На посту наркома Красин принял участие в двух острых и долговременных дискуссиях, отнявших у него немало сил и времени. Они касались внешнеторговой монополии государства и вопроса о концессиях, причем по первому вопросу он одержал победу, а по второму — потерпел поражение. Идея монополии возникла еще в первые дни Советской власти, когда большевистские лидеры боялись, что иностранный капитал, проникая в Россию, поставит ее под свой контроль и приведет к реставрации капитализма. Двадцать второго апреля 1918 года был принят декрет «О национализации внешней торговли», в соответствии с которым при Наркомате торговли и промышленности (его тогда еще возглавлял не Красин, а Бронский) был создан Совет внешней торговли, который должен был осуществлять все импортно-экспортные операции. Побудительным мотивом этого стал Брестский мир, разрешивший торговлю между Германией и Россией. До войны германские компании активно действовали в России (Красин хорошо знал это, как сотрудник некоторых из них), и теперь существовали опасения, что они захватят российский рынок.
Однако масштабная торговля с Германией и другими странами так и не началась из-за Гражданской войны и бойкота экономических отношений с Россией, объявленного союзниками в октябре того же года. Стране остро требовались многие не производившиеся в ней товары (например, лекарства, механизмы, промышленное оборудование), а у государства не было ни опытных кадров, ни денег для их закупки за рубежом. В результате ставший наркомом торговли Красин столкнулся с всеобщим нарушением декрета о монополии: предприятия и наркоматы осуществляли импортно-экспортные операции самостоятельно, не спрашивая разрешения наркомата. Да и сам Красин как глава Наркомвнешторга вскоре включился в эти операции, поскольку они были единственным способом обеспечения Советской республики жизненно важными товарами.
Его заместитель Андрей Лежава описывал эти операции так: «Отдельные ведомства и учреждения привлекали на свой риск и страх различных спекулянтов, давали им деньги, отправляли их свободно: пойди добудь мне такое-то количество йода, такое-то количество хинина привези. Если привезешь, хорошо, а не привезешь — это будет не наш риск, стало быть, пропало». Позже многие из этих «спекулянтов» стали сотрудниками советских торгпредств — именно поэтому там постоянно возникали скандалы, связанные с хищениями и бегством за рубеж, которые не раз ставили в вину Красину как руководителю Наркомвнешторга.
О том же способе торговли писал Семен Либерман: «Предприимчивые молодые люди отправлялись в пограничные районы, снабженные бумажными деньгами (более надежные коммунисты получали для этих операций драгоценности), и, пользуясь услугами профессиональных контрабандистов, приобретали кое-какие заграничные товары, например краски и т. п. Конечно, все это носило очень случайный характер, вся работа была вне контроля, да и размеры всей этой государственной „внешней торговли“ были весьма мизерны. Красину пришлось начать с централизации разнообразных отделов всевозможных советских учреждений, занимавшихся этим делом: он сделался, так сказать, шефом государственной контрабанды. К группам молодых людей он приставил кой-кого из старых коммерческих дельцов, которых он знал по прежним временам, ибо ни опыта, ни знания товаров у работников „внешней торговли“ не было. Эти дельцы оказались весьма полезными и проявили немалые способности на первых порах государственно организованной борьбы с блокадой».
Драгоценности «молодые люди» получали по мандатам Наркомторга в ЧК, где хранился конфискат, а с 1920 года в Гохране; при этом не раз случались криминальные истории наподобие описанной в романе Ю. Семенова «Бриллианты для диктатуры пролетариата». Реализовывали их обычно через советские торговые представительства в европейских столицах. Георгий Соломон утверждал, например, что осенью 1920 года торгпредство в Лондоне занималось негласной продажей бриллиантов на Запад. «Ко мне из Англии с письмом от Красина приезжал один субъект по фамилии, кажется, „капитан“ Кон, — утверждал Соломон. — По-видимому, это был русский еврей, натурализовавшийся в Англии. Он приезжал со специальной целью сговориться со мной о порядке продажи бриллиантов. В то время мне прислали из Москвы небольшой пакетик маленьких бриллиантов, от половины до пяти карат. Я показал Кону эти камни. Но его интересовали большие количества. Мы условились с ним, что я затребую из Москвы более солидную партию и к назначенному времени вызову его. Держался он очень важно. Много говорил о своей дружбе с Ллойд Джорджем… Списавшись с Москвой, я уведомил Кона о дне прибытия камней».
Через некоторое время из Москвы прибыли бриллианты, их разложили по коробкам и опечатали. «Всего таких коробок было (не помню точно) не то девять, не то одиннадцать, — писал Соломон. — Среди товара было много камней (были присланы не только бриллианты, но и разные другие камни, как бирюза, изумруд, рубины и пр.) очень испорченных, а потому и обесцененных при извлечении их (для обезличения) из оправы неумелыми людьми». Соломон выяснил, что по оценкам советских специалистов камни стоили миллион фунтов стерлингов, но впоследствии он узнал, что представители лондонской фабрики «Поликов» купили «шесть коробок лучших, отборных бриллиантов» за 365 тысяч фунтов стерлингов, сговорившись о цене с М. Литвиновым, тогда полпредом РСФСР в Эстонии. Соломон писал, что он даже подпрыгнул в кресле: «Как?! За 365 000 фунтов! Не может быть!» Но это оказалось правдой. Соломон считал, что якобы оставшиеся «испорченные камни», «бриллиантовый лом», позже переправили в Париж и там продали по значительно более высокой цене втайне от Москвы.
Красин действовал не самовольно: каждая отправка ценностей за рубеж утверждалась им в Совнаркоме. Когда он, как уже говорилось, пытался использовать для их реализации свою московскую любовницу Марию Чункевич, ее кандидатуру не утвердили «сверху», решив, что она не сможет адекватно оценить стоимость камней, хотя «эксперты» наркомата, судя по результатам их работы, действовали ничуть не более эффективно. Особенно большой ущерб нанес Советскому государству инженер Юрий Ломоносов, знакомый Красину с довоенных времен. Когда Леонид Борисович был наркомом путей сообщения, он сделал Ломоносова председателем Главного технического комитета при наркомате, а в 1920 году убедил Ленина поручить ему закупку в Швеции и Германии 1200 паровозов для российских железных дорог. На это было выделено большое количество золота примерной стоимостью 200 млн. царских рублей.
Ломоносов провел в Швеции три года, после чего уехал в Германию и на родину уже не вернулся. Число реально полученных им паровозов не превышало нескольких десятков, а деньги таинственным образом исчезли. Некоторые историки считают, что «паровозная афера» была лишь прикрытием для вывоза российского золотого запаса за границу, который осуществляли тогда лидеры большевиков из-за угрозы падения их режима. Такие планы действительно существовали, но раньше, а в 1920 году Советская власть существенно укрепилась и вовсе не собиралась в эмиграцию. На самом деле заказ паровозов сорвался по чисто техническим причинам, а значительную часть отправленного в Швецию золота позже удалось вернуть в РСФСР. Так или иначе, Красин не получил никакого взыскания за деятельность формально подчиненного ему Ломоносова, поскольку ее санкционировал сам Ленин.
