После Красина остались не только урна в Кремлевской стене и быстро редеющий поток воспоминаний, но и семья. Точнее, целых две семьи — официальная в Лондоне и неофициальная в Москве, причем советские чиновники долго не могли разобраться, какая из них «настоящая». Это отразилось в резолюциях, принятых ЦИК в 1926 году: одна из них предписала выплачивать 150 рублей в месяц «младшей дочери тов. Красина» (Тамаре), другая — 120 рублей его сестре Софье Лушниковой и ее семье. По поводу Любови Васильевны и ее дочек, которых прежде полностью обеспечивал Леонид Борисович, решение затягивалось, хотя до этого он, пользуясь своими связями, сумел оформить для них советское гражданство.
С 1921 года семья, как уже говорилось, проживала в Великобритании, не испытывая никакого желания возвращаться в СССР. Красин навещал их при первой возможности, хотя старшая дочь Людмила признается: «Он был всегда занят то тем, то другим, и мы его практически не видели». И тут же противоречит себе: «Мы были счастливыми детьми, мы были очень дружной семьей. Я помню отца даже более живо, чем мать; он был для нас чем-то особенным. Каждое утро он завтракал с нами; он обладал отменным чувством юмора и умом, был интеллигентен и обладал громадным обаянием». По письмам Красина видно, что он в самом деле горячо любил дочек, и немудрено, что его нечастые визиты так врезались им в память.
При этом он был невольным виновником многих их проблем, о чем тоже рассказывает Людмила: «По прибытии (в Англию. — В. Э.) мы поселились в комфортабельном отеле у моря, полном отставных военных. Они узнали, кто мы, поскольку газеты тогда были полны Красиным. <…> Делегация трех полковников в отставке явилась к менеджеру со словами: „Если эти дети сейчас же не съедут из отеля, то уедем мы все“. Поникший менеджер пошел к секретарю отца, и мы перебрались в маленький пансионат, где до нас никому не было дела». Те же проблемы возникли со школой: девочек отказались принимать на учебу везде, кроме «прогрессивной» школы короля Альфреда, где детей воспитывали в духе простоты и близости к природе. Там им тоже пришлось трудно, поскольку они знали немецкий и французский, но не английский. По признанию Людмилы, она девять месяцев просидела в классе, не понимая ни слова: «Когда мы читали Шекспира, учитель всякий раз говорил: „Поднимите руку, если вы не поняли какое-то слово“ — и я все время тянула руку вверх, особенно когда слышала слово „блудница“. Из-за этого все смеялись, а учитель говорил: „Вот леди редкой добродетели!“»
Постепенно девочки втянулись в лондонскую жизнь, перебравшись из пансиона в квартиру при торгпредстве. Популярность Красина в Англии привела к тому, что с ними захотели познакомиться такие знаменитости, как Айседора Дункан или леди Астор. Людмила вспоминала, как их дом навестил Бернард Шоу и мать пыталась поддержать с ним беседу, восхищаясь английской вежливостью. «Все мошенники вежливы», — лаконично ответил писатель.
Любовь Васильевна не смогла прижиться в Лондоне, ей куда больше нравился Париж, и она была рада перебраться туда вслед за мужем. Дочки тоже были счастливы в этом городе, вернувшем себе после войны славу всемирной столицы моды и развлечений. Людмила даже отказалась ради него от поступления в Оксфорд, о чем потом жалела: «Это было глупо, я бы имела тогда лучшее образование и, быть может, лучшую, более полную жизнь». Но когда Красин в 1926 году вернулся в Лондон, Любовь Васильевна тут же отправилась туда, чтобы не допустить появления рядом с мужем Тамары Миклашевской. Дочки с ней не поехали, ссылаясь на учебу и другие дела, поэтому у смертного одра Леонида Борисовича его обширную семью представляла она одна. Скоро на убитую горем женщину обрушились новые проблемы: ей мягко, но настойчиво намекали на необходимость возвращения в Москву. Она опасалась, что ее привлекут в свидетели по делу недавно арестованного А. Квятковского, и говорила, что «не желает, чтобы копались в ее душе».
