Не следует думать, что окончательный переход Красина на сторону Советской власти объяснялся только его честолюбием и стремлением к личной выгоде. Пока он был в Германии, у него на родине началась Гражданская война. В середине мая 1918 года на огромном пространстве от Волги до Владивостока восстали части 40-тысячного Чехословацкого корпуса, поддержанные силами Антанты. В июле — августе британские войска заняли Мурманск и Архангельск. В ноябре после ухода немцев в черноморских портах высадились французы и англичане. На Дальнем Востоке хозяйничали японцы и американцы, в Закавказье англичане боролись с турками за контроль над бакинской нефтью. Повсюду интервенты свергали большевиков и приводили к власти их противников, диапазон которых был весьма широким — белогвардейцы, социалисты, националисты и откровенные бандиты. Всего за пару месяцев под властью Советов остались только губернии Центральной России.
Красин (слева) и Литвинов с первым выпуском отделения внешних сношений МГУ. 1924 г.
Красин в переписке не комментирует эти события, но можно не сомневаться, что они стали для него шоком. Немцы, по крайней мере, были противниками в войне, и их нападению на Россию нельзя было удивляться. Но и союзники, для помощи которым его страна не жалела сил, теперь вторглись на ее территорию, отрывая от нее куски и выкачивая ресурсы. А социалистические партии, на приход которых к власти он еще недавно надеялся, пошли на сотрудничество с интервентами, как и золотопогонные сторонники «единой и неделимой» — «хоть с чертом, но против большевиков», как заявил казачий генерал Шкуро. Кажется странным, что Красин встал на сторону ленинцев как раз в тот момент, когда поражение Советской власти казалось неминуемым. Но это можно объяснить тем, что именно тогда он впервые отождествил интересы этой власти с интересами России, которым всегда старался служить.
Здание НКВТ на Ильинке
О его настроениях в то время дает представление письмо жене, написанное в Петрограде 25 августа 1918 года. Там говорится: «Путь наиболее здорового и безболезненного развития лежит сейчас для России только через большевизм, точнее, через советскую власть, и победа чехословаков или Антанты будет означать как новую гражданскую войну, так и образование нового германо-антантского фронта на живом теле России». Красин по-прежнему обвиняет Ленина и Троцкого в «глупости», но оговаривается: «Я немало виню и себя, так как определенно вижу — войди я раньше в работу, много ошибок можно было бы предупредить». Теперь он изменил свое мнение, хотя все еще колебался: «Я пока что не беру никаких громких официальных мест и должностей, а вхожу лишь в Президиум Высшего совета народного хозяйства и беру на себя фактическое руководство заграничной торговлей, не делаясь, однако, еще комиссаром промышленности и торговли».
Вскоре после приезда Красина в Москву с ним познакомился Семен Исаевич Либерман — председатель Главлескома, в будущем невозвращенец и отец знаменитого редактора журнала
«Вог» Алекса Либермана. По его воспоминаниям, Красин говорил ему: «Страна нуждается в сильной власти. Необходимо очистить русского мужика от наросшей на нем коросты. Этого в перчатках сделать нельзя. Приходится ломать и уламывать. Все спецы должны нам в этом помогать. Всякий бойкот только на пользу реакции». Он заявил, что его задача — «привлечь к работе всех лояльных спецов-некоммунистов» — и активно взялся за ее решение.
В письмах того периода он с гордостью сообщал, что многие знакомые, прежде настроенные антибольшевистски, «идут в работу» благодаря его уговорам. Среди них были не только всегда подражавший ему брат Герман, но и довоенный знакомый, инженер Михаил Названов, и профессор Тихвинский, когда-то делавший для него бомбы, и многие другие. Либерман пишет: «Многочисленные связи Красина с самыми различными общественными слоями, его близость к Ленину, его знакомство с бывшими капиталистическими тузами, его свобода в обращении и критические замечания о власть имущих и, наконец, его необыкновенное умение обращаться с людьми — создали ему очень скоро особое положение в Москве. Он сделался притягательным центром для групп и отдельных людей самых противоположных настроений и направлений».
Конечно, условия для созидательной работы, которой хотел заниматься Красин, были далеко не лучшими. Война шла не только на фронтах, но и в тылу, где то и дело вспыхивали восстания, совершались покушения на большевистских лидеров. Тридцатого августа на московском заводе Михельсона был тяжело ранен Ленин; после этого временно сменивший его на посту председателя Совнаркома Яков Свердлов подписал постановление о красном терроре. После этого председатель ВЧК Дзержинский удовлетворенно заявил: «Законы 3 и 5 сентября наконец-то наделили нас законными правами на то, против чего возражали до сих пор некоторые товарищи по партии, на то, чтобы кончать немедленно, не испрашивая ничьего разрешения, с контрреволюционной сволочью». Бессудные казни, пытки и аресты, начавшиеся задолго до официального санкционирования, только ожесточали противников большевизма, заставляя их прибегать к подобным же мерам.
В письме от 23 сентября Красин называл террор «одним из бессмысленнейших противоречий необольшевизма» и писал: «Расстреляно в Москве и Питере, вероятно, около 600–700 человек, на /10 случайно агрессивных или заподозренных в принадлежности к правому [э]с[е]рству или контрреволюции. В среде рабочих и в провинциальных совдепиях эта волна прокатилась целым рядом безобразных явлений, как выселение буржуазных или просто интеллигентских элементов из квартир, вселением чужих, „уплотнением“, беспричинными арестами и пр. и пр. Мне лично пришлось за это время не менее 30 разных инженеров вызволять из кутузки и полностью посейчас еще не всех выпустили. Работе это конечно страшно мешает». В архивах сохранилась его записка Ленину от 9 октября 1918 года с просьбой освободить из узилища полезного сотрудника Главконефти Мухина, вся вина коего состоит в том, что он по распоряжению своего начальства скрывал казенные деньги от Сталина, который хотел их реквизировать для «своего ведомства» — и это лишь один из многих подобных документов.
Чрезвычайщина процветала не только в борьбе с политическими противниками, но и в экономике. Созданный для управления ею ВСНХ откровенно не справлялся со своими задачами — как из-за всеобщего развала, так и по причине некомпетентности большинства сотрудников, набранных по принципу «революционной сознательности» или просто по знакомству. Пытаясь реанимировать экономику и поставить ее на военные рельсы, большевики 2 сентября 1918 года создали Реввоенсовет (РВС) во главе с Троцким. Эта структура руководила не только военными действиями (достаточно эффективно), но и промышленностью и транспортом (крайне плохо). Настоящей бедой стало двойное подчинение, когда работники разных отраслей не знали, чьи приказы им выполнять — РВС, ВСНХ с его многочисленными комитетами или местных органов власти.
Красин со своим шофером Иваном Маринушкиным. [Семейный архив К. Тарасова]
Пытаясь наладить главную в условиях войны отрасль промышленности — производство оружия, боеприпасов и продовольствия и поставку их на фронт, — Совнарком 17 августа создал Чрезвычайную комиссию по производству военного снаряжения, подчинявшуюся ВСНХ. Во главе ее был поставлен Красин, только что вернувшийся из Германии, — Ленин, предложивший это назначение, знал, как успешно он руководил военным производством в предреволюционные годы. Но у новой организации не хватало полномочий, чтобы эффективно наладить работу, и 2 ноября она была преобразована в Чрезвычайную комиссию по снабжению Красной армии (Чрезкомснаб), которую также возглавил Красин. Это ведомство подчинялось напрямую Совнаркому и контролировало все предприятия, производившие военную продукцию.