В том же 1920 году фактически началась практическая реализация государственной монополии. Красин не раз писал, что хотя введение монополии совпало с началом военного коммунизма, эти вещи не связаны между собой. Военный коммунизм он не одобрял, а монополию поддерживал и считал необходимой. Хотя в марте 1921-го на Х съезде партии был введен нэп, внешняя торговля стала активно развиваться только к концу года, особенно после заключения усилиями Красина англо-советского торгового соглашения. Когда это случилось, многие наркоматы и отдельные предприятия стали требовать отмены монополии, поскольку хотели торговать с заграницей без санкции и контроля со стороны НКВТ.
Красин с В. Молотовым и А. Енукидзе. 1925 г.
* * *
На XI конференции РКП(б) 19–22 декабря, на которой Ленин по болезни не присутствовал, вокруг монополии развернулись острые споры. С политическим отчетом от имени ЦК выступил Лев Каменев, чьи взгляды, совпадавшие с официальным курсом партии, нашли отражение и в резолюции «О текущих задачах партии в связи с восстановлением экономики». В ней подтверждался принцип государственной монополии и предлагалось, чтобы кооперативы, предприятия и государственные тресты допускались к ведению импортно-экспортных операций только с согласия НКВТ. Резолюция рекомендовала также создавать «смешанные импортно-экспортные компании» для ведения внешней торговли наряду с уже существующими торговыми организациями. Вскоре IX съезд Советов принял соответствующий декрет, придав резолюции силу закона.
Тогда же заместитель наркома внешней торговли Лежава подготовил по заданию Красина доклад, озаглавленный «Тезисы о внешней торговле». В нем подчеркивалась необходимость ужесточения государственной монополии и определялись условия экспортно-импортных операций в условиях нэпа. Ленин одобрил данный документ и передал его в Высшую экономическую комиссию Совнаркома. Четвертого января 1922 года Н. Бухарин,
Г. Сокольников и Г. Пятаков, обсудив тезисы, предложили заменить принцип «абсолютной монополии внешней торговли» принципом «торговых концессий». С некоторыми оговорками их поддержали Сталин, Зиновьев и Каменев, то есть большинство лидеров партии.
Сам Ленин был сторонником сохранения монополии, хоть и возмущался чрезмерной самостоятельностью Красина и тем, что во время голода ему не удалось закупить за границей достаточное количество зерна. Он писал, что «самоуверенность Красина временами граничит с авантюризмом; что его везение, ловкость, способность и умение не гарантируют, что в какой-то момент он не попадет в грандиозный скандал и не провалится». Ленин по-прежнему был убежден, что монополия — это надежная защита от экономического порабощения России западными державами.
Однако усиление атак партийного руководства на монополию в 1922 году заставило Ленина изменить отношение к ней, к тому же ухудшение здоровья мешало ему внимательно изучать аргументы сторон и полноценно участвовать в дискуссиях. СТО создал 15 февраля Комиссию по акционерным компаниям, совладельцами которых должны были стать Советское государство и зарубежные предприятия; ее председателем назначили Сокольникова. В письме Красину и Лежаве от 3 марта Ленин просил их объяснить ему «конкретно и популярно» разницу между абсолютной монополией и торговыми концессиями, учитывая, что он «болен и туп». В тот же день Ленин послал письмо Каменеву, в котором отразил свои мысли по поводу разговора о монополии с Каменевым, Зиновьевым и Сталиным. Выслушав их, он пришел к выводу, что Красин и Лежава правы: монополию надо сохранить, иначе иностранцы скупят по дешевке и вывезут за границу все ценное. В заключение он потребовал от ЦК немедленно одобрить тезисы Лежавы.
10 марта Политбюро одобрило слегка измененный вариант тезисов, легший в основу декрета ВЦИК «О внешней торговле», принятого 13 марта. Он подтвердил, что «внешняя торговля в РСФСР является государственной монополией», но внес в политику монополии два важных изменения: 1) разрешил государственным предприятиям, кооперативам и исполнительным комитетам местных советов непосредственно заниматься импортом и экспортом, представляя каждую сделку на одобрение НКВТ;
2) узаконил образование акционерных импортно-экспортных компаний со смешанным капиталом, принадлежащим наркомату или частным владельцам, советским и зарубежным. Однако этот декрет не устроил критиков государственной монополии. Сокольников по-прежнему считал, что государственным трестам, кооперативам и другим учреждениям надо позволить приобретать товары непосредственно за рубежом. Ленин ответил 15 мая проектом директивы, принятой Политбюро 22 мая: «Центральный комитет подтверждает монополию внешней торговли и приказывает повсюду отменить планы и приготовления к слиянию НКВТ и ВСНХ». Несмотря на это, критика монополии не прекращалась все лето, отчасти потому, что Ленин, перенеся в мае удар, перестал играть активную роль в правительстве.
Пока Красин возглавлял НКВТ, ему приходилось постоянно вести кампанию в пользу монополии, терпеливо разъясняя населению ее преимущества. В то же время противники монополии в условиях относительной свободы мнений также активно высказывали свою точку зрения в печати. По их мнению, в условиях нэпа монополия, введенная во времена военного коммунизма, больше не имела идеологического обоснования. Что касается ее экономической пользы, то ее отвергали, считая красинский наркомат неспособным эффективно руководить экспортно-импортными операциями. Работа НКВТ в самом деле имела множествонедостатков (что признавал и сам нарком), но те же недостатки были присущи всем советским ведомствам. Главным противником монополии Красин считал ВСНХ, который хотел оттеснить НКВТ от руководства внешней торговлей и возглавлял «армию» руководителей заводов и организаций, желавших самостоятельно торговать своей продукцией за границей.
Красин пытался объяснить своим оппонентам, что советские предприятия пока не способны конкурировать с западными на мировом рынке и только монополия может защитить их от порабощения капиталистами. В письме от 10 марта 1922 года он заметил: «Никто не должен вести дел с иностранцами без согласия НКВТ — это надо внедрять в сознание людей особенно настойчиво и неуклонно осуществлять на практике». В одном из обращений к представителям наркомата за рубежом он писал, что «суть монополии состоит в том, чтобы ни одна коммерческая сделка не выпадала из-под контроля НКВТ».
Признавая пользу нэпа, он в то же время считал, что нужно разграничивать понятия «нэп» и «новая экономическая политика». Первое в его понимании было связано с деятельностью спекулянтов и жуликов, в то время как второе — с разумной государственной политикой, «небольшой паузой», замедлением движения к социализму в интересах массы населения, в первую очередь крестьянства. Он не верил, что нэп приведет к реставрации капитализма, как доказывали его противники, поскольку в его основе лежит плановая экономика, неизбежно ведущая к социализму. В его глазах основой нэпа была именно государственная монополия на внешнюю торговлю, поскольку она способствовала «социалистическому накоплению» — росту национального дохода, идущего на развитие экономики. По его словам, монополия мешала дельцам и спекулянтам «обдирать и надувать» советский народ, поэтому они так стремились «сломать» ее.