На самом деле Кремлю она требовалась по другому поводу: там встревожились из-за слухов о громадном наследстве Красина, будто бы доставшемся его заграничной семье. Сразу после его смерти эмигрантские газеты дружно перепечатали сообщение британской «Дейли телеграф», согласно которому состояние покойного составило 3 млн. фунтов стерлингов, вложенных в разные европейские банки. Полпредству во Франции пришлось официально опровергать эту новость через агентство «Гавас»: «Красин не оставил никакого имущества, и все слухи о противном вымышленны». Однако этому мало кто верил: ведь Любовь Васильевна и ее дочки, нигде не работая, жили не то чтобы шикарно, но значительно лучше, чем большинство эмигрантов.
Слухи о наследстве вновь ожили в апреле 1927 года, когда в парижское полпредство неожиданно явилась давняя любовница Красина Мария Чункевич. Она настаивала, чтобы полпред принял ее «по очень важному и спешному делу, касающемуся покойного Леонида Борисовича Красина». Не довольствуясь беседой с секретарем, авантюристка прорвалась к самому Раковскому и сообщила, что была «очень близка» к Красину и передала ему в свое время на хранение деньги и драгоценности, которые теперь хочет вернуть. Раковский потребовал доказательств, и через три дня (29 апреля) Чункевич принесла ему письма Красина, после прочтения которых полпред срочно отправил секретную депешу «т. Сталину и Политбюро, копия — т. Литвинову».
Смятение Раковского объяснялось тем, что он вместе со своим земляком Стомоняковым был одним из немногих людей в советской верхушке, относившихся к Красину хорошо и не веривших всевозможным сплетням о нем. Теперь доказательства лежали перед ним: по содержанию писем, как говорилось в депеше, «видно, что Красин сильно увлекался этой особой (он ее называет Марочкой) и держал подробно в курсе своей жизни и своей болезни». В последнем письме, написанном всего за несколько дней до смерти, он прощался с ней и привычно шутил: «Я отправляюсь с докладом к Ильичу…»
Конечно, Раковского взволновали не отношения Красина с Чункевич, а то, что он, по ее словам, во время поездки в Скандинавию в 1920 году тайно вывез с собой крупные суммы денег и драгоценности, принадлежавшие ей и другим лицам. Ее доля в этой «посылке» составляла 300 тысяч долларов, 120 тысяч шведских крон, два жемчужных ожерелья и т. д. Все это было положено в банк в Стокгольме на имя Любови Васильевны, и позже Чункевич не раз просила Красина вернуть ее имущество, но он под разными предлогами отказывался. На вопрос, откуда взялись эти деньги, Чункевич без тени смущения ответила, что и она, и другие люди, чьи ценности вывозил Красин, занимались «биржевыми операциями» и что он, конечно, знал, что, помогая им, идет против политики Советской власти. Сообщая об этом в Москву, Раковский писал: «К этому всему я добавляю знак вопроса, так как мне трудно верится, что, несмотря на все свое легкомыслие, Кр. занимался провозом денег частных спекулянтов».
На этом «Марочка» не остановилась: по ее словам, летом 1926 года она одолжила Красину, оказавшемуся в затруднительном положении, 6000 фунтов стерлингов. К тому времени она успела уехать из Москвы в Польшу, а оттуда перебраться в Париж, где на средства, вывезенные при помощи Красина за границу в ходе упомянутой бриллиантовой аферы, приобрела за 700 тысяч франков старинный замок недалеко от города. Деньги, по ее словам, требовались для передачи «г-же Фрумкиной с ребенком», которая в то время приехала к Красину и угрожала скандалом. Без сомнения, речь идет о Тамаре Миклашевской, которая, как уже говорилось, была прежде гражданской женой Моисея Фрумкина, но насчет скандала Чункевич солгала: указанную сумму Красин добровольно передал своей новой жене и дочери.
Между тем 29 апреля к советнику полпредства в Париже Якову Давтяну явилась Любовь Васильевна, которая, мешая слова со слезами, изложила свою версию ее отношений с Чункевич. По ее словам, она пару месяцев назад поехала в Стокгольм вместе с женихом дочери, французским политиком Гастоном Бержери, и добилась разрешения взломать злополучный сейф, где нашла «пустяки» — небольшую сумму денег и два жемчужных «неважных ожерельица». Попутно Любовь Васильевна сообщила, что Чункевич обманом выманила у нее 3000 франков и отказывается их отдавать. На этом основании она попросила помощи у Советской власти, на что Давтян, естественно, ответил прежним требованием — вернуться в СССР. Вдова Красина на это заявила, что остается на Западе, только чтобы дать дочерям хорошее образование, а в Москву не хочет ехать потому, что там уже обосновалась «другая жена Красина» и она не хочет быть «номером два». Завершая свой отчет о визите, Давтян пишет: «Я старался ее убеждать все-таки поехать к нам, доказывая ей, что товарищи отнесутся к ней и детям заботливо и помогут устроиться. Она все время плакала, как будто соглашалась со мной, производила вообще впечатление женщины, уставшей от всей своей лжи, в которой запуталась и не знает, как выпутаться».