Титанические усилия Леонида Борисовича привели к тому, что во второй половине 1918 года Красная армия получила от органов снабжения за счет запасов старой армии и нового производства свыше 2 тысяч орудий, около 4,5 млн. снарядов, 8 тысяч пулемётов, свыше 900 тысяч винтовок, более 500 млн. патронов, 75,5 тысячи револьверов, свыше 1,5 млн. револьверных патронов, около 1 млн. ручных гранат. При этом производством продукции ведали структуры ВСНХ, а снабжением — военные комиссариаты; за Чрезкомснабом оставались функции общего руководства, но они-то и были самыми трудными. Он вступал в действие, когда наступление на фронте срывалось из-за недопоставки боеприпасов или когда два ведомства не могли решить, какое из них отвечает за поставки той или иной продукции. Иногда приходилось применять решительные меры вплоть до подключения ВЧК — подписывая документы на этот счет, Красин считал, что такие меры вполне оправданы чрезвычайными обстоятельствами.
К работе комиссии он всячески старался привлекать техническую интеллигенцию, задействуя ее в разных, порой довольно далеких от осуществления проектах. В декабре 1918-го по его инициативе Совнарком принял декрет о мобилизации технической интеллигенции, который предусматривал создание для нее благоприятных условий работы. Вскоре он провел через тот же Совнарком решение об исследовании Курской магнитной аномалии — правда, добывать и переплавлять железо в условиях остановки промышленности было невозможно, но Ленин согласился с доводом о громадном значении курских месторождений для будущего. Аномалию исследовал до войны немецкий профессор Э. Лейст, но после революции он уехал на родину и вскоре умер, передав все карты и записи германскому правительству. Теперь Красин поручил академику П. П. Лазареву заново произвести исследования месторождений, и летом 1919 года экспедиция под руководством Лазарева и с участием академика А. Н. Крылова и профессора А. Д. Архангельского приступила к работе. Заботами Красина для нее был выделен вагон-теплушка, где ученые жили и проводили исследования добытых образцов. Осенью работу свернули из-за наступления белых, но ее материалы получили высокую оценку на совещании научно-технического отдела ВСНХ, работой которого руководил тот же Красин, все больше напоминавший многорукого бога Шиву.
* * *
В выступлениях и письмах того периода Красин постоянно жаловался на волокиту, бюрократизм и неэффективность управления, мешающие работе его комиссии. Красная армия быстро росла (к концу года она составляла 1,7 млн. человек), и ей постоянно не хватало как оружия, так и продовольствия и особенно снаряжения — бойцы воевали в лаптях и обмотках. Впрочем, их противники снабжались ненамного лучше, к тому же были разобщены организационно и идейно. Благодаря этому в сентябре 1918-го красным удалось отбить у чехословаков и белогвардейцев города Поволжья и начать наступление на Урал. На западе после вывода немецких войск они быстро заняли Белоруссию и Восточную Украину, однако Северный Кавказ был захвачен казаками и белой Добровольческой армией, которые пытались взять Царицын и перерезать волжский путь снабжения. 18 ноября в Омске адмирал Колчак сверг эсеровское правительство, объявил себя Верховным правителем России и при поддержке интервентов начал наступление на Советскую республику.
В этих условиях большевистская власть снова отчаянно пыталась собрать в кулак все имеющиеся силы. Созданный 30 ноября Совет рабочей и крестьянской обороны был наделен широчайшими полномочиями по мобилизации всех человеческих и экономических ресурсов для отпора врагу. Ему подчинялись все существующие координирующие органы и наркоматы, и фактически он имел не меньшую власть, чем Совнарком, в который, впрочем, входили те же люди. Его постановления получали силу закона без утверждения их ВЦИК или СНК. Председателем Совета был Ленин, кроме него туда вошли пять человек — председатель РВС Троцкий, представитель ВЦИК Сталин, нарком путей сообщения В. Невский, замнаркома продовольствия Н. Брюханов и глава Чрезкомснаба Красин. В то время как Реввоенсовет по-прежнему руководил военными операциями, все вопросы управления были переданы в ведение Совета обороны, кроме политических, которыми ведал ЦК ВКП(б). Фактически Совет был высшим органом управления до 1921 года, когда XI съезд партии несколько урезал его функции, переименовав в Совет труда и обороны (СТО). Под этим названием он существовал еще долго, координируя восстановление экономики в 20-х годах.
В интервью журналу «Экономическая жизнь» Красин говорил, что возглавляемый им Чрезкомснаб стал главным исполнителем решений Совета обороны. Ему пришлось руководить военными поставками на самом тяжелом для красных этапе Гражданской войны, когда им пришлось бороться с хорошо организованными силами белых на двух, а иногда и на трех фронтах одновременно. В марте 1919-го армия Колчака, захватив всю Сибирь и Урал, взяла Уфу и рвалась к Волге, но была остановлена и к июню оттеснена за Урал. Одновременно положение Красной армии ухудшилось на юге, где Добровольческая армия генерала Деникина к концу июня овладела-таки Царицыном, заняла большую часть Украины и объявила о наступлении на Москву. К октябрю белые захватили Курск и Орел, и только чудом красным удалось отбить наступление и к концу года оттеснить противника на Дон. На севере армия генерала Юденича дважды — в мае и октябре 1919-го — едва не завладела Петроградом, а области к северу от него по-прежнему оставались в руках англичан и Северной армии генерала Миллера.
Причиной поражений Красной армии были не только неорганизованность ее полупартизанских частей и нехватка вооружения, но и паралич путей сообщения, мешавший вовремя подвозить на фронт необходимые припасы (даже если последние имелись в наличии). Та же причина не позволяла снабжать продовольствием и топливом крупные города, которые зимой 1918 года буквально вымирали от холода и голода. Нехватка паровозов и вагонов, повреждение путей, но прежде всего плохая организация работы Наркомата путей сообщения вели к тому, что зерно и мясо из Сибири, соль с Урала, уголь из Донбасса не могли попасть в центральные районы страны. Возглавлявший наркомат ветеран революции Владимир Невский (Кривобоков) не имел никакого опыта руководства промышленностью. Семнадцатого марта 1919 года на его место был назначен Красин, на которого возлагалась почти невыполнимая задача — навести порядок на железных дорогах. При этом он по-прежнему возглавлял Чрезкомснаб, несмотря на жалобы Ленину, что такое совмещение обязанностей непосильно для любого человека. Девятого июля Совет обороны учредил должность Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны по снабжению Красной Армии и Флота (Чусоснабарм), которым был назначен А. И. Рыков. Чрезкомснаб фактически вошел в состав нового ведомства, а официально был упразднен 4 октября — только тогда Красин смог вздохнуть спокойнее. А ведь он был членом еще десятка всевозможных комитетов и комиссий, включая созданный по его инициативе Центральный электротехнический совет.
С давних пор он, как и Ленин, был убежденным сторонником электрификации, которую считал основой промышленного развития страны. Возглавив ЦЭС 17 октября 1918 года, он уже 19-го провел первое заседание совета, куда включил около 30 инженеров и ученых. Именно под его руководством были составлены первые планы электрификации, из которых позже вырос знаменитый ГОЭЛРО, — именно Красин убедил его главного разработчика Г. Кржижановского, старого революционера, отошедшего на время от политики, снова включиться в работу. Но главным стало другое назначение: 13 ноября Леонид Борисович стал народным комиссаром торговли и промышленности, сменив на этом посту польского коммуниста Мечислава Бронского, плохо знавшего не только экономику, но и русский язык. Уступив промышленность ведению ВСНХ, Красин попытался заняться реанимацией торговли, прежде всего внешней, о чем речь впереди.
На посту наркома путей сообщения, как и на всех других, он попытался заложить под свою работу научную базу. Первого сентября 1919 года он учредил совет экспертов при научно-техническом комитете НКПС, от которого ежемесячно получал рекомендации по улучшению функционирования транспорта. Однако результата это не дало, как и вся его деятельность на этом посту — обеспечением работы железных дорог часто приходилось заниматься Троцкому как главе Реввоенсовета. В конце Гражданской войны, когда Красину пришлось все больше внимания уделять оживающей понемногу торговле, Троцкий сменил его в должности наркома путей сообщения — это случилось 23 марта 1920 года. Применяя в управлении железными дорогами такие же жесткие меры, как на фронте, он сумел в короткий срок добиться значительно лучших результатов, чем Красин. Но в целом роль последнего в победе Красной армии была чрезвычайно велика, хотя о ней редко вспоминают — благодаря его усилиям как главного снабженца эту армию удалось одеть, обуть и вооружить.