Тамара Миклашевская. [Семейный архив К. Тарасова]
В своих статьях и выступлениях Красин отвергал идею о том, что отмена монополии позволит насытить советский рынок товарами. Для этой цели он предлагал первым делом изменить сельскохозяйственную политику, постепенно повышая закупочные цены на продукцию, производимую крестьянами. В письме А. Лежаве от 5 сентября 1923 года он писал, что «экспорт за границу излишков зерна — это единственный способ борьбы с низкими ценами на зерно», особенно если правительство заменит продовольственный налог денежным. Он считал недопустимой массовую закупку дешевой потребительской продукции, которую предлагали Бухарин и Сокольников, но выступал за импорт сельскохозяйственных орудий и техники, что могло поднять производство зерна. В свою очередь, рост производства повышал зерновой экспорт — главное в то время средство увеличения инвестиций в промышленность.
* * *
Летом 1922 года Красин защищал монополию практически в одиночку: Ленин с трудом восстанавливался после майского приступа болезни, а другие лидеры партии по-прежнему выступали против нее. На заседании Политбюро 27 июня Зиновьев предложил передать торговые функции НКВТ другим организациям — прежде всего имелся в виду ВСНХ. Политбюро одобрило это предложение, но Красин оспорил это решение и потребовал обсуждения документа всем ЦК. Восьмого августа ЦК также одобрил его, но, учитывая важность проблемы, ее решили вынести на рассмотрение пленума, который открылся 6 октября. Там Зиновьев предложил резолюцию, предлагавшую свободный экспорт и импорт ряда категорий товаров на определенных, прежде всего приграничных, территориях. В тот же день пленум принял проект соответствующего декрета и направил его на утверждение ВЦИК.
Одиннадцатого октября Красин выступил на заседании ЦК, призывая отозвать декрет, иначе он разрушит внешнюю торговлю страны. Он предложил контрпроект под названием «Тезисы Комиссариата внешней торговли о внешнеторговой политике», а также пообещал уйти в отставку вместе со всей коллегией наркомата, если ЦК не отменит своего решения. По мнению Красина, даже самые высокие пошлины на импорт, которые предлагали ввести Бухарин и Сокольников, будут неэффективны, ибо западные партнеры найдут способы их обойти. Позволив частным торговцам, советским или иностранным, свободно вывозить на экспорт зерно и другие товары, мы, говорил Красин, дадим волю «эксплуататорам, спекулянтам, агентам иностранного капитала, вооруженным долларами, фунтами и шведскими кронами», которые пойдут на деревню, и в результате произойдет «продажа России, всех наших товарных запасов по самым низким ценам».
Он указал, что 27 декабря 1922 года правительство объявило своей целью достижение положительного торгового баланса, но без внешнеторговой монополии об этом придется забыть — экономическое планирование станет невозможным, и импорт будет расти гораздо быстрее экспорта. По его утверждению, в 1923/24 году отечественная экономика очень нуждалась в сокращении импорта и увеличении экспорта, особенно зернового, чтобы ликвидировать огромный внешнеторговый дефицит и затормозить утечку из страны золота. Только в случае положительного торгового баланса можно заработать валюту, а значит, укрепить курс рубля и провести денежную реформу — об этом Красин персонально напомнил Сокольникову, намекнув, что он, выступая против монополии, мешает выполнению собственной цели.
Не найдя поддержки в ЦК, Красин обратился к единственному человеку, способному ему помочь, — конечно, это был Ленин. Его письмо не сохранилось, но известен текст ленинского письма к Сталину, а фактически ко всему ЦК, в котором вождь утверждал (словами Красина), что декрет 6 октября «разрушит внешнеторговую монополию». Он настоятельно рекомендовал рассмотреть документ еще раз на следующем пленуме 18 декабря. Тем не менее Бухарин, Каменев и Зиновьев продолжали выступать против монополии, но Троцкий, которого не было на пленуме 6 октября, в частной беседе с Красиным сообщил, что не согласен с декретом, о чем было тут же доложено Ленину. Тот 13 декабря направил членам ЦК свое заявление «О монополии внешней торговли», где поддержал позицию Красина. Позже тот вспоминал: «С этого момента я понял, что монополия внешней торговли спасена». Правда, в тот же день здоровье Ленина ухудшилось, и врачи запретили ему присутствовать на пленуме, но он направил Троцкому просьбу выступить в защиту монополии. Узнав об этом, предусмотрительный Сталин 15 декабря направил в ЦК записку, сообщив об изменении своей позиции; вскоре то же сделали Каменев и Зиновьев. Предвидя будущую борьбу за власть, каждый из них хотел выглядеть самым верным учеником и наследником Ленина, что и обеспечило в итоге сохранение монополии.
Пленум 18 декабря отменил резолюцию, принятую предыдущим пленумом, и подтвердил необходимость сохранения монополии. Желая закрепить победу, Красин и Ленин хотели, чтобы будущий XII съезд партии окончательно одобрил монополию; Ленин направил съезду свое заявление на этот счет. В итоге съезд принял резолюцию, поддержавшую политику ЦК по внешней торговле и поручившую ему систематически работать над укреплением монополии. Никто из прежних критиков Красина не проголосовал против, но Бухарин и Сокольников и после съезда продолжали ставить целесообразность монополии под сомнение, утверждая, что она не позволяет насытить советский рынок дешевыми импортными товарами, что не дает крестьянам стимула увеличивать поставки зерна на рынок. Их линия была раскритикована в конце 20-х как «правый уклон» — ни о ней, ни о них самих долгое время никто не вспоминал.
Красин в свою очередь остался твердым сторонником монополии, считая, что именно она позволила в период нэпа добиться экономического возрождения и политической стабилизации. Для него монополия стала связующим звеном между социалистической экономикой России и капиталистическим Западом, воплощением мечты о том, что Россия может быть социалистической и цивилизованной одновременно. После его смерти монополия сохранялась до конца советской эпохи, став самым долговечным детищем красинской политики. Однако ни о какой «конвергенции» с Западом речь больше не шла, да и сам Красин не раз говорил, что поступаться завоеваниями социализма, идти на односторонние уступки ни в коем случае нельзя — это грозит крахом экономики в той же мере, что и ее бездумная изоляция от мирового рынка.
* * *
Возлагая надежды на монополию внешней торговли, Красин не мог не заботиться о том, чтобы стране было чем торговать, то есть на возрождение и развитие российской экономики. Если восстановить сельское хозяйство оказалось сравнительно легко, то с промышленностью дело обстояло куда хуже — в 1921 году ее продукция составляла лишь 25 % от довоенного уровня. Руководя крупными заводами, он лично наблюдал процесс постепенного упадка и развала производства, который еще больше ускорили Гражданская война и интервенция. Но дело было не только в разрушениях, но и в уходе из России иностранного капитала, который до этого приводил в страну деньги, опытные кадры и передовые технологии. Хорошо зная это, Красин делал все возможное, чтобы вернуть этот капитал, но на этом пути ему снова пришлось столкнуться с ортодоксами из партийного руководства, не намеренными допускать в страну западных «империалистов» даже на взаимовыгодных условиях.
Дэвид Ллойд Джордж
В 1921 году Красин писал, что Советской власти настоятельно необходим западный капитал, чтобы освоить с его помощью те ресурсы страны, которые она пока не может охватить своими силами, а потому привлечение иностранного капитала представляется крайне необходимым. Конечно, в каждом конкретном случае, считал он, надо прежде всего требовать повышения производительности труда, развития производительных сил, увеличения добычи полезных ископаемых. Таким образом, он делал акцент на промышленном производстве, а торговля — казалось бы, его главное дело как наркома НКВТ — играла для него второстепенную роль. Как доходы от торговли, так и иностранные займы и концессии он предлагал направлять в первую очередь на развитие экономики.