Посовещавшись, дипломаты пришли к выводу, что ни в коем случае нельзя допустить скандальной судебной тяжбы между двумя любимыми женщинами Красина. Во избежание этого можно было пожертвовать тремя тысячами фунтов, поскольку их все равно «мало надежды вырвать у маклерши Чункевич». Взамен они собирались выманить Любовь Васильевну в СССР, послав к ней кого-то из старых друзей семьи — например, Авеля Енукидзе. Об этом плане Раковский сообщил 7 мая в новой депеше в Москву, посоветовав в последний раз потребовать от вдовы и дочерей Красина вернуться на родину — «а если это не удастся, нужно прервать с ними всякую связь и не давать им больше денег». Изучив письма Раковского, Политбюро предписало Центральной контрольной комиссии (ЦКК) рассмотреть вопрос «в особо секретном порядке», чтобы не допустить ущерба для репутации не только покойного Красина, но и СССР в целом.
В рамках расследования секретарь ЦКК Емельян Ярославский запросил полпреда в Германии Н. Крестинского о том, выдавались ли Красину в 1920 году (Крестинский был тогда наркомом финансов) какие-либо крупные суммы, за которые он потом не смог отчитаться. Тот ответил, что не помнит такого, и добавил: «Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь, даже очень богатый человек, мог иметь в 20-м году такие огромные суммы, как 300 000 долл. и 120 000 крон». При этом Крестинский, хорошо знакомый с Красиным и его семьей, сообщал, что «Чункевич была хозяйкой той квартиры на Ильинском пер., в которой жил Красин в Москве, кажется, вплоть до 23 г. и в которой до сих пор живет С. Б. Лушникова-Красина». Касаясь происхождения денег и драгоценностей, вывезенных Красиным в Стокгольм, Крестинский счел их остатками крупных средств, заработанных им в компании «Сименс-Шуккерт»: «Большую часть зарабатываемых денег он пересылал в Швецию Л. В. Красиной. Хотя Л. В. умеет, как никто, тратить деньги, тем не менее она не проживала всего и оставшуюся часть денег обращала в ценности».
На основе полученных сведений ЦКК подготовила в сентябре 1927 года проект постановления, в котором признавалось, что Красин вывез за границу значительные денежные средства, что объявлялось «совершенно недостойным, недопустимым для члена Коммунистической партии и тем более для члена ЦК». Однако Политбюро решило не выносить сор из избы: постановление так и не было принято, но жене Красина перестали выплачивать ту небольшую сумму (50 фунтов стерлингов в месяц), которую без официального решения платили до тех пор. Вероятно, перед этим ей в последний раз предложили вернуться в СССР, поскольку в письме дочери Кате она жаловалась: «Эти ужасные большевики употребляют все свое пропагандистское искусство для того, чтобы уговорить меня уехать с ними. Трудно будет жить за границей, но коммунистический рай не тянет меня». Это письмо было сфотографировано чекистами, которым его передал кто-то из близких семье людей (не сама ли Катя?), что показывает плотность «опеки» вдовы Красина со стороны ГПУ.
Это имело под собой основания: в октябре глава ИНО ГПУ М. Трилиссер доложил в Москву, что Любовь Васильевна собирается писать воспоминания, в которых обнародует «всю правду» о жизни и настроениях покойного мужа. Трилиссер предлагал остановить это, обеспечив Красиной «грансеньорские условия жизни» в Москве, но члены Политбюро решили дождаться завершения мемуаров. Пока их беспокоило только то, что к книге обещал написать предисловие сам Горький, а также то, что вдова пыталась продать какие-то письма Ленина к Красину; к документам, написанным рукой вождя, большевики всегда относились трепетно. Им удалось узнать, что речь идет всего лишь о кратких рабочих записках, которыми члены СНК обменивались на заседаниях; вдова действительно пыталась их продать, но никакого интереса это не вызвало. В итоге 17 апреля 1928 года Политбюро приняло секретное постановление: в переговоры с Красиной не вступать, а все ее предприятие «считать шантажом». Очевидно, к тому времени в Москве от вездесущих чекистов узнали о содержании книги, в котором не было ничего сенсационного; да и что могла знать Любовь Васильевна, которая не жила в России с 1917 года и совершенно не разбиралась в политике?