Ленин, давно знавший о способностях Красина, забыл про былые разногласия с ним и привлекал его к решению самых сложных задач. Г. Соломон привычно пишет об этом в негативных тонах: «Ленин, занятый „высшими вопросами“, был в восторге от работы Красина в сферах, ему лично недоступных по незнанию, и таким образом, он в лице Красина имел практика-спеца по всем хозяйственным, административным и политическим вопросам. Но в то же время Ленин и опасался Красина, считая его оппортунистом и „липовым“ коммунистом… И действительно, первое время Красин и не старался скрывать, что был таковым, борясь за умерение стопроцентного коммунизма, к которому он продолжал относиться в высокой степени отрицательно. На этой почве у него с Лениным было много трений. Нагромождая на него одну за другой всевозможные высшие функции, Ленин осторожно запутывал Красина в сети коммунистической, не за страх, а за совесть, политики и, если можно так выразиться, сделал его соучастником всех преступлений советского режима» (о своем участии в этих «преступлениях» мемуарист скромно умолчал).
В более доброжелательном ключе выдержаны воспоминания Семена Либермана: «Ленин ценил в нем, прежде всего, синтез настоящего большевика с хозяйственным специалистом: это было то, чего он напряженно искал и долго не мог найти. <…> Ленин стал постепенно направлять к Красину на разрешение все вопросы внешней и внутренней экономики, а затем начал привлекать его и к обсуждению общеполитических проблем. Высокая оценка Красина Лениным была очень скоро принята всей коммунистической верхушкой.
— Наш Леонид Борисович, — говорили ответственные коммунисты, — тоже спец; но спец не чужой, не буржуазный, а твердокаменный большевик».
Конечно, «твердокаменным» он не был, о чем свидетельствуют письма жене. Там по-прежнему встречаются критика в адрес партийных лидеров и неуверенность в их победе. Когда Добровольческая армия начала наступление на юге, он 18 мая 1919 года написал жене: «Можно было ждать прекращения войны ранней весной <…> но Антанта решила попробовать задушить нас во что бы то ни стало, и на скорое окончание этой борьбы рассчитывать еще нельзя». Он предвидел возможность сдачи Москвы, переезда в другой город и даже эмиграции, хотя и оговаривался: «Лично моя деятельность такова, что я даже от людей иного политического лагеря постоянно получаю всякие заверения, но возможно ли все их считать за чистую монету?» Он писал, что, пока продолжается «взаимное истребление», возвращение его семьи в Россию невозможно точно так же, как доставка в центр нефти из Баку и реконструкция шахт в Донбассе. В том же письме он отмечает, что вполне допускает захват Петрограда белыми, но не слишком переживает по этому поводу: «Уже много месяцев Петроград ничего не дает стране, а кормить там надо свыше миллиона душ. Политически потеря, конечно, очень тяжела, но военного значения она иметь не может». Здесь Красин рассуждает как государственный деятель, полностью отождествляя себя с Советской властью, хоть и открещиваясь порой от «идиотизма» ее руководителей.
Красин в детской книжке Н. Агнивцева «Твои наркомы у тебя дома». 1926 г.
Гораздо больше военных поражений его волнует нехватка продуктов и топлива, обещавшая доставить много проблем следующей зимой: «В прошлом году мы еще дожигали остатки минерального топлива, а потому дров и отопления было относительно много, теперь же минерального топлива не осталось абсолютно, заготовка дров из-за продовольственных и транспортных затруднений ничтожна, и города роковым образом осуждены на замерзание в самом ужасном и непереносном смысле слова». Ко всем этим проблемам добавлялось быстрое обесценивание советских денег — «совзнаков», из-за которого Красин потерял возможность помогать семье и волновался о ее материальном положении. При этом он, как обычно, успокаивал родных насчет собственного положения, уверяя, что благодаря своему статусу живет гораздо лучше большинства москвичей: «Питаюсь я хорошо, благодаря, конечно, возможности пищу получать в казенной столовой, хотя и далеко не шикарной в кулинарном отношении, но всегда с хлебом и свежей провизией. <…> По части сахара и чая я лично еще не садился на мель, но большинство москвичей чаю уже не имеют и пьют вместо него под тем же названием поджаренную рожь, морковь, липовый цвет и даже брусничный лист. Чай стоит сейчас 800 руб., сахар 200 руб. за фунт, но и за эту цену не всегда можно их иметь»
В результате инфляции прожиточный уровень в Москве составлял 30 тысяч рублей в месяц, но и эта сумма обеспечивала только полуголодное существование. При этом купить на эти деньги что-то было очень трудно: магазины не работали, и снабжение осуществлялось по карточкам в зависимости от социального статуса — «буржуи», к которым причислялись и научно-технические специалисты, отоваривались по самой низшей норме. Достать продукты можно было только на черном рынке или в сельской местности, причем там и там их не покупали за обесцененные «совзнаки», а выменивали на вещи или ценности. Объясняя жене причины всеобъемлющего кризиса, Красин уже не говорил об «идиотизме» большевиков, возлагая главную вину на две войны и две революции. Миллионы молодых мужчин погибли, а немалая часть оставшихся была занята взаимным истреблением и оторвана от созидательного труда.
Позже, в 1925 году, он подсчитал, что в 1913 году национальный доход России составлял 15 млрд. золотых рублей в год (90 рублей на душу населения), а в 1919 году он упал до 4 млрд. (24 рубля на душу). Хотя после войны экономика стала быстро восстанавливаться, в 1923 году национальный доход все еще не превышал 5,5 млрд. золотых рублей. При этом главной причиной такого падения Красин считал не революцию и вызванную ей Гражданскую войну, а иностранную интервенцию. На брестских переговорах он сам был свидетелем стремления немцев максимально ограбить и ослабить Россию, вывезя из нее все хоть сколько-то ценное, и так же вели себя в оккупированных районах армии Антанты. В конце 1920 года Советское правительство, отвечая на требования бывших союзников выплатить им примерно 14 млрд. золотых рублей довоенных долгов и военных кредитов, а также стоимость национализированной после революции собственности, предъявило встречные претензии почти на 50 млрд. золотых рублей — эту цифру никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Возмещения не получили и владельцы «Сименс-Шуккерта», о чем Красин мог сожалеть, как бывший топ-менеджер компании, но безусловно приветствовал как советский нарком.
В письме от 17 августа 1919 года он был уже более оптимистичен, чем в мае, считая, что у большевиков есть все шансы на победу, несмотря на сохраняющиеся трудности. Он писал: «Страна… истощена и измучена, война же пожирает все: продовольствие, топливо, ткани, металл, наконец, рабочую силу. Надо еще удивляться, как при таких условиях мы держимся, и совсем неудивительно, что жизнь наша во многом напоминает осажденную крепость, ибо так оно и есть на самом деле, ибо мы осаждены и окружены со всех сторон. Тем не менее войну мы ведем, и есть все основания надеяться, что мы ее выиграем, как ни велико неравенство сил». Свой осторожный прогноз на этот счет он связывал с огромной территорией страны, ее материальными и людскими ресурсами, а также тем, что в ее экономике преобладало сельскохозяйственное производство, что делало коллапс промышленности не столько болезненным для нее.
В период, когда войска Колчака и Деникина с двух сторон наступали на Советскую республику, такой вывод мог показаться чересчур оптимистичным, но через 15 месяцев он блестяще подтвердился. В конце 1919 года армия Колчака под ударами красных оставила Омск и отступила к Иркутску, где преданный союзниками Верховный правитель был схвачен и казнен. В марте 1920-го разбитая Добровольческая армия откатилась на Северный Кавказ, а оттуда морем эвакуировалась в Крым, ставший последним оплотом белых. После его захвата красными в ноябре Гражданская война фактически завершилась, хотя еще предстояло очистить от интервентов окраины страны; неудача в войне с Польшей помешала полностью выполнить эту задачу, и обширные области бывшей России остались вне ее границ.