Считая главным для страны подъем промышленности, он вполне реалистично предлагал сначала восстановить сельское хозяйство, продукцию которого легче было направить на экспорт. Иностранную помощь он планировал направить на усовершенствование способов хранения и транспортировки зерна и других продуктов, на возрождение виноделия в Закавказье и Крыму, хлопководства в Средней Азии. Он не раз подчеркивал, что России необходимы новые локомотивы и железнодорожные составы, складские помещения в портах для хранения зерна, которых или вовсе не было, или они нуждались в капитальном ремонте. Все это, включая строительство нового торгового флота, требовало огромных капиталовложений и поставок оборудования, которые можно было получить только с Запада.
Не меньшее значение иностранные деньги должны были сыграть в восстановлении таких отраслей, как угольная, железорудная и особенно нефтяная промышленность. Поработав в свое время в Баку, Красин пророчески проявлял наибольший интерес к нефтедобыче, тем более что потребность мировой экономики в нефти и нефтепродуктах в 20-х годах бурно росла. Добыча нефти в России (в основном в том же Баку) за годы войн и революций сократилась в 10 раз, на ее возрождение и техническую модернизацию тоже требовались громадные деньги. Страна остро нуждалась в буровых установках, трубах, нефтеналивных судах — все это тоже требовалось покупать на Западе. В сентябре 1920-го по поручению Красина сотрудник ВСНХ М. Багдатьян составил для Политбюро отчет о состоянии нефтяной промышленности, где делался вывод, что быстро восстановить ее без иностранного участия не удастся. На основании этого Красин уже в следующем году пытался добиться выделения в концессию иностранцам ряда нефтеносных районов.
Видел он и перспективы развития отдаленных окраин, в том числе его родной Сибири, о богатствах которой он знал не понаслышке. Потерпев неудачу в привлечении к их освоению западных предпринимателей (об этом чуть ниже), он решил обратиться к японцам, хотя отношение к ним в Советской России было весьма подозрительным. В 1925 году в интервью корреспонденту одной из японских газет он сказал, что, на его взгляд, создание советско-японских совместных предприятий несравненно важнее, чем развитие одних только торговых отношений. Отвечая на критику представителей японских деловых кругов, считавших, что советская монополия на внешнюю торговлю препятствует развитию торговли между двумя странами, он твердо ответил, что Советское правительство не отменит монополию даже ради очень крупных инвестиций, поскольку она является непременным условием государственного планирования — основы советской экономики.
В том же 1925 году он писал, что Советский Союз, конечно, может «подняться на ноги» без заграничной помощи — в то время это было уже очевидно. Но для этого, по его подсчетам, требовалось 20–25 лет, а привлечение западных средств, технологии, опыта управления позволит сделать это гораздо быстрее — за пять — семь лет. По его мнению, добыть огромные средства на модернизацию экономики без внешних заимствований можно только с помощью увеличения налогов и внутренних займов, что неизбежно ударит по благосостоянию народа и вызовет серьезные внутренние проблемы. Так и случилось, когда сталинское руководство в конце 20-х начало без масштабного использования иностранных средств свою ускоренную модернизацию — ее ценой стали громадные жертвы, массовый голод и падение уровня жизни.
Финансово-кредитному делу, как и многому другому, Красину пришлось учиться на ходу, но в итоге он овладел им вполне профессионально. Он видел два главных источника привлечения иностранного капитала в советскую экономику — кредиты и концессии. Первые советское руководство всегда охотно брало (вплоть до конца существования СССР), но западные страны и компании, как уже было сказано, куда менее охотно стремились их давать. Концессии, напротив, всегда были желанными для западных предпринимателей, но тут ставили препоны уже советские лидеры, опасавшиеся проникновения в страну «империалистов». Что касается кредитов, то Красин делил их на несколько категорий, предлагая гибко использовать по разным направлениям. Он считал возможным получение краткосрочных займов (которые, как он считал, помогают развитию внешней торговли) с низким процентом годовых, чтобы дать советским агентствам возможность или продать товары, или обменять их на урожай или сырье у непосредственных производителей. Однако прежде всего он хотел добиться долгосрочных кредитов (на 10–20 лет) в виде займов или оборудования для развития производства.
Убеждая руководителей страны в необходимости иностранных кредитов, Красин говорил и писал в статьях о том, что кредиты (как и внешняя торговля) помогут укрепить доверие западных стран к СССР. Он считал, что эти страны не смогут долго игнорировать огромный российский рынок, что жадность заставит их помогать Советской России, несмотря на классовую враждебность к ней. По его подсчетам, государству для успешного развития требовался заем в 2 млрд. золотых рублей, что казалось чрезмерным как любой западной стране, так и советскому руководству — валовой национальный продукт в 1925 году был существенно ниже. Понимая, что шансы получить такую сумму невелики, Красин носился с идеей создания для ее реализации консорциума западных стран под эгидой Лиги Наций, которому можно было предложить самые выгодные условия. По его мнению, при ставке 7–8 % Россия вполне смогла бы выплачивать ежегодно по 160 млн. рублей в год, зато в итоге ей удалось бы модернизировать промышленность и конкурировать с Западом уже на равных.
Другим источником привлечения иностранного капитала и технологий были концессии, широко применявшиеся в царской России. Красин с самого начала был их сторонником, еще в 1918 году предлагая с их помощью расколоть единый антисоветский фронт капиталистов, заставив их соперничать в освоении российских ресурсов. Тогда это было утопией, но с началом нэпа, когда в стране был вновь допущен частный капитал, создание иностранных концессий снова стало возможным, что зафиксировал декрет Совнаркома от 23 ноября 1920 года. Это сразу же вдохновило западных бизнесменов, прежде всего тех, кто владел концессиями в России еще до революции. В первых их рядах был шотландский миллионер Лесли Уркварт (Уркарт, 1874–1933), проработавший в России почти 25 лет и прекрасно говоривший по-русски. С Красиным он познакомился еще в Баку, а позже стал директором Русско-азиатского объединенного общества, владевшего крупными горнодобывающими предприятиями в Кыштыме, Таналыке, Экибастузе и др. В 1918 году, потеряв все свои владения, он предъявил Советскому правительству иск на 56 млн. фунтов стерлингов — это составляло треть всех исков о возмещении ущерба, поданных против России британскими компаниями.
В июне 1921 года, когда Красин находился в Лондоне, Уркварт встретился с ним и всячески обхаживал, добиваясь возобновления своей концессии. Красин предложил передать компании Уркварта в аренду на 30 лет четыре прежде ей принадлежавших предприятия в азиатской части России, но Уркварта устраивал более долгий срок аренды — не менее 99 лет. Удалось договориться, чтобы компания не платила налоги, а отправляла в советскую казну определенный процент от прибыли. Красин предложил 33 %, Уркварт — 25 %, столько же, сколько компания отчисляла до революции. Просьбу Уркварта предоставить ему аванс в 500 тысяч фунтов Красин отверг из-за недостатка в России иностранной валюты.