Через своих людей в окружении Горького советские руководители сумели отговорить его от написания предисловия к книге. В результате она вышла в 1929 году с предисловием другого знаменитого деятеля — Дэвида Ллойд Джорджа. Ввоз ее в СССР был, конечно же, запрещен, поскольку там обильно цитировались письма Красина жене и другие его нелицеприятные высказывания о Ленине и большевиках. На Западе воспоминания имели определенный успех, но не такой, как рассчитывала Любовь Васильевна; к тому же грянувший мировой кризис поглотил не только ее гонорары, но и все сбережения. В 1931 году она подала наконец иск в лондонский суд на Марию Чункевич, обвинив ее в присвоении 3000 фунтов стерлингов. Но к тому времени ответчица, тоже разоренная кризисом, уехала в Польшу, и дело было закрыто. На исторической родине бывшая любовница Красина попыталась провернуть новую аферу: застраховала на крупную сумму свои драгоценности и меха, а потом инсценировала их похищение, потребовав выплаты страховки. Обман был раскрыт, она предстала перед судом и там, рассчитывая вызвать жалость, поведала о былом романе с Красиным и о вывозе им в Стокгольм ее денег, которыми потом завладела алчная Любовь Васильевна. Но суд не проявил жалости и в декабре 1932 года приговорил «Марочку» к 15 месяцам тюрьмы, после чего ее следы затерялись.
Об этом деле газеты почти не писали — европейскую прессу в то время гораздо больше интересовали похождения расцветших дочек Красина. Их фотографии постоянно украшали страницы светской хроники, и особую пикантность этому придавала личность их отца — народного комиссара, одного из лидеров большевиков. Сестры впервые вышли в свет еще при жизни отца, во время его пребывания в Париже. В те годы Европа, оправляясь от ран мировой войны, веселилась, как никогда прежде, и ее молодежь спешила взять от жизни всё. В эту интернациональную компанию завсегдатаев кафе, дансингов и спортивных состязаний с восторгом влились и сестры Красины, с детства мечтавшие блистать в обществе. Морали их не могли научить ни в семье, ни в тогдашнем окружении, а уж когда их «второй матерью» (как простодушно призналась Любовь Васильевна) стала предприимчивая мадам Чункевич, они и вовсе пустились во все тяжкие. Цель их была обычной для светских красоток всех времен — завлечь в сети наилучшего из возможных кандидатов в мужья.
Первой на этот путь стала младшая из сестер, Люба, которой в конце 1926 года исполнилось 18 лет. Еще до этого она стала любовницей блестящего во всех отношениях кавалера — 33-летнего Гастона Бержери, внебрачного сына немецкого финансиста, адвоката по профессии, сделавшего успешную карьеру в политике. На фронте он не ходил под огнем в атаку, а «обеспечивал связь» с британским штабом, что принесло ему после войны высокие должности в нескольких министерствах. В 1924 году он возглавил секретариат французского МИДа, а позже стал депутатом парламента, одним из лидеров левых радикалов, выступавшим за союз с коммунистами и дружбу с СССР. Это не помешало ему пойти по пути Дорио и в годы оккупации стать активным коллаборационистом; перед войной он даже занимал должность посла режима Виши в Москве. После освобождения Франции Бержери был арестован и приговорен к смерти, получил помилование (как и многие влиятельные пособники нацистов), однако из политики ушел.
Бержери был известен не только политическими эскападами, но и любовными похождениями. Роман с Любой он завел вскоре после развода с первой женой, американкой Грейс, когда растратил ее состояние; выяснив, что «богатства Красина», о которых твердила пресса, сильно преувеличены, он порвал с невестой, но та предъявила решающий козырь — беременность. Их венчание состоялось в узком кругу летом 1927 года, а через месяц Люба родила малыша Жана-Франсуа, которого в семье звали Лало. Брак продлился меньше года, но за это время Бержери успел ввести в круг французской элиты не только жену, но и ее сестер. Последствия не заставили себя ждать — в августе того же года газеты всего мира, от Аляски до Эстонии, выдали сенсацию: дочка большевистского комиссара Людмила Красина выходит за главу одного из знатнейших семейств Франции, герцога де Ларошфуко. Говорилось, что уже назначен день бракосочетания в родовом замке и приглашены гости — более 500 человек.