И все же главная задача была решена: большевистская партия, получившая в 1918 году новое название — РКП(б), вопреки всему смогла удержать власть. В этом немалую роль сыграл Красин, который в годы войны занимался, по сути, тем же, чем в революционном подполье, — находясь в тени, вел сложную, выматывающую, но совершенно необходимую организационную работу. Партии снова пригодились его качества — громадная работоспособность, точность, организованность, отсутствие догматизма. При этом он не мог и не стремился стать одним из «вождей», политических лидеров страны — этому мешали как его нелюбовь к публичным выступлениям и спорам, так и демонстративное пренебрежение к коммунистической риторике и идеологии как таковой.
В отличие от Ленина, Троцкого и даже Сталина, тоже не любившего публичность, он был известен массам гораздо меньше и пользовался авторитетом только в среде старых большевиков и технических специалистов. Зато там его влияние было весьма велико: американская журналистка Луиза Брайант в 1920 году отмечала, что многие считают Красина лучшим из возможных преемников Ленина. Позже о том же писали многие зарубежные газеты в статьях, посвященных его памяти. Например, «Таймс» характеризовала положение Красина в большевистской иерархии следующим образом: «В Москве думали, что Ленин заговорил о новой экономической политике в 1921 году под влиянием Красина и в некоторых кругах Красина считали преемником Ленина. Затем позиция лидеров партии по отношению к нему начала меняться, он был отстранен от работы в центре и его деятельность была ограничена дипломатической работой. Красин вообще держался в стороне от внутренних партийных дел, но, как признанный лидер экономической группы, он еще считался возможным преемником Рыкова в качестве главы правительства или Чичерина — в качестве комиссара иностранных дел».
* * *
Популярность Красина среди интеллигенции была связана с тем, что он был одним из главных ее покровителей на фоне враждебности, проявляемой к ней другими большевистскими лидерами. Принадлежа к кругу технических специалистов, он с дореволюционных времен сохранял связи со многими видными инженерами, учеными, экономистами, директорами и управляющими заводов, статистиками, агрономами. После 1918 года он неустанно убеждал их принять Советскую власть и сотрудничать с ней, требуя в то же время от ее функционеров бережного и уважительного отношения к «спецам». При этом он руководствовался не столько любовью к социально близкой ему прослойке, сколько практическими соображениями. Власть отчаянно нуждалась в технических специалистах, без которых было невозможно не только развитие страны, но и ее возвращение к довоенному состоянию.
В 1917 году три четверти населения России было неграмотно, а после революции школьное и вузовское обучение развалилось, как и все остальное. Сотни тысяч образованных людей погибли или бежали за границу, а среди оставшихся большинство не желало сотрудничать с новой властью. Пытаясь переломить ситуацию, Красин вернулся к хорошо ему знакомой роли «главноуговаривающего», только теперь ему пришлось убеждать не рабочих, а технических специалистов. В их среде он играл ту же функцию, что и Горький и Луначарский в культурно-творческой, — с полного одобрения Ленина, который хоть и недолюбливал интеллигенцию, но хорошо понимал ее необходимость для развития страны. Он считал необходимым завоевывать интеллигенцию не только уговорами, но и материальными благами, с чем Красин был совершенно согласен: на всех занимаемых им постах он старался обеспечить привлеченным к сотрудничеству специалистам хороший паек, а потом и достойную зарплату.
У других большевистских руководителей взгляды Красина вызывали плохо скрываемое раздражение: Сталин, Каменев, Зиновьев, Дзержинский подозревали его в попытках оспорить руководящую роль партии и даже реставрировать капитализм, в отрицательном отношении к теории мировой революции и «соглашательстве» с российской и западной буржуазией. Хотя сам Ленин направил его сначала на руководство торговлей, а затем на дипломатическую работу, партийные ортодоксы создавали представление, что это отвечает его сути, поэтому прозвища «красный купец» и «коммерсант революции», данные ему в советской прессе, носили не слишком положительный оттенок. Товарищам по партии казалось подозрительным и то, что Красин часто бывает за границей, и то, что там живет его семья, и то, что он позволяет себе прилюдно критиковать официальную политику.
Сотрудник Внешторга Моисей Лазерсон (Ларсонс), тоже невозвращенец (вокруг Красина их было на удивление много), вспоминал: «Красин произвел… самое лучшее впечатление. В особенности потому, что он выделялся на тогдашнем московском фоне своей краткою и ясною деловитостью. В то время было известно, что если вы являетесь к какому-нибудь видному советскому сановнику, то вас непременно встретит целый поток фраз и соображений общеполитического характера, которые с непосредственной темой, с деловой целью вашего посещения ничего не имеют общего. Поэтому-то так приятно поражала краткая и ясная деловитость Красина…
Красин был способный организатор и превосходный работник… человек, который хотел быть окруженным только способными, умными, работящими и ясно мыслящими людьми; политические же мечтатели ему были органически противны. В разговоре со мной он совершенно откровенно и весьма отрицательно отзывался о том человеческом материале, с которым ему приходится работать. Это был человек с большим темпераментом, своевольный, властный, который не любил долго разъяснять даваемых им предписаний и лишь с трудом выносил мнения, противоположные его собственному».
Даже его внешний вид в тогдашней Москве выглядел вызывающе. Еще один невозвращенец, Александр Нагловский, вспоминает: «Этот невысокий, красивый, всегда прекрасно одетый барин чрезвычайно разнился от грязноватых ленинцев. Разница была не только внешняя, но и внутренняя… Вообще это был европеец. В обращении он всегда был очень демократичен и приятен, но это опять-таки была лишь европейская форма. По сути своей Красин был человеком очень сухим, холодным, к людям симпатии не имевшим и людьми не интересовавшийся. Его мог волновать только лишь „бизнес“» (последнее утверждение остается на совести мемуариста, относящегося к Красину с явной неприязнью). Ленину, в отличие от его злобствующих коллег, эти качества нравились: «Ленин считался и с тем, что капиталисты платили Красину большие деньги и что с Красиным „не стыдно“ было появиться в буржуазном обществе.
— Вот видите, — говорил Ленин в интимном кругу, — Красин будет за границей лишним доказательством того, что мы не просто фантазеры, книжники и голоштанники».
Красин, как и Ленин, играл на патриотических чувствах интеллигенции, которая решилась поддержать власть, чтобы не допустить окончательного упадка и развала страны. Они видели свой долг в том, чтобы способствовать восстановлению экономики и росту благополучия населения, сохранять культурное наследие и готовить себе на смену грамотные кадры. В то же время многие в условиях голода и разрухи пошли на службу большевикам ради выживания — и Красин старался предоставить им как можно лучшие условия, особенно после окончания войны, когда для этого появилось больше возможностей. По его настоянию специалистов перестали относить к «буржуазным элементам» и обеспечили им высокие оклады. Что касается тех из них, кто уехал за границу, то Красин во время своего пребывания за рубежом уговаривал многих из них вернуться в Россию, соблазняя всевозможными выгодами.
Привлекая интеллигентов на службу, власть в то же время крайне нетерпимо относилась к тем из них, кто высказывал несогласие с ее курсом. Она распустила организации технических специалистов, покончила с автономией университетов и Академии наук, поскольку не допускала ни для кого независимости от партийного контроля. С подозрением относились и к тем специалистам, что работали под руководством Красина в ВСНХ и других ведомствах. В дни красного террора он, как уже говорилось, пытался спасать «спецов» от преследований чекистов, сотрудничая для этого с Всероссийским союзом инженеров (ВСИ) и секретарем Ленина Н. Горбуновым. Часто Красин и Горбунов подписывали выдаваемые представителям интеллигенции охранные удостоверения, хотя они могли спасти только от случайного ареста, а не от обвинений в «контрреволюционной деятельности».