Двадцатого июня Красин сообщил эти условия Ленину, который 2 июля с одобрения Политбюро передал через Чичерина свой ответ: «1) Согласны дать в концессию все четыре предприятия (Кыштым, Экибастуз, Риддер, Таналык), 2) Желдороги подъездные в концессию допускаем; на магистрали известную форму обеспечения интересов концессионера примем; 3) О сроке торгуйтесь, 4) Советских денег известную сумму дадим, торгуйтесь». В середине августа Уркварт прибыл в Москву и переговоры продолжились. Сначала все шло гладко, но затем Ленин потребовал, чтобы корпорация предоставила Советскому правительству крупный заем. Кроме того, он отказался подписать договор до завершения работы специальной экспертной комиссии, оценивавшей состояние рудников. Она работала целых шесть месяцев и в марте 1921 года сделала заключение, что восстановить работу рудников можно без всяких концессий.
Красин с женой и членами советской делегации на вокзале Кингс-Кросс в Лондоне. 1920 г. [Семейный архив К. д’Астье]
Однако Уркварт оказался упорным: летом он продолжил переговоры в Лондоне, но советская сторона продолжала выдвигать невыполнимые условия, и в октябре шотландец прекратил свои усилия. Однако острая нехватка средств во время голода в Поволжье изменила позицию власти, убедив ее в необходимости — пусть и временной — привлечения в страну западного капитала. На Генуэзской конференции весной 1922 года Уркварт вновь напомнил о себе, хлопоча о концессии через английских официальных лиц. Сообщив об этом в Москву, Красин настаивал на заключении соглашения с Урквартом, предлагая «купить этого головного барана во что бы то ни стало». Животноводческая метафора имела в виду то, что за Урквартом в Россию потянутся и другие западные капиталисты. 24 августа он присутствовал на заседании Политбюро, единогласно решившем пойти на заключение концессии, пусть даже ценой уступок. Участников заседания смущал только слишком долгий срок концессии — 99 лет, но Красин успокоил их: «За 99 лет не только от концессии, но и от самого капитализма останется, вероятно, одно воспоминание».
Политбюро решило переговоры продолжить, доверив их Красину. Когда он, уже уставший от Уркварта, предложил передать это дело торгпреду в Берлине Б. Стомонякову, Сталин заметил: «Стомоняков, говорят, слишком неуступчив в ведении переговоров, пожалуй у него ничего не выйдет, поезжайте лучше вы» В тот же день, 24 августа, комиссия во главе с Красиным утвердила в общих чертах договор о концессии, с которым он через несколько дней уехал в Берлин. В его отсутствие договор опять поставили под сомнение: посетивший Ленина в Горках Дзержинский вытребовал у вождя записку, где говорилось: «Дать концессию Уркарту только при условии предоставления нам большого займа». Красину об этом новом условии ничего не сообщили, и он 9 сентября подписал с Урквартом договор на прежних условиях. Он считал это безусловной победой, поскольку в лице миллионера западный капитал признал национализацию промышленности в России и изъявил готовность договариваться с ней на новых условиях — так сказать, с чистого листа.
За рубежом делали акцент на том, что подписание договора стало прорывом в налаживании сотрудничества Советов с внешним миром. Британская «Ивнинг ньюс» сообщала: «Россия сделала важный шаг на пути возобновления торговых сношений с внешним миром. Заключенный с английской компанией договор приведет к устранению барьеров, отделявших Россию от остального мира». Немецкая «Франкфуртер цайтунг» в тот же день отметила: «Уркварт после десятидневных переговоров с Красиным убедился, что признание старых долгов и частной собственности не может стать темой международных договоров. Красину удалось превратить его из непримиримого врага Советов в их помощника».
Среди общей радости холодным душем стало заявление Ленина, который 12 сентября направил членам Политбюро новую записку: «Предлагаю отвергнуть эту концессию. Это кабала и грабеж». Видимо, кто-то из соратников — скорее всего, Дзержинский или Сталин — сумел убедить в этом вождя, но что было делать с уже подписанным договором? Собравшись 14 сентября, Политбюро выработало новый документ, где предлагалось внимательно изучить текст договора и послать его Ленину. Тот, однако, продолжал настаивать на отмене соглашения, и 21 сентября созданная Политбюро комиссия начала составлять проект заявления «на случай отклонения предварительно утвержденного концессионного договора с Уркартом». Красин, узнав об этом, раздраженно написал в Политбюро: «Если высшее учреждение Советской республики в таком кардинальной важности вопросе на протяжении нескольких дней на 180 градусов изменяет свои директивы, то действительно приходится сознавать, что никакая правильная государственная деятельность и менее всего прочное улучшение нашего международного положения не является возможным».
26 сентября он написал еще более раздраженное письмо Ленину, в котором говорилось: «Дезавуирование меня правительством сделает невозможным пребывание мое на каких-либо правительственных должностях и будет иметь по всей вероятности и некоторые неблагоприятные политические результаты. Мой долг Вас, как главу правительства, об этом предупредить». Таким образом, он снова, как и в вопросе о монополии, угрожал уйти в отставку, если его требования не будут выполнены. В ближайшие дни за утверждение договора в письмах Политбюро высказались руководители ряда наркоматов и советских миссий за рубежом. Записку на имя Сталина направил и нарком по иностранным делам Чичерин, писавший: «С большим волнением я узнал о том, что возможно отклонение договора с Уркартом. Это было бы для Советской России катастрофой».
Между тем комиссия, созданная Политбюро для рассмотрения договора, не пришла к единому мнению: Каменев и Андреев высказались против договора, а председатель ВСНХ Петр Богданов — в его поддержку. Вопрос было решено вынести на пленум ЦК, где Красину, Богданову и заместителю Чичерина Льву Карахану предстояло выступить с докладами. Леониду Борисовичу пришлось отложить давно намеченный отпуск и поездку к семье, чтобы подготовиться к выступлению. Накануне пленума, 4 октября, Ленин снова написал Каменеву: «Я против концессии Уркарта». Вслед за этим изобретательный Троцкий выдвинул новое условие: концессию Уркварту можно предоставить только в том случае, если он добьется признания Англией Советской России. На пленуме 5 октября против концессии высказались Ленин и Пятаков, которых поддержало большинство. Была принята резолюция, где говорилось о невозможности «подписать исключительную по объему и значению концессию ввиду враждебной политики Англии в данный момент».
После этого Красин 8 октября 1922 года с негодованием писал жене: «Все труды, работа, энергия, талант пропали даром, и небольшое количество ослов и болванов разрушило всю мою работу…» Он считал, что Ленин, прежде защищавший соглашение, выступил против него под влиянием болезни. Весной 1923 года он еще не терял надежд, что ситуация изменится в лучшую сторону. «Очевидно, — писал он жене 4 марта, — у большинства внутреннее сознание, что их октябрьская позиция была ошибкой, даже просто глупостью, это сказывается во множестве мелких фактов… Надо завтра же готовиться к новому напору и новой борьбе». Однако Ленин по-прежнему выступал против концессии и 24 октября 1922 года писал Чичерину: «Дадим ли концессию Уркарту — вопрос: ни одной регалии не дадим… Общая мысль у меня: они разваливаются, мы крепнем. Если удастся, надо постараться дать шиш. Рук себе не связывать».