Тогда, как и сейчас, достоверность светских новостей никто не проверял; иначе можно было легко убедиться, что сорокалетний герцог Жан де Ларошфуко давно женат и разводиться не собирается, а его сын и наследник Франсуа еще не вышел из детского возраста. Поскольку ни в одной из газетных заметок имя герцога не называлось, остается загадкой, о ком шла речь. Можно предположить, что женихом Людмилы мог быть представитель побочной ветви рода Арман Шарль Франсуа де Ларошфуко, герцог де Дудовиль. Почему разрекламированный брак не состоялся, сказать трудно — возможно, знатный ловелас (как и Бержери) узнал об отсутствии у своей нареченной богатого наследства и перенес внимание на другую, более состоятельную претендентку.
Как бы то ни было, Людмила, оставшись в Париже, переключила внимание на писателей и поэтов, в том числе приезжавших в изобилии из Англии и США; ей, в отличие от сестер, чинная Англия всегда нравилась больше, чем развязная Франция. В конце 20-х на презентации какого-то поэтического сборника ей встретился молодой британский юрист Джон Матиас, сын богатого бизнесмена. В 1931 году возникший между ними роман счастливо завершился свадьбой, и Людмила перебралась в семейное имение Бери в графстве Сассекс. Перепись, проведенная в Англии в 1939 году, зафиксировала ее проживающей там вместе с мужем, тестем и дюжиной слуг. Детей у Людмилы не было; пережив мужа, она успела в конце жизни дать интервью нескольким исследователям биографии Красина и скончалась 14 октября 1998 года в возрасте 93 лет.
В 70-х годах она побывала в СССР и мечтала даже съездить в родной для ее отца Курган, но не смогла.
Интересно, что осенью 1936 года европейские газеты, как по команде, вспомнили о Людмиле, а заодно и о ее отце. Они вдруг повторили новость о предстоящем браке девушки (которая давно уже была замужем за Матиасом) с герцогом Ларошфуко, сопровождая это ехидными комментариями. Заштатный польский «Гонец ченстоховски» негодовал: «Дочка заклятого „врага“ капитализма, каким был Леонид Красин, принесла в приданое своему мужу… 20 миллионов рублей золотом. Леонид Красин был одним из тех, кто в свое время издал в России декрет о национализации частных капиталов. Между тем он сам в 1917 году имел состояние в 37 миллионов рублей, спрятанных от своей родины в зарубежных банках. К моменту смерти Красина его состояние превышало 60 миллионов рублей золотом». Так причудливо преломились слухи о «наследстве Красина» в фантазии польских (и других) любителей считать чужие деньги; а почему эта «новость» появилась в том году, когда для нее не могло быть никакой почвы, остается только гадать.
Сестры Людмилы еще долго продолжали беззаботно порхать в светских кругах. В конце 20-х они стали частыми гостьями в особняке Ла-Фезандри в Сен-Жерменском лесу близ Парижа — там гостеприимный издатель Люсьен Вожель по воскресеньям собирал политиков, писателей и журналистов. Особенностью салона было то, что его охотно посещали русские — как эмигранты, так и гости из Москвы. Здесь можно было встретить Сергея Прокофьева и Зиновия Пешкова, Илью Эренбурга и Владимира Маяковского. Бывал здесь и знаменитый в те годы деятель Коминтерна Вилли Мюнценберг, а генерал и разведчик Алексей Игнатьев упоминал это место в своих не менее знаменитых уже в другие годы мемуарах «50 лет в строю».
Ла-Фезандри вообще слыл гнездом всяческих разведок, прежде всего советской, и немудрено, что Катю и Любу (как, впрочем, и всех русских красавиц того времени) тоже обвиняли в причастности к ее работе. Но если они и выполняли какие-то поручения ГПУ, то главным их делом, как и прежде, оставался поиск женихов. В 1928 году их мишенью стал молодой красавец и к тому же виконт Бертран дю Плесси, но он предпочел им приехавшую из Москвы манекенщицу Татьяну Яковлеву — недавнюю подругу Маяковского. Вскоре после этого Катя уехала в Лондон; Вожель напечатал ее рисунки в своем журнале «Вю» («Увиденное»), и она решила стать художницей. Поначалу ей сопутствовала удача: образ дочки советского наркома, «выбравшей свободу», сделал Катю популярной.
