен Либерман, который позже вспоминал: «Меня ввели в маленькую комнату, и я увидел перед собой обреченного человека. Красин сильно похудел, лицо его заострилось. Он попытался шутить, но в шутке его было много горечи и видно было, что не по своей воле он находится в этой больнице; он предпочел бы европейских врачей и близость к своей семье, оставшейся за границей. Впервые я увидел, как его постоянная жизнерадостная улыбка уступила место озлобленному сарказму, желчной насмешке — над другими, над самим собой, над московской властью и над тем буржуазным миром, который окружал его за границей и в котором он себя чувствовал как рыба в воде».

^{Ледокол «Красин» принимает членов экспедиции Нобиле}

В Кремлевке он пробыл недолго и при первой возможности сбежал. Любови Васильевне он писал: «Лечиться здесь я ведь все равно не буду (особенно после того, когда на Фрунзе наши эскулапы так блестяще демонстрировали свое головотяпство)». Надо отметить, что смерть на операции наркома по военным и морским делам Михаила Фрунзе 31 октября уже тогда многие считали таинственной и приписывали Сталину, который будто бы боялся соперничества Фрунзе в борьбе за власть. Уже в наши дни в некоторых публикациях на Сталина взвалили и смерть Красина, хотя травить никак не угрожавшего ему (хоть и нелюбимого) дипломата было бы слишком даже для «кремлевского горца». Обвиняют его и в смерти Камо, которого еще раньше, в 1922 году, сбила машина в Тифлисе. Незадолго до этого он, как пишет Владимир Кудрей, жаловался Красину: «Слушай, Леонид, мы всегда боролись против чиновников, а сейчас вокруг снова одни чиновники. Ничего не понимаю!»

Выйдя из больницы, Красин отправился к своему старому другу Александру Богданову, который тогда возглавлял Институт переливания крови и проводил многочисленные опыты по лечению с помощью этого переливания всевозможных болезней и даже омоложению организма (эти опыты он ставил и на себе и в 1928 году погиб в результате одного из переливаний). Он согласился сделать переливание и Красину, который писал жене: «Сейчас мы ищем, как я говорю, „поросенка“ (то есть донора. — В. Э.). Сама операция проще, чем вспрыскивание дифтеритной сыворотки, и уже на другой день люди идут на работу. Если успею скорее кончить с Цурюпой и Наркомторгом, то уеду в Париж, не ожидая переливания, если же скоро найдем „поросенка“, перелью и буду вам телеграфировать».

Но операция по каким-то причинам не состоялась, и в январе 1926 года Красин уехал на лечение в Германию, а потом во Францию. Теперь он снова не исключал для себя отставки и отъезда за границу, где он сможет жить «приватной жизнью». «На случай, — писал он жене, — если бы в официальном моем положении произошла перемена (в Лондоне), я постарался бы, конечно, минимум до лета оставить вас там, а после либо перейти на более приватное положение и жить в Англии же, или переселиться куда-либо, где дети смогли бы учиться, например, в Швейцарию или во Францию, и где жизнь не столь дорога».

Во Франции, как и в Москве, ему прописали переливания крови два раза в неделю. Его донорами стали дочери — Людмила, Екатерина и Любовь. «Чувствуешь себя каким-то вампиром», — жаловался он. После первого переливания 25 января он почувствовал себя несколько лучше, но слабость все равно была настолько велика, что работать он не мог и сообщил Тамаре Владимировне о намерении отложить запланированную поездку в Лондон, дабы завершить курс лечения в Париже. Утратив надежду на помощь врачей, он пытался сам анализировать свое состояние и изучал свою кровь под микроскопом, подсчитывая число белых и красных кровяных телец. «Глупо себя успокаивать, когда я знаю и вижу, как идет дело, — отмечал он в письме Тамаре Миклашевской 21 июля 1926 года. — Положение было трудное и опасное. Сейчас улучшение большое, идет только очень медленно. Выбраться из совсем плохого я выберусь, но в каком виде и с какими силами, никто этого не знает… Выздороветь — это мое главное сейчас стремление и даже что-то вроде занятия».

Данные своих анализов он отсылал Миклашевской и просил ознакомить с ними Богданова, надеясь, что тот сможет что-то посоветовать. Возможно, он и правда верил (как и в случае с Лениным), что прогресс науки сделает возможным исцеление безнадежных больных и даже воскрешение умерших. Сам Богданов писал об этом в своих фантастических романах, где «общественно полезным» гражданам переливали молодую кровь. Романы Красин вряд ли читал, но энтузиазм друга вполне мог произвести впечатление и на него. Однако весной парижские доктора, проведя обследование, прямо заявили, что он безнадежен. Это заставило его впервые опустить руки и задуматься о приближении смерти, хотя близким он старался ничего не говорить, привычно шутил с ними и уверял, что все будет хорошо.

В марте ему посоветовали уехать от сырой парижской весны на юг, и они с женой отправились в Антиб. Любовь Васильевна, буквально не отходившая от него, вспоминала: «Сначала Л. Б. пытался убедить нас, что с его здоровьем все в порядке, и даже надевал вечерний костюм каждый раз, когда мы ужинали в публичных местах. Потом ему внезапно стало хуже, и меньше чем через месяц мы вернулись в Париж, где он мог получить надлежащий медицинский уход. Следующие два месяца, когда он снова смог передвигаться, мы провели в Монморанси… Обычно он целый день сидел в кресле-качалке, смотрел на природу, читал или писал друзьям отчеты о своем здоровье. Это было очень непохоже на него — человека, который по своей природе был свободен от привычки многих русских жалеть себя».

Зная о его безнадежном состоянии, близкие с большим удивлением узнали в сентябре, что он все-таки собирается поехать в Лондон и взять на себя обязанности полпреда. Видимо, он устал от длительного бездействия и решил в последний раз послужить своей стране, попытавшись убедить британские власти и деловые круги активнее сотрудничать с СССР. Пассивное ожидание смерти было невыносимо для его деятельной натуры, и он решил встретить ее стоя, лицом к лицу.

О том, как он сумел осуществить задуманное, читатель уже знает. Его уход был достойным — подобающим и старому революционеру, и министру, и дипломату, и инженеру. Всем, кем Леонид Красин успел побывать за свою не такую уж долгую жизнь.