На XII съезде партии в апреле 1923 года противники Красина использовали концессию Уркварта как лишний повод для нападок на него. Зиновьев в своем выступлении заявил, что Политбюро единогласно отказалось одобрить договор с Урквартом, подписанный Красиным, «забыв» сказать, что тот подписал договор с санкции того же Политбюро. Еще дальше от истины отошел Каменев, демагогически восклицавший с трибуны: «Когда
т. Красин, исходя из панических настроений, говорит „давайте подпишем соглашение с Уркартом, иначе мы погибнем“, мы говорим: нет, т. Красин, не впадайте в панику». Сам Леонид Борисович, выступая на съезде, также затронул этот вопрос, напомнив, что Уркварт обещал в течение 2–3 лет восстановить на бывших своих заводах довоенный уровень производства. Это позволило бы дать 40 тысячам человек работу, а стране — большое количество остро необходимых ей цветных металлов. От критики решений Политбюро Красин воздержался, учитывая, что против него были практически все, и лишь пообещал, что когда-нибудь представит «исчерпывающий доклад» по этому вопросу.
Красин в Лондоне. 1921 г. [Семейный архив К. д’Астье]
Но вопрос с концессией Уркварта не был окончательно решен: в мае 1924 года Главконцесском представил новый проект договора и поручил делегации СССР во главе с Х. Раковским обсудить его с миллионером. Красин отозвался на это так: «Переработка концессионного договора Уркарта не оставила камня на камне <…> и в настоящем своем виде концессионный договор, разумеется, неприемлем ни для Уркарта и ни для какого иного предпринимателя». В то время в Лондоне шли переговоры с лейбористским правительством Макдональда о полномасштабном восстановлении отношений Англии и СССР, и Красин считал ключевым для них вопрос о «2–3 крупных концессиях бывших собственников, в первую очередь Уркарта». Это он доказывал в своей записке в Политбюро, которое создало очередную комиссию по этому вопросу.
Тем временем член советской делегации в Лондоне М. П. Томский провел по поручению Сталина переговоры с Урквартом и сообщил в Москву, что у того, оказывается, нет денег, на его капиталы наложен арест и договор с СССР нужен ему именно для реанимации своей коммерческой деятельности. Несмотря на это, он высказался за подписание концессии, считая, что она позволит улучшить англо-советские отношения. Политбюро на своем пленуме 11 июля 1924 года создало еще одну комиссию для рассмотрения вопроса, включив в нее Красина, Томского, Сокольникова и Пятакова. Поскольку последние двое были давними красинскими оппонентами, они высказались против подписания, и Политбюро решило условия Уркварта отвергнуть, но переговоры продолжать. Они шли до 1929 года, когда потерявший терпение миллионер выступил с заявлением: «До тех пор, пока Совпра (Советское правительство. — В. Э.) не превратится из бесчестного банкрота в честного должника, ни один грош из денег британского налогоплательщика не пойдет на такой безумный риск, каким являлось бы предоставление СССР новых кредитов». Надо сказать, что к самому Красину Уркварт сохранил дружеские чувства и после смерти советского дипломата среди множества венков на его гробе был венок и от него.
* * *
Другой концессией, по поводу которой Красину пришлось сломать немало копий, была договоренность с британской золотодобывающей компанией «Лена-Голдфилдс», созданной в 1908 году специально для эксплуатации Ленских золотых приисков. Именно на ее предприятии произошел в 1912 году печально знаменитый Ленский расстрел, поэтому неудивительно, что после революции ее национализировали одной из первых. Первого февраля 1923 года председатель правления компании Герберт Гедалла направил Красину, тогда полпреду в Великобритании, письмо с просьбой организовать поездку сотрудников компании в СССР для изучения возможности возобновления концессии. К тому времени на бывших предприятиях «Лена-Голдфилдс» вместо тысячи довоенных тонн золота ежегодно добывалось менее трехсот. Указав на это в письме в Главконцесском, Красин высказался за то, чтобы отдать англичанам в концессию три их бывших предприятия.
Рассмотрев предложения «Лена-Голдфилдс», Главконцесском 13 сентября 1923 года признал договор с компанией «крайне желательным». Однако генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин долго тянул время, а 11 февраля 1924 года направил в Политбюро записку, где высказал отрицательное отношение к проекту договора. Это заставило вынести вопрос на рассмотрение пленума ЦК, в ожидании которого председатель ЦКК В. В. Куйбышев обратился к Красину, чтобы узнать его мнение по данному вопросу. Ответ был однозначным: «Считаю эту концессию в общем и целом вполне приемлемой и выгодной для нашего государства». В своей развернутой записке Красин полемизировал со Сталиным, который писал, что предоставление концессии означает передачу иностранцам не только ленских приисков, но «необъятных территорий Восточной и Западной Сибири», которые в результате превратятся в «государство в государство». Красин отвечал: «Не следует преувеличивать опасности. Ведь вся государственная власть остается в наших руках, мы не даем концессионеру и тени политических прав, ни тени влияния на политику центральной власти».
Возможно, красинская позиция сыграла свою роль в решении пленума ЦК 2 апреля 1924 года, который, вопреки мнению Сталина, согласился на предоставление концессии. В ноябре 1925-го концессионный договор с «Лена-Голдфилдс» был подписан. За три года компания обеспечила 30 % добытого в СССР золота (25 тонн), 80 % серебра и 50 % меди, свинца и цинка. Однако на концессионеров стали поступать жалобы на нарушение ими трудового законодательства (на предприятиях не раз происходили забастовки рабочих), уход от налогов и даже шпионаж. В 1930 году несколько сотрудников компании были арестованы и осуждены как английские шпионы, но еще до этого все иностранцы покинули предприятия концессии, которую в итоге решено было расторгнуть. В целом иностранные концессии не внесли большого вклада в экономическое развитие СССР. Семен Либерман писал: «Если сравнить всю эту шумиху [вокруг концессий] с практическими результатами — картина получается странная. Вот уж подлинно: гора родила мышь. За период с 1921 по 1928 год советская власть получила 2400 концессионных предложений, заключено же было всего 178 договоров, считая в том числе 3 договора о технической помощи. На 1 октября 1928 года в России сохранилось лишь 68 концессионных предприятий»
На пленуме 2 апреля, где позиция Красина одержала верх, его упрямый недоброжелатель Зиновьев не преминул обвинить его в «огульной защите всех концессий вообще». Но это было не так: в случае невыгодности концессионных соглашений для государства Красин решительно выступал за их отмену. Так случилось в 1924 году с Чиатурскими марганцевыми рудниками в Грузии, которые собрался взять в концессию известный американский бизнесмен и политик Аверелл Гарриман. Осенью того же года в Наркомвнешторг обратился директор «Дойче-банка», выразивший желание взять эти рудники в аренду на более выгодных условиях. Красин обратился с предложением на этот счет в Главконцесском, но глава этого ведомства Пятаков вместо ответа пожаловался в ЦК на «вмешательство» НКВТ в концессионные дела. Красин ответил на это письмом в Политбюро, где говорилось: «Когда речь идет о сдаче на 20 лет в концессию мировой монополии, то всякое конкурентное предложение, идущее из серьезного источника, надо приветствовать». Говоря о том, что в Чиатуре сосредоточена почти треть мировой добычи марганца, Красин пишет: «Уступка такой монополии, причем наиболее враждебному по отношению к Советскому Союзу американскому капиталу, может оказаться величайшей политической ошибкой».