Даже в далекой Канаде ванкуверская газета «Санди сан» напечатала заметку о ней под характерным заглавием «Катя Красин, любимица лондонского общества». Там говорилось: «Успех в обществе мисс Кати Красин, средней из трех красавиц-дочерей покойного Леонида Красина, советского посла в Лондоне, вызывает разговоры везде, где собираются светские особы. Ее имя часто фигурирует в прессе среди тех, кто присутствует на светских мероприятиях; ее рисунки постоянно появляются в иллюстрированных журналах. Она известна и популярна в лондонских бальных залах, а ее смелость и решительность на охоте вызывают восхищение в спортивном мире». В том же 1929 году о Кате писала лондонская «Дейли мейл», сообщая, что она поступила на подготовительное отделение Кембриджского университета. В то же время она признавалась, что мечтает стать дизайнером одежды, декорировать перчатки и туфли (живопись, очевидно, осталась в прошлом). «Я неисправимая оптимистка, — призналась она корреспонденту. — Я вывожу свою философию из русской пословицы „На Бога надейся, но сам не плошай“».
Люба, оставшись в Париже одна, продолжала блистать в Ла-Фезандри. Там ее поклонником стал долговязый барон Эмманюэль д’Астье де ля Вижери, сотрудничавший в том же журнале «Вю» (познакомил их уже упомянутый Бержери). Но обладатель громкого титула не привлек тогда внимания Любы — он был младшим из трех братьев, не имевшим надежд на наследство, к тому же пьяницей и наркоманом. С горя барон женился на американке Грейс Рузвельт, родственнице будущего президента, а Люба вскоре увлеклась изгнанным нацистами из Германии кинорежиссером Максом Офюльсом (Оппенгеймером). Он был женат, но это не помешало их роману; Люба свела его с богатыми меценатами, давшими деньги на фильм «Божественная» — по ее протекции эпизодическую роль там получил барон д’Астье, но для самой Любы роли не нашлось. К тому же фильм провалился в прокате, и режиссер с горя уехал в Москву, расставшись с возлюбленной.
Новым ее избранником стал работавший в том же «Вю» молодой журналист Алекс Либерман — по иронии судьбы сын старого друга Красина Семена Либермана, ставшего невозвращенцем в 20-х годах. В 1938-м, когда в воздухе уже веяло близкой войной, они уехали отдыхать на Ривьеру и встретили там ту же Татьяну Яковлеву, расставшуюся к тому времени с виконтом. Оставив Любу, Алекс тут же завязал роман с Татьяной и увез ее в Америку, где он стал знаменитым издателем, одним из столпов модного журнала «Вог». Вероятно, от зависти Люба тоже подалась в манекенщицы, представляя одежду модного дома Скиапарелли. Но это продолжалось недолго: с началом войны она уехала в Англию, пользуясь тем, что там жили ее мать и сестра. По прибытии она, по слухам, предложила свои услуги британской разведывательной службе МИ-5.
Скоро судьба снова свела ее с Эмманюэлем д’Астье. Барон-неудачник стал к тому времени отважным командиром Сопротивления. Вместе с двумя братьями он возглавил отряд партизан, базирующийся в их родовом поместье, основал подпольную газету «Либерасьон» («Освобождение»), а в мае 1942-го на британской подводной лодке был доставлен в Англию, где встретился с генералом де Голлем — и с Любой. Этот герой подходил ей гораздо больше, чем прежний безвольный любитель опиума. Отныне Люба Красина стала для д’Астье спутницей и музой; в своих автобиографических романах, переведенных и на русский, он называл ее Кей по первой букве фамилии. Но пока что их счастье длилось недолго; барон вернулся во Францию, чтобы налаживать связь между разрозненными группами Сопротивления. В 1944 году, с началом освобождения страны, де Голль назначил его министром внутренних дел Временного правительства. В сентябре в освобожденный Париж приехала Люба, и они зажили семьей — пока что неофициально, поскольку Грейс никак не хотела дать бывшему мужу развод.
В том же году д’Астье подал в отставку, разойдясь с де Голлем во взглядах: ему оказались ближе коммунисты, от которых он трижды избирался в парламент. Его газета «Либерасьон» сделалась рупором просоветских кругов, сам он стал членом Всемирного совета мира, а потом и его вице-председателем, считаясь одним из главных друзей СССР в Европе.