Особенно часто Красин заступался за своих подчиненных и знакомых — частота, с которой это происходило, породила в правящих кругах представление о его излишней доверчивости, о которой писали многие из тех, кто был с ним знаком. Например, А. Нагловский вспоминал: «У Красина была ахиллесова пята: он был чрезвычайно неразборчив в людях и в НКПС и в Внешторге был всегда окружен спекулянтами разных мастей и темными дельцами». Старый друг Авель Енукидзе говорил о том же: «У него… было какое-то рыцарское отношение к людям, в которых он верил, и незачем тут скрывать, часто говорили, что Леонида Борисовича окружают нечестные, недостойные люди, а он их отстаивает».
Вероятно, в этом была доля истины: оценивая деловые качества человека, он часто оставлял без внимания его моральные качества и тем более верность режиму. Были, вероятно, и случаи, когда его просто провоцировали: однажды, к примеру, его попросили «сверху» взять на работу инженера, хорошо одетого человека с прекрасными манерами. Вскоре чекисты арестовали его и расстреляли, предъявив доказательства, что он работает на иностранную разведку. Подобные случаи использовались ВЧК, чтобы испортить репутацию Красина и внушить Ленину недоверие к нему.
В другой раз чекисты арестовали сразу несколько сотен сотрудников Внешторга, и Красин бросился к Ленину, чтобы добиться их освобождения. Рассказывая об этом Нагловскому, он говорил, что, пока они с Ильичом обсуждали судьбу арестованных, в кабинет постоянно звонил Дзержинский, требуя скорейшего утверждения приговора — половину арестованных предполагалось расстрелять. За два часа Красину удалось отстоять лишь 11 человек из 250, после чего он в крайнем волнении расхаживал по кабинету, бормоча: «Ведь это ж черт знает что такое! Ведь это же преступление! Расстреливают людей ни за что ни про что!»
В июне 1921 года были арестованы многие представители петроградской интеллигенции, включая давнего красинского знакомого Михаила Тихвинского, — их обвинили в участии в заговоре, возглавляемом другим химиком, Владимиром Таганцевым. Хотя за арестованных пытались заступиться видные ученые и деятели культуры, включая М. Горького, это не имело никакого результата; на обращение Физико-химического общества Ленин ответил: «Тихвинский не „случайно“ арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга». Характерно, что этот ответ был написан, когда профессора уже расстреляли вместе с Таганцевым и еще сотней арестованных, включая поэта Николая Гумилева.
Среди тех, кого удалось спасти, был другой знакомый Красина, инженер Михаил Названов; Леонид Борисович убедил председателя ВСНХ Петра Богданова и Кржижановского, ставшего к тому времени главой Госплана, написать ходатайство к Дзержинскому, в котором говорилось: «Будучи абсолютно уверены в полной непричастности Названова к каким-либо вредным Советской власти предприятиям и замыслам, мы просим об освобождении Названова под наше формальное поручительство». Дело дошло до Ленина, который пошел навстречу товарищам и распорядился пересмотреть дело Названова: вместо расстрела его приговорили к двум годам условно. По свидетельству В. Окса, Красин не верил в виновность не только своего знакомого, но и других «заговорщиков», обвиняя в их казни диктатора Петрограда Зиновьева: «Как все трусы, он после драки кулаками машет». Под «дракой» имелось в виду Кронштадтское восстание, после которого в Петрограде развернулись особенно жестокие репрессии против подлинных и мнимых врагов режима.
* * *
Тем не менее возмущение из-за расстрелов его друзей и подчиненных не привело Красина к разрыву с властью — с большевиками он оставался до конца жизни, все больше отождествляя себя с ними. Он старательно убеждал себя в том, что с врагами церемониться нельзя, что светлое будущее требует жертв, а если кто-то пострадал случайно, то лес рубят — щепки летят. О целях своей работы на большевиков он писал жене 24 октября 1918 года: «Ты вот, Любан, в претензии на меня, что я сюда поехал, а мне думается, я поступил правильно, и помимо субъективного сознания обязательности принять участие в этой работе, это надо сделать уже хотя бы потому, что в этом слагающемся новом надо завоевать себе определенное место, и не только себе, но и вам всем, а для этого приходится работать». Можно понять это как признание, что он работал не только ради России, но и ради своей семьи, в чем нет ничего зазорного. Будучи прагматиком, он понимал, что большевики пришли надолго и не только ему, но и его близким нужно научиться жить с ними и соблюдать установившиеся правила игры.
Тоскуя из-за долгой разлуки с семьей, он не жил монахом, позволяя себе мимолетные романы. А. Нагловский рассказывает, как в октябре 1919-го, на пике наступления Юденича, Ленин и Троцкий поручили ему как специалисту по промышленности поехать в Петрограл и вывести из строя все основные заводы и фабрики. Красин все подготовил, но в решающий момент 22–23 октября, когда план надо было приводить в действие, его никто не мог найти: «Наконец Зиновьеву пришла в голову мысль, что Красин, наверное, на Петербургской стороне у женщины, с которой был в связи. Узнали адрес, и я поехал туда на автомобиле. Действительно, на фоне голодного Петербурга этот директор „уничтожения петербургской промышленности“, Красин, проводил вечер за шампанским и прекрасным ужином». Конечно, этим его деятельность в Петрограде не ограничилась: по воспоминаниям Г. Соломона, он «с экстренным поездом на ура поехал и благополучно приехал в Петербург. Там он, как техник, не теряя головы, занялся техническим оборудованием, как мне говорили потом, очень остроумно приспособляя, путем соединения вместе обыкновенных грузовиков, к роли танков».
Письмо Красина Ленину о продаже за границей конфискованных церковных ценностей. [РГАСПИ]
На рубеже 1918 и 1919 годов Красин завел длительный роман с проживавшей в Москве польской авантюристкой Марией Чункевич (в документах Цюнкевич). Она родилась в бедной чиновничьей семье, в юности работала в магазине, сменила нескольких мужей, последнего из которых, помещика Чункевича, она бросила и сошлась с известным московским фабрикантом. Перед революцией она уже «владела несколькими домами, собственным особняком и драгоценностями». Познакомившись с Красиным, она быстро перешла в отношениях с ним к «большой интимности». По ее утверждению, «близость между ними была не только физическая, но и духовная», и они общались «с полной откровенностью». До такой степени, что позже, в 1920 году, она пыталась с его помощью выехать за границу под предлогом реализации там конфискованных большевиками драгоценных камней. Когда эта затея не увенчалась успехом, он по ее просьбе вывез за рубеж принадлежавшие ей деньги и драгоценности (об этом будет рассказано далее). Их роман — опять-таки по ее утверждению — продолжался до последних лет жизни Красина, когда Чункевич уже перебралась за границу и жила во Франции.
Доклад комиссии Красина о постройке мавзолея Ленина. 21 октября 1924 г. [РГАСПИ]
Александр Цюрупа — преемник Красина на посту наркома
Нарком не отказывал себе и в других житейских радостях. Первое время он жил в «Метрополе» довольно стесненно, и навестивший его Моисей Лазерсон живописал: «Обе комнаты, которые он занимал, были не убраны и неуютны. На столах лежали в беспорядке книги, чертежи, папки. На подоконниках стояли стаканы с холодным чаем и тарелки с остатками еды». Но уже в сентябре 1918-го он переехал в более просторный номер и писал жене: «На днях переезжаю в целые апартаменты: 3 комнаты, ванная и передняя, тут же в „Метрополе“, совершенно министерское помещение. Обедаю 2 раза в день, около половины первого и в 5–6 часов, утром в ВСНХ и потом в Кремле, куда попадаю к 5 часам. Обеды приготовлены просто, но из совершенно свежей провизии и достаточно вкусно. Жалко лишь, что дают сравнительно мало мяса, но этого здесь избежать сейчас вообще невозможно. Имею автомобиль, очень хороший, жалко лишь, что с бензином день ото дня становится труднее и скоро мы, вероятно, встанем, как шведы в Стокгольме. Впрочем, моя вся ходьба из „Метрополя“ до Больш[ого] Златоустинского пер[еулка] (близ Лубянки) и затем обратно и до Кремля. Выезжать в другие места приходится редко, ибо тут все сконцентрировано».