Завершая свою записку, Красин призывал отменить концессию Гарримана и «привлечь все достаточно солидные фирмы к новой конкуренции». Тридцатого октября 1924 года пленум ЦК с его участием поручил Главконцесскому рассмотреть, помимо американских, другие предложения по концессии в Чиатуре. Обсуждение продлилось до следующего пленума в январе 1925-го, где Пятаков раскритиковал предложение Красина, намекнув даже на его личную заинтересованность в данном вопросе: «Будучи специально заинтересован (не Красин, конечно, а его организация „Аркос“) в продаже марганца за границу, он не хочет, чтобы эта продажа перешла из рук Аркоса в руки концессионеров». Большинство выступающих поддержали Пятакова, в итоге 9 июня концессия была предоставлена фирме «У. А. Гарриман и К». Однако соглашение о концессии вызвало протесты грузинского руководства, из-за которых его реализация затянулась, а в итоге и вовсе сорвалась.
Эта история лишний раз доказывает, что после смерти Ленина позиции Красина в советском руководстве неуклонно ослабевали. «В советских кругах, — вспоминал Семен Либерман, — все чаще говорили, что Наркомвнешторг — „лавочка Красина“, которая при национализации промышленности и в условиях НЭП’а вообще не нужна… Потом стали открыто заявлять, что Внешторг — паразитическое учреждение, живущее за счет других хозяйственных организаций страны, и что его поэтому следует упразднить. Кампания была направлена также лично против Красина. Ему не только ставилось в вину многое в его политической и хозяйственной деятельности, но подвергалась критике и его частная жизнь за границей. Его дети подрастали, получая европейское образование „буржуазного характера“, жили в состоятельной английской среде; его дочери мечтали о „хороших партиях“. Кругом сплетничали о личной жизни Красина, о его слабости к прекрасному полу. Через этих близких к нему лиц в его среду подчас проникали не совсем чистоплотные, рваческие элементы, с откровенной надеждой нажиться на связях с советским послом (находясь в Москве, Красин сохранял статус торгпреда в Лондоне. — В. Э.). Красин все это отлично понимал, но объяснял свое поведение следующим образом.
— Из-за того, что какой-либо спекулянт наживется на том или ином деле, — говорил он, — Советская Россия не погибнет; наоборот, она будет иметь к своим услугам тех специалистов, которых этим путем удастся купить».
Одним из немногих защитников Красина остался секретарь ЦИК Авель Енукидзе, близкий в то время к Сталину. По словам Либермана, он в 1924 году советовал старому другу не поддерживать дружбы с Троцким, «с которым Красин несколько сошелся в этот свой приезд, в частности ввиду общности их взглядов на внешнюю торговлю». Впрочем, их отношения с Троцким оставались сложными. В письме жене 6 октября 1925 года Красин возмущался: «Даже Троцкий, бывший резким сторонником мон[ополии] вн[ешней] торг[овли], получивший на ее защиту мандат от Ленина, путается сейчас самым невозможным и позорным образом и лишний раз подтверждает для меня лично давно очевидную неспособность свою разбираться как следует в хозяйственных вопросах, не говорю уже о всякой публике помельче». Сам Троцкий отзывался о нем куда более лестно: «Красин на всех заседаниях и по всякому поводу умел сказать свое особое, красинское слово… Как человек, Красин был обаятелен. Он до конца жизни сохранил юношескую гибкость и стройность фигуры. Лицо, красивое настоящей красотой, светилось умом и энергией… Вообще, все, что он делал, он делал хорошо».
После смерти Ленина Красин, сознавая шаткость своих позиций, предпочитал не ссориться с новым руководством партии и сильно смягчил резкость своих высказываний — как публичных, так и частных. И все же противоречия иногда прорывались на поверхность. Например, в ноябре 1924-го он не одобрил «чистку» партийной организации в его наркомате — тогда из партии исключили 62 человека. Он направил в Политбюро записку, в которой отмечал ее «крайнюю торопливость, схематичность и огульность». В результате такой «проверки» «поднимают голову элементы шкурничества, наушники, лентяи и неудачники… получившие теперь надежду выдвинуться вперед за счет доносов, сведения счетов с другими». Политбюро, однако, признало его письмо «ошибочным», а «чистку» — правильной.
Сталин, по общему мнению, относился к Красину негативно, и дочь последнего, приехав в Москву, говорила Либерману: «Коба органически не выносит отца, а фактически Коба сейчас хозяин положения». В 1925 году Сталин выразил свое отношение в Красину в письме немецкому коммунисту «тов. Мерту». «У нас в России, — писал он, — процесс отмирания целого ряда старых руководителей из литераторов и старых „вождей“ тоже имел место. Он обострялся в периоды революционных кризисов, он замедлялся в периоды накопления сил, но он имел место всегда. Луначарские, Покровские, Рожковы, Гольденберги, Богдановы, Красины и т. д. — таковы первые пришедшие мне на память образчики бывших вождей-большевиков, отошедших потом на второстепенные роли».
Благодаря Сталину этот «процесс отмирания» старых вождей революции впоследствии сильно ускорился. И пожалуй, можно считать, что Красину (как и его другу Богданову) повезло до этого не дожить.
* * *
В 1923 году в жизни Красина произошло не слишком заметное, но все-таки важное событие: он переехал из «Метрополя», который понемногу расселяли, в первую в жизни собственную квартиру. Точнее, в часть большой квартиры в «уплотненном» в годы революции доме в Малом Знаменском переулке. В декабре того же года случилось еще одно событие — к нему впервые приехали жена и старшая дочь Людмила, еще не посещавшие Россию после 1917-го. Многое для них было удивительным, и Людмила много лет спустя вспоминала: «Я увидела всю эту пропаганду, везде портреты Ленина, плакаты с коммунистическими лозунгами, изречения советских лидеров — все это казалось мне уродливым, угнетающим. Было ужасно видеть, как тяжело живут люди, испытывающие недостаток буквально всего. Бедная Москва выглядела такой облезлой, словно побитой молью, общественный транспорт был набит битком. Бедная, бедная страна!»
Любовь Васильевна воспринимала все более спокойно, но тоже удивлялась: «Мы пришли в квартиру Л. Б. недалеко от храма Христа Спасителя, и я была очень удивлена тем, в каких бедных условиях он жил. Во-первых, он был не один в квартире, но занимал лишь три комнаты, а в других жили посторонние люди, в одной даже целая семья. Его три комнаты были забиты какой-то ненужной и бесполезной мебелью. В середине комнаты, которую он использовал как столовую и кабинет, стояли печка, к которой была приделана уходящая куда-то железная труба, и жестяной таз, где собиралась вода, капающая с потолка. Вплотную к печке стояли обеденный стол и письменный стол Л. Б. Я спросила мужа, как он может жить столь первобытным образом, но он ответил кратко и, как мне показалось, сердито: „Других квартир сейчас нет“».