Разоблачение Сталина на ХХ съезде стало для него тяжелым ударом, а венгерское восстание в том же 1956 году привело к тому, что он осудил советских руководителей и порвал с компартией. Но какие-то контакты с Москвой у него, по всей видимости, остались: в 60-х годах он и Люба встретились в Швейцарии с бежавшей на Запад дочерью Сталина Светланой Аллилуевой, уговаривая ее не ехать в США и не публиковать свои разоблачительные мемуары. Вероятно, это делалось по просьбе советских «органов», хотя не исключено и искреннее желание барона оградить от нападок родину его жены. Памятником их любви осталась перепетая многими певцами «Исповедь партизана», сочиненная д’Астье в 1943 году в лондонской квартире Любы Красиной. А известная американская фолк-певица Джон Баэз посвятила своей подруге песню «Люба-баронесса». Муж Любы скончался в 1969 году, оставив ей двух сыновей — Кристофа и Жерома. Сама она умерла 7 июля 1991 года, окруженная большой и любящей семьей.
Жизнь «любимицы общества» Кати сложилась не так удачно. Оставив Кембридж, она стала моделью модных фотографов, включая Мэна Рэя и Фрэнсиса Гудмена; сделанные ими портреты до сих пор хранят ее красоту, в которой есть и что-то отцовское — быть может, большие, выразительные глаза слегка навыкате. С тем же Рэем у нее, по слухам, был роман; позже она сошлась с молодым журналистом Кейтом Бином, и перепись 1939 года застает их живущими в съемной квартире в Челси. В самом центре лондонской моды, на знаменитой Сэвил-роу, Катя к тому времени открыла ателье театральных костюмов. Какое-то время ее еще помнили, и ателье получало заказы, потом начались немецкие воздушные налеты, многие театры закрылись, и работы не стало. После войны она по протекции кого-то из друзей разработала костюмы для голливудской мелодрамы «Пока светит солнце», но это был последний успех. В ноябре 1946 года в официальной «Лондонской газете» появилось объявление о банкротстве «театрального костюмера Екатерины Красин, известной также как Катя и Кэтрин».
Уже немолодая, лишенная источников дохода Катя в 1950 году вышла замуж за ветерана войны, бывшего польского офицера Чарльза Чурана. После этого она вела уединенную жизнь, общаясь только с близкими, а после смерти мужа часто болела и практически не выходила из дому. Она скончалась в январе 1980 года; в сообщающем об этом бюллетене фамилия покойной превратилась в Kraissan-С hurran — к тому времени англичане забыли и бывшую любимицу общества, и ее отца-наркома. О ее смерти Людмила Матиас писала московской родственнице Людмиле Окс: «Бедная, бедная моя сестра Катя внезапно скончалась. Она была слепая уже 7 лет — очень плохо переносила слепоту, не могла справиться с вечным страхом — часто плакала и очень ослабела. К счастью, она совсем не страдала, просто тихо заснула».
Любовь Васильевна Красина умерла в Лондоне в 1958 году. Ее старший сын Владимир Кудрявский, которого Красин считал «шалопаем», как уже говорилось, после смерти отчима отказался вернуться на родину и уехал в США, где, как и многие эмигранты, упростил фамилию, став Кудреем. В 1937 году он издал не раз упомянутую книгу воспоминаний «Бывший комиссар», а годом позже скоропостижно скончался у себя дома в Нью-Йорке от перитонита. Что касается детей Любови Васильевны от Виктора Окса, то Нина в 20-х годах не раз навещала Горького в Сорренто и даже была, по семейным преданиям, его литературным секретарем, хотя это явное преувеличение. Но писатель в самом деле тепло относился к ней — в апреле 1923-го он подарил ей книгу воспоминаний «Мои университеты» с посвящением: «Нине Окс, очень милому человеку, который, я знаю, проживает на земле не зря». Позже Нина вышла замуж за офицера русской армии Федора Филиппова и поселилась в предместье Лондона, где мать купила ей маленький домик.
Младший брат Нины Андрей жил во Франции; в ряде источников указано, что он героически погиб в борьбе с нацистами, но это был его единственный сын и тезка Андре Окс, родившийся в 1925 году. Во французской Википедии, где ему почему-то приписано «армянское происхождение», сказано, что в 1944 году он, едва окончив школу, вступил в подпольную группу, ядро которой составляли бежавшие из лагеря советские солдаты. В августе, когда освобождение было уже близко, бойцы Сопротивления напали на немецкую казарму в городке Банье близ Парижа, и юный Андре был убит в перестрелке. Недалеко от места гибели ему и другим павшим в том бою поставлен памятник, а его именем названа улица. Его подруга, эмигрантская поэтесса Мария Вега (Волынцева), посвятила ему поэму «Пусик» — таким было детское прозвище героя.