Первый служебный автомобиль Красина быстро сломался, и ему выдали новый, конфискованный у какого-то «буржуя» — это была дорогая и престижная «испано-сюиза». Вместе с ней наркому достался личный шофер Иван Маринушкин, ставший с годами почти что членом семьи: иногда он даже ночевал у Красина, чтобы с утра пораньше подать машину к подъезду. Жалованье Леонида Борисовича в тот период составляло ежемесячно 4000 рублей, из которых 3000 он высылал жене в Швецию, причем обменивая их по фантастическому «казенному» курсу на 15 тысяч шведских крон, что было достаточно для безбедной жизни. О своих расходах он писал: «Я здесь оставляю себе по 1000 р[ублей] в месяц, этого мне хватит вполне, принимая во внимание сравнительно льготные цены на квартиры и в наших столовых. Четыре тысячи в месяц — это в советской республике почти что невиданная сумма».
Его материальное положение оставалось сносным даже осенью — зимой 1919 года, когда население Москвы и других крупных городов почти поголовно страдало от голода и холода. Навестивший его пасынок Владимир вспоминал, что Красин попросил купить ему в магазине пару галош и сильно удивился, когда узнал, что магазины давно закрыты и галоши — как, впрочем, и все остальное — продается только на черном рынке. Но тут же нашел решение, сказав, что попросит секретаря достать ему галоши. Кое-что о страданиях народа он все же знал, поскольку 25 октября писал жене и дочкам: «Зима наступила этот год гораздо раньше прежнего, и в /10 московских домов температура уже сейчас 3–4 градуса. Что будет с наступлением настоящих морозов, угадать нетрудно. Дров нет, и нет уверенности даже, хватит ли их на приготовление пищи. Ежедневно я благословляю судьбу, что вам не приходится переносить или хотя бы видеть только все эти бедствия, которым несчастные обитатели городов подвергаются из-за отсутствия дров, одежды, обуви и плохого питания. Собственная сытость и тепло наполовину устраивают, когда тут рядом на каждом шагу видишь такие лишения и нужду».
Заместитель Красина в НКВТ А. М. Лежава
В «Метрополе» тоже перестали топить, и Красин на время переехал к знакомым своего коллеги по Совнаркому Исидора Гуковского — у них, как он писал, дров хватало до января. «Если же и здесь будет холодно, — писал он, — то я переселюсь на станцию к Классону, где тепло во всяком случае обеспечено. По части еды я устроен очень хорошо, и если не так вкусно ем, как вы, то наверно хлеба и масла имею больше, чем вы в Швеции. Ем 3 раза: завтрак, обед и ужин и раза 2, а то и 3 пью чай». Г. Соломон вспоминал, что позже, уезжая в Лондон, Красин поселил его в своем гостиничном номере, где обнаружились большие запасы еды, часть которой уже испортилась. Формально он продолжал жить в «Метрополе», но большую часть времени проводил в квартире уже упомянутой Марии Чункевич на Ильинском проезде, о чем упоминал тот же всезнающий Соломон: «Хотя он имеет прекрасный апартамент в „Метрополе“, он на самом деле живет и довольствуется в одном семейном, очень дружеском ему доме, хозяева (главным образом хозяйка, его бывшая любовница) которого, благодаря его влиянию, находятся в исключительно благоприятных жизненных условиях, не нуждаясь ни в чем и живя настоящей буржуазной жизнью, что называется „полной чашей“».
* * *
Хотя ведомство, которое Красин возглавил 13 ноября 1918 года, официально называлось Народным комиссариатом внешней и внутренней торговли, фактически оно ведало только внешней торговлей. Внутренняя находилась в ведении ВСНХ и к тому же пребывала тогда в полулегальном состоянии. Это несовпадение названия и функций наркомата в конце концов дошло до власти, и 11 июня 1920 года он был переименован в Наркомат внешней торговли (НКВТ) с оставлением Красина его главой. До этого времени внешняя торговля тоже почти отсутствовала, но после введения нэпа в следующем году ее объем начал быстро возрастать. 8 апреля 1922 года СТО поставил наркомату цель — добиться в следующем году положительного торгового баланса
(в том году он был отрицательным, составляя 11,5 млн. рублей). Выполнив распоряжение, за 1923/24 год НКВТ отчитался о превышении экспорта над импортом на 109,5 млн. Однако в следующем году импорт промышленной продукции в СССР сильно вырос, и баланс опять стал отрицательным — 114,3 млн. После этого результат колебался из года в год и к 1927/28 году экспорт составлял 620,7 млн. руб., а импорт — 741,7 млн., увеличившись с 1922/23 года почти в пять раз.
Однако этот рост значительно отставал от роста промышленности и сельского хозяйства. В 1926 году промышленное производство достигло предвоенного уровня, а сельское хозяйство приблизилось к нему. В то же время советская внешняя торговля составляла лишь 32 % от объема внешней торговли царской России в 1913 году, хотя Красин приводит более высокие показатели —
44 %. Если доля царской России в мировой торговле накануне войны была 3,7 %, то для Советского Союза в середине 1920-х годов этот показатель составлял 1,2 %. Это положение не слишком изменилось и в годы первых пятилеток — несмотря на существенный рост экспорта, импорт вырос гораздо больше. Важно и то, что в 1913 году внешняя торговля обеспечивала 13,2 % российского ВНП (по терминологии того времени — «национального дохода»), то в 1925/26 году — всего 4,7 %.
Недостаточные темпы роста внешней торговли Советская власть объясняла враждебной политикой капиталистического Запада. Отчасти это было правдой: многие западные страны долго не признавали СССР, блокируя не только политические, но и экономические отношения с ним. Но не меньшую роль играла экономическая конъюнктура: и до революции, и после из России вывозилось главным образом сырье, цена на которое в 20-х годах была достаточно низкой. Это касалось традиционных продуктов российского экспорта — леса, льна, пеньки и т. д. В свою очередь, нефть, потребность в которой в мире постоянно росла, из-за разрушений периода Гражданской войны добывалась в России в гораздо меньших количествах, чем раньше.
То же касалось продуктов животноводства — масла, мяса и особенно зерна, экспорт которого Красин считал главным «локомотивом» подъема советской экономики. В 1921–1922 годах Россия пережила страшный голод и зависела от благотворительных поставок продовольствия из других стран, но уже в 1923 году экспорт зерна возобновился. В том году Красин не раз публично выражал удовлетворение по этому поводу и писал, что «западноевропейцы не имеют ничего, кроме высочайших похвал, для качества советского зерна». В следующем году он отмечал, что экспорт хлеба уже достиг трети довоенного уровня и что последние торговые соглашения с другими странами объясняются прежде всего их заинтересованностью в советском зерновом экспорте. По его заявлениям, советское зерно уже доминировало на рынке Скандинавских стран, Германии и Нидерландов, начало вытеснять американскую пшеницу в Италии и Турции и даже Франция начала его закупки.
Однако советская привычка жонглировать громкими словами и цифрами, которой Леонид Борисович виртуозно овладел, затемняла истинную картину: в 1926/27 году советский сельскохозяйственный экспорт достиг лишь четверти (а не трети, как он утверждал) довоенного уровня. Вдобавок государство вывозило за границу менее 4 % произведенной пшеницы и 16,7 % ржи, в то время как предвоенные показатели составляли 25 и 33 %. Оживление экспорта было следствием того, что принятые в 1920 году законы позволили кооперативам, предприятиям и даже частным лицам напрямую торговать с иностранными компаниями и гражданами. Вначале этим занимались Центросоюз и другие кооперативные организации, а с 1921-го такое право получили компании со смешанным — советским и иностранным — капиталом. Отсутствие монополии на внешнюю торговлю тревожило Красина, который указывал, что из-за этого государство теряет большие средства, которые могли бы быть использованы для развития экономики. Именно поэтому он так бескомпромиссно боролся на установление внешнеторговой монополии, о чем будет рассказано далее.