Энергичная супруга, по ее утверждению, подняла какие-то связи и «выбила» (она только что узнала это слово) для Красина отдельную квартиру в так называемом 6-м Доме Советов на углу Ленивки и Пречистенской набережной. Однако по сведениям самого Красина, он сам «вошел в компанию» со старым товарищем Юлием Грожаном, которого пристроил в «Аркос». Теперь Грожан с коллегами получил под жилье бывший особняк князя Куракина и предложил Красину там квартиру. Еще летом 1923-го он восхищался в письме ее достоинствами: «В гигиеническом и в эстетическом отношении очень хорошо, и я с большим удовольствием жил бы в этом месте. Зимой прямо из дому можно встать на лыжи и по Москве-реке прямо на Воробьевы горы. А летом еще лучше, на лодке или на моторной по Москве-реке вверх хоть до Нового Иерусалима… Квартира будет хорошая, комнат 5, и дом, судя по осмотру, очень прилично заложен. Сейчас там идут работы, стелят полы, заканчивают крышу, обещают к концу сезона окончить постройку, и при нормальных условиях это было бы вполне возможно, не знаю, как это выйдет при наших советских распорядках». Опасения были вполне оправданы — в новый дом он въехал только в следующем году, притом до конца его жизни там исправляли многочисленные недоделки.
Людмила довольно скоро вернулась в Лондон, который нравился ей гораздо больше Москвы, а Любовь Васильевна осталась до лета, сопровождая мужа на всевозможных светских (точнее, советских) мероприятиях. Они исправно изображали счастливую семью, и только близкие знакомые знали, что в жизни Леонида Борисовича давно уже появилась другая женщина.
В 20-х годах столичные сплетники неизменно включали его в круг тех советских лидеров, которые, шагнув из подполья во власть, вдруг испытали вкус к красивой жизни — занимали роскошные квартиры, скупали антиквариат и непременно заводили романы с дамами «из бывших», актрисами и балеринами. Назывались имена Калинина, Енукидзе, Буденного, в том же ряду стоял и Красин.
Г. Соломон, обидевшись на бывшего друга, ядовито расписывал его похождения: «Об этой его слабости говорили всюду — и в Москве, и по всем заграницам… Говорили, что Красин, увлекаясь той или иной особой, которые, разумеется, всегда старались использовать его в материальном отношении, обязательно устраивал на теплые места мужей, родственников, любовников своих пассий».
Далее Соломон со слов Любови Васильевны поведал, как она, приехав осенью 1921 года в Берлин, узнала об увлечении Красина женой его подчиненного Моисея Фрумкина. Они познакомились на ужине, который устроили Фрумкин с братом — по утверждению Соломона, специально чтобы свести красавицу Тамару с Красиным и добиться от последнего неких благ: «Когда Леониду представили эту самую Тамару, он сразу же, как старый боевой конь, воспрял и стал мелким бесом рассыпаться перед ней… Боже, я хорошо знаю Хрома и все его повадки. Я взглянула на него: весь в морщинах, с выцветшими глазами и обрюзгшим лицом, он показался мне таким жалким…» Не давая оценку словам обманутой жены и бывшего друга, скажем лишь, что это оказалось не мимолетное увлечение, а настоящая любовь — с Тамарой Леонид Борисович не расставался до конца жизни, хотя официально отношения с ней так и не оформил.
Тамара Владимировна Миклашевская, в девичестве Жуковская, родилась в Санкт-Петербурге в 1894 году и в юности входила в круг художественно-артистической богемы. Незадолго до начала мировой войны она вышла замуж за известного актера и историка театра Константина Миклашевского, который был намного ее старше: после революции он уехал в Одессу, а она стала гражданской женой Фрумкина, занимавшего тогда высокий пост заместителя наркома продовольствия, что давало ему в голодающей столице неограниченный доступ к продуктам. В начале 20-х тот же Фрумкин устроил Тамару в советское торгпредство в Берлине, где она работала в момент знакомства с Красиным. После этого он навещал ее во время каждого посещения Германии, а в конце 1922 года взял в большую поездку по Италии, куда отправился на встречу с Муссолини.
В промежутках он слал возлюбленной нежные письма, как когда-то Любови Васильевне — последней он писал не менее часто, но с годами их переписка сбилась на приятельски-деловой тон. Тамару он называл «красавушкой» и «русской белой лебедушкой», писал ей: «Миленький ты мой, дорогой и золотой! Целую тебя горячо и ласково и обнимаю и благодарю за то, что ты есть». О политических событиях ей (в отличие от первой жены) почти не писал — не только потому, что она ими не интересовалась, но и из-за того, что письма могли быть перехвачены цензурой. Она была как раз такой женщиной, какие ему нравились, — красивой, деятельной, практичной, хорошо знающей, что ей нужно. Семнадцатого сентября 1923 года она родила ему дочку Тамару, а вскоре вместе с ней вернулась в родной Ленинград. После этого нежность Красина в отношении «любимых моих девочек» стала зашкаливающей — конечно, он любил и старших дочерей, но во время их рождения был слишком занят революцией. Теперь, на закате жизни, его неожиданно расцветшей любви ничего не мешало — конечно, кроме работы, которая по-прежнему отнимала у него почти все время.
Летом следующего года Красин помог двум Тамарам переехать в Москву, но вместе они фактически не жили — скоро он уехал в Италию отдыхать с законной семьей, а осенью получил назначение полпредом во Францию. Конечно, Любовь Васильевна тяжело переживала его роман, особенно после рождения ребенка. Спустя неделю с небольшим после этого события, 26 сентября, Красин писал ей: «Получил твои письма. На многие темы не хочу отвечать, чтобы не вступать в полемику. Но это мне не мешает очень тебя любить, я тебя никогда не разлюблю и всегда буду с тобой жить». «Пожалуйста, миланчик, не сердись на меня и не думай ничего плохого, — уговаривал он ее 14 ноября, — не поддавайся разным наветам и сплетням, и самое лучшее, если бы ты вообще поставил себя так в отношении осведомителей, чтобы они попросту не смели заговаривать с тобою на определенные темы».
Постепенно их отношения наладились — слишком прочные нити связывали Любовь Васильевну с ее Хромом, слишком важную роль он играл в ее жизни. Да и она была для него тем человеком, которому он много лет доверял больше, чем кому-либо другому. Шестого сентября 1924 года он писал ей: «Милая моя, дорогая Любаша! Я всю дорогу думаю о тебе, мое родное солнышко, и очень нежно тебя люблю. Не придавай значения тому, что случилось, это мне не мешает тебя любить, и мы будем всегда вместе с тобой жить, и все будет хорошо. Прости меня, пожалуйста, что я тебе причинил столько горя, мне очень тебя жаль, только не требуй от меня плохого отношения к людям, к которым мне не за что плохо относиться. Не слушай наветов со стороны и не старайся находить всему самое худшее объяснение и низкие мотивы, это не так, могу тебя уверить. Я же буду тебя всегда крепко-крепко любить, и мне просто хочется с тобой быть. Если бы это было иначе, я просто бы от тебя ушел, но этого вовсе нет».
Последние годы жизни Красин не разрывался между двумя любимыми женщинами — он жил с ними в полной гармонии, сохраняя прекрасные отношения с обеими и нежно любя всех своих детей. Конечно, можно осуждать его моральный облик, как это делали Соломон и другие современники, но при этом не мешает помнить, что многим выдающимся людям бывает непросто разобраться в своей личной жизни.