Сам Виктор Окс в 1924 году был (также по протекции Красина) отправлен в Англию как представитель Нефтесиндиката — и тоже оттуда не вернулся, как и многие красинские протеже. В эмиграции он пытался стать французским писателем, сочиняя детские рассказы и детективные пьесы, но не слишком преуспел. В годы войны он остался в Париже, смог избежать депортации как еврей, но бедствовал и брался за любую работу. В последние годы жизни (он умер в 1954 году) Окс начал писать воспоминания, теперь хранящиеся в РГАЛИ, но, к сожалению, о Красине там ничего нет (зато есть в его мемуарных заметках во французской и эмигрантской прессе). Брат Виктора Борисовича Евгений остался в СССР; он был не слишком известным, но талантливым художником, мастером лирического пейзажа. Их сестра Тамара, по сцене Гаевская, стала оперной певицей и в 20-х годах уехала в Италию, где жила и пела до конца своих дней.
Последняя любовь Красина, Тамара Владимировна, формально так и не стала его женой, но фактически занимала это место, поскольку эмигрантку Любовь Васильевну надолго вычеркнули из красинской биографии. Впрочем, самого Красина в сталинские годы хоть и не убрали из партийного пантеона, как многих «верных ленинцев», но тоже вспоминали нечасто. Поэтому Миклашевскую (она до конца сохранила эту фамилию) не особенно мучили торжественными мероприятиями и вопросами о муже. Как уже говорилось, в 1924 году она с дочкой приехала из Германии в Москву и поселилась в квартире Красина, где он сам бывал нечасто. После его смерти Моссовет предоставил им квартиру в самом центре столицы, на Кузнецком Мосту.
Тамара Миклашевская некоторое время была директором Музея фарфора в усадьбе Кусково, потом работала в разных культурных учреждениях. Замуж она (как и Любовь Васильевна) больше не выходила. Эвакуация в годы войны стала для нее роковой: нестарая еще женщина подхватила какую-то болезнь и умерла в 1947 году. Тамара-младшая (отец звал ее Леной в память о Ленине) стала искусствоведом и неоднократно выступала с воспоминаниями об отце, в том числе в фильме «Красный дипломат». Ее мужем стал военный летчик Константин Тарасов, ставший в послевоенные годы профессором географии в МГУ. Тамара Леонидовна Красина-Тарасова умерла 31 мая 2014 года. Сегодня в Москве проживают ее сын, Константин Тарасов-младший, и его близкие, которые общаются со своей зарубежной родней и вместе с ней хранят память о знаменитом предке.
Осталось рассказать о переживших Красина членах его семьи. Герман Борисович, известный ученый, написал о брате воспоминания, которые здесь неоднократно цитировались. Изучая использование торфа в разных отраслях промышленности, он в 20-х годах возглавлял «Гидроторф», а позже конструировал торфодобывающие машины. В 1927–1929 годах работал директором Центрального научно-исследовательского института строительных конструкций. В годы разработки Генерального плана развития Москвы он был одним из тех, кто выступал за развитие города по «звездному» плану, что в итоге и было реализовано. Умер он 14 августа 1947 года. Борис Борисович руководил музыкальными отделами различных организаций, несколько лет был директором Московской филармонии, написал ряд статей по теории музыки. Этот талантливый человек прожил до обидного мало, уйдя из жизни 21 июня 1936 года. Любимая сестра Красина Софья Борисовна при всей своей болезненности дожила до 1954 года, на восемь лет пережив своего мужа Михаила Лушникова.
Не оставив потомков, носящих его фамилию, Красин не написал ни научных трудов, ни обстоятельных мемуаров, ни яркой публицистики. Как верно отмечали знавшие его люди. он был прежде всего практиком, нацеленным на скорейшее достижение результата. Каждое дело, которое ему поручалось, он выполнял добросовестно, не забывая при этом о своей выгоде и удобстве. Если многие его коллеги по революции стремились прежде всего разрушить старое (а часто только это и умели), то он всегда стремился создавать новое и трезвым взглядом инженера видел его ростки даже в самой неприглядной действительности. Трудно сказать, верил ли он в социализм, но он верил в великое будущее России, на благо которой работал всю жизнь.