Если во внутренней торговле деятельность НКВТ пересекалась с ВСНХ, то во внешней — с Наркоматом иностранных дел. В соответствии с постановлением ВЦИК «О внешней торговле», принятым 16 октября 1922 года, для руководства внешнеторговой деятельностью в зарубежных странах учреждались торговые представительства или торгпредства РСФСР, ставшие вскоре представительствами СССР. В странах, признавших Советскую Россию, торгпредства работали при посольствах и обладали всеми дипломатическими привилегиями. Там, где официального признания еще не было, их функцию выполняли государственные торговые агентства, которые действовали в соответствии с местными законами. Типичным примером был «Аркос» (Всероссийское кооперативное акционерное общество), учрежденный по инициативе Красина во время визита в Лондон в 1920 году. Постепенно эти торговые агентства при активном участии того же Красина почти полностью вытеснили из зарубежной торговли госторги и компании со смешанным капиталом.
Для экспорта и импорта товаров эти компании должны были отныне получать лицензии от НКВТ, которые выдавались на основе ежегодного государственного плана, где фиксировались квоты на торговлю тем или иным видом товаров. 6 января 1924 года Красин сообщил в интервью, что благодаря отлаженной работе НКВТ государственные учреждения, имеющие право торговать с заграницей напрямую, и даже смешанные компании предпочитают производить свои экспортно-импортные операции через торговые агентства. И тогда, и позже он не раз высказывал мысль, что все сделки по экспорту и импорту товаров в СССР должны осуществляться через официальные торговые представительства.
Заседание СНК 3 октября 1922 г. [РГАСПИ]
По мере того как внешняя торговля становилась все более эффективной и доходной, росло стремление других государственных ведомств получить от нее свою выгоду. В 1922 году при СТО была создана Комиссия по внутренней торговле, контролировавшая госторги; она не раз вступала в конфликты с НКВТ по вопросу организации экспорта отдельных товаров и цен на них. ВСНХ, под контролем которого находились промышленные предприятия, также стремился контролировать экспорт. Сотрудники ВСНХ, входившие в штат советских торгпредств за границей, нередко пытались самостоятельно вести переговоры с иностранными фирмами. Возглавлявшие это ведомство П. Богданов и (с 1925 года) давний недоброжелатель Красина Ф. Дзержинский давали директивы импортировать как можно больше промышленной продукции — в первую очередь машин и механизмов — для ускоренного развития советской промышленности. Признавая важность такого импорта, Красин в то же время настаивал на том, что он не должен сильно превышать экспорт в целях достижения положительного торгового баланса. Дело доходило до бурных дискуссий, в которых его обвиняли в «самоизоляции» НКВТ и даже в игнорировании им задач экономического развития СССР.
Признавая, что его наркомат работает недостаточно эффективно и заражен бюрократизмом в той же мере, что и все остальные, Красин доказывал, что он постоянно улучшает свою работу. Он отвергал нападки тех, кто огульно критиковал работу советских торгпредств и торговых компаний за рубежом, говоря, что в них хорошо налажено взаимодействие между сотрудниками разных ведомств, включая ВСНХ. Он также заявлял, что госторги и компании со смешанным капиталом получают от торговли через НКВТ не только экономические, но и политические выгоды — например, экспортируемая ими продукция оказывалась под защитой государства и не могла быть конфискована иностранными властями (это было одним из условий англо-советского торгового договора 1921 года).
Красин постоянно стремился расширить список экспортируемых за границу товаров и не раз отмечал, что важно переходить «от экстенсивного к интенсивному» экспортированию, то есть вывозить за рубеж как можно меньше сырья и как можно больше готовой продукции. Уделяя главное внимание экспорту в западном направлении, он понимал, что значительная часть советских товаров (цемент, текстиль, посуда и т. д.) может экспортироваться главным образом на Восток — на необъятные рынки Персии, Китая, Японии и других стран. Чтобы «застолбить» там позиции советской промышленности, он готов был смириться с нарушением торговой монополии, предоставляя коммерсантам из восточных стран право доступа на советский рынок. Например, 17 апреля 1925 года коллегия НКВТ приняла резолюцию о торговле с Персией, по которой в приграничных районах создавалась зона свободной торговли, где можно было свободно продавать и покупать определенные категории товаров. В то же время в октябре 1922 года Красин высказался против предложенного Бухариным и Зиновьевым в СТО проекта о создании такой же зоны на западной границе России, считая нарушение монополии в торговле с Западом недопустимым.
Ему не раз приходилось сталкиваться и с руководством Наркомата иностранных дел, чему способствовали его не слишком теплые отношения с Г. Чичериным и его заместителем М. Литвиновым (которые при этом неприязненно относились и друг к другу). Один из его конфликтов с ними в должности главы НКВТ произошел в 1921 году, когда он пытался наладить экономическое сотрудничество с Западом, используя Лигу Наций. Эта международная организация, созданная после Первой мировой войны, объявляла одной из своих целей развитие равноправных отношений между всеми странами. Исходя из этого, Красин предложил создать в рамках Лиги международный консорциум, который предоставил бы России «мощный заем в виде товаров и оборудования». По его мнению, это было выгодно для обеих сторон: Россия получила бы необходимые товары и оборудование, а западные партнеры — обширный рынок сбыта товаров. Через 7–10 лет Россия смогла бы рассчитаться с европейцами по займам готовой продукцией. Против этого плана резко выступили руководители НКИД и лидеры партии, воспринявшие его как сдачу позиций иностранному капиталу. Впрочем, у него и так не было перспектив, поскольку западные страны вовсе не горели желанием выдавать займы большевикам — Красин сам убедился в этом в ходе непростых переговоров за границей.
Не менее враждебно партийные ортодоксы встречали его предложения о выплате странам Запада российских долгов. С началом восстановления России встал вопрос о его обеспечении при помощи иностранных займов; в апреле 1921 года Ленин писал Красину, что Советская власть остро нуждается в займах, чтобы получить товары и обменять их у крестьян на зерно. Однако получению этих займов мешал отказ правительства выплатить долги западным странам, достигавшие приблизительно 14 млрд. золотых рублей. В эту сумму входили кредиты, взятые в основном в годы Первой мировой войны, невыплаченная стоимость полученных тогда же оружия и снаряжения, а также стоимость национализированного большевиками имущества западных компаний и граждан. Главными кредиторами были Франция, скупившая большую часть ценных бумаг царского правительства, а также Англия и США. В ходе переговоров советские дипломаты требовали снижения суммы долга, а также выдвигали встречные условия — выплатить компенсацию за ущерб, причиненный стране иностранной интервенцией. В этих условиях выдача Советской России новых кредитов — как государственных, так и частных — была маловероятна.
Проблема долгов затрудняла также признание России западными странами и установление с ней дипломатических отношений. Этот процесс шел медленно и трудно, затрудняясь постоянно возникающими конфликтными ситуациями. Наркоминдел постоянно отказывался выдавать визы зарубежным политикам и бизнесменам; во время голода 1921 года Красин в письме своему заместителю А. М. Лежаве от 15 июля выражал недовольство тем, что НКИД оказался выдать визу американскому сенатору-республиканцу Дж. Франсу, намеренному лично ознакомиться с положением голодающих. Наркоминдел, по словам Красина, пытается «закрыть двери на замок», а в таких условиях невозможны ни торговля, ни получение кредитов. Вскоре последовал еще более громкий скандал, когда советские власти выслали из страны распределявших западную помощь сотрудников благотворительных организаций, а их российских коллег, объединенных в «Помгол» (Комитет помощи голодающим), едва не расстреляли, что также не улучшило отношения России и Запада.
Красин, находившийся тогда за границей, никак это не комментировал, но не менял своего убеждения: восстановление российской экономики и успешное ее развитие невозможно без сотрудничества с Западом. То же утверждали видные ученые старой школы, основавшие в 1922 году журнал «Экономист». Красина не раз упрекали в советской печати в том, что он думает так же, однако редакция журнала исподволь проводила и другой тезис — восстановление связей с Западом должно в итоге привести и к возрождению «нормальных», то есть капиталистических принципов экономики. Так же считали представители модного «сменовеховского» течения, распространявшие тогда свои взгляды не только в эмиграции, но и в СССР (конечно, под строгим контролем). Однако Красин во всех статьях и выступлениях отвергал подобную перспективу, отстаивая нерушимость социализма. На XII съезде партии, выступая за изменение внешнеполитического курса, он в то же время подчеркивал: «Недопустимы никакие уступки в вопросах идеологии, суверенитета, территориальных претензий, в соблюдении советского законодательства». Т. О’Коннор справедливо утверждает: «Он призывал к сотрудничеству с Западом не потому, что стремился реставрировать капитализм, как утверждали некоторые его оппоненты, а потому, что хотел обратить это сотрудничество на пользу социалистическому строительству».
Важнейшим условием укрепления советской экономики Красин считал оздоровление финансовой системы, которая и после введения нэпа не преодолела последствия гиперинфляции и обесценивания денег. Он всячески поддерживал наркома финансов Григория Сокольникова в его попытках остановить печатание ничем не обеспеченных «совзнаков» (к 1923 году в обороте находилось более 176 квадриллионов рублей). Сокольников говорил: «Если у нас возле Иверской часовни на стене написано: „Религия — опиум народа“, то я бы предложил возле ВСНХ повесить вывеску: „Эмиссия — опиум народного хозяйства“». В октябре 1921 года в Москве благодаря его усилиям был открыт Государственный банк РСФСР, призванный в числе прочего финансировать деятельность государственных ведомств. Однако Красину не удалось наладить эффективное сотрудничество НКВТ с этим учреждением. 25 февраля 1923 года он жаловался в статье, что Госбанк либо отказывает наркомату в кредитах, либо ставит ему такие же условия, как и производителям, что совершенно неприемлемо для экспортной торговли. Далее он пояснял, что наркомат получал торговые кредиты или предоплату от иностранных компаний за товары, уже вывезенные и складированные за границей, либо погруженные на иностранные суда для вывоза из России. Красину не нравилась такая система расчетов, поскольку при ней наркомату приходилось оплачивать хранение товаров на зарубежных складах. Он хотел получать кредиты на ранней стадии подготовки товара к экспорту, чтобы обеспечить переработку сырья и вывоз полуфабрикатов или готовой продукции, но позиция Госбанка на этот счет оставалась неизменной.
Поэтому Красин предлагал создать специальный банк или несколько банков, занимающихся исключительно финансированием внешней торговли. В 1924 году Совнарком учредил Внешторгбанк, предназначенный для финансирования внешней торговли. НКВТ и его подразделения обладали контрольным пакетом акций этого банка, через который Красин надеялся привлечь в российскую внешнюю торговлю иностранные инвестиции. Однако этого не случилось: Внешторгбанк не имел средств для осуществления крупномасштабных внешнеторговых операций, поскольку большая часть доходов от внешней торговли проходила мимо него, да и крупные кредиты из-за границы, на которые надеялся нарком, по-прежнему не поступали.
Сокольников не поддерживал Красина и в вопросе монополии внешней торговли, выступая против нее, однако они были согласны в вопросе важности иностранных кредитов. Нарком финансов заявлял: «Экономический и финансовый подъем Советской России возможен в короткий срок, только если она сумеет хозяйственно примкнуть к мировому рынку и опереться на широкую базу сравнительно примитивного товарного хозяйства в России». Соглашались они и с необходимостью скорейшего осуществления денежной реформы, которую Сокольников провел в 1922–1924 годах. Сначала была выпущена промежуточная валюта — червонец, обеспеченная, в отличие от прежней, золотом по меньшей мере на 25 %. Стабилизировав тем самым финансы, правительство получило возможность выпустить новую валюту: золотой рубль был введен декретом от 5 февраля 1924 года, а к июню он окончательно заменил червонец.
Формально не участвуя в проведении реформы, Красин внес большой вклад в ее успех. Руководимый им НКВТ в 1923/24 финансовом году значительно сократил импорт и увеличил экспорт, чтобы накопить тем самым запасы золота и твердой валюты для поддержания стабильности нового рубля. С 1 января 1923 года по 1 января 1924-го запасы золота и твердой валюты в Госбанке увеличились с 15 млн. до 150 млн. рублей, и большая часть этих поступлений была обеспечена внешней торговлей. При этом Красин считал, что реформа не будет завершена, пока золотой рубль не станет конвертируемым на мировом рынке. В 1922 году правительство разрешило проводить операции с золотом, другими драгоценными металлами и валютой, которые до того были запрещены законом. Но уже в следующем году, чтобы обеспечить монополию червонца в качестве единственного средства обращения, было ограничено использование иностранной валюты во внешнеторговых сделках и запрещено ее хождение на внутреннем рынке. Красин выразил недовольство подобными ограничениями, заявив 15 мая 1924 года, что невозможность конвертировать иностранную валюту в советскую в неограниченном количестве создает серьезные трудности для внешней торговли.
Он считал, что изоляция советской экономики от мирового рынка, закрепляемая подобными решениями, пагубно сказывается на развитии промышленности. Понимая, что новорожденный советский рубль может не выдержать конкуренции с западными валютами, он все же надеялся, что государственная монополия внешней торговли может сыграть роль регулятора, защищающего финансовую систему и экономику в целом. Он предложил сохранить возможность обмена валюты, установив при этом постоянный обменный курс рубля: если рубль станет обесцениваться вследствие чрезмерной эмиссии, правительство в любой момент сможет пресечь подобный процесс и сохранить паритет, продавая иностранную валюту и скупая рубли. Он признавал, что в данный момент в стране нет для этого достаточного количества валютных ресурсов, но считал, что монополия на внешнюю торговлю позволит Госбанку в короткие сроки создать необходимый резерв валюты для подобных операций. Он считал важным и то, что введение свободно конвертируемого рубля станет для всего мира доказательством стабильности советской экономики и убедит западные страны в возможности сотрудничать с СССР и давать ему кредиты.
* * *
Свои экономические взгляды Красин наиболее четко высказал на XII съезде партии, проходившем в Москве 17–25 апреля 1923 года. Ленин уже был тяжело болен, и отчетный доклад ЦК ВКП(б) читал один из членов партийного руководства — Григорий Зиновьев. Говоря о достигнутых страной результатах и задачах на будущее, он неожиданно обрушился на своего товарища по партии, наркома внешней торговли Красина. Поводом стала опубликованная незадолго до съезда в «Правде» красинская статья «Ответ товарищу Мартынову». Зиновьев опроверг утверждения «некоторых товарищей» о том, что коммунисты недостаточно компетентны для решения проблем, и демагогически заявил, что почти половину партии составляют рабочие со «значительным экономическим опытом», поэтому именно она должна руководить экономикой. Он признавал, что в этой работе случаются ошибки, но считал, что это не дает оснований выступать за отмену или ограничение партийной диктатуры, как это делает Красин. Зиновьев обвинил его в «очень крупной ошибке» — отрицании руководящей роли ВКП(б) во всех сферах советского общества, включая экономику.
Далее Зиновьев перешел к разбору статьи Красина, где говорилось: «Глядишь: не зависящая от тебя сила уже перебросила нужного работника в другое учреждение, иногда совсем в другую область, а тебе, даже не спрашивая, нужно или нет, подсыпают дюжину-другую партийного человеческого материала, иногда абсолютно не пригодного ни для работы, ни для контроля в данной области». По мнению члена Политбюро, претендующего на роль главного идеолога партии, Красин недооценивал коммунистов и не понимал, что революционный опыт и «пролетарская сознательность» позволяют им успешно работать на любой должности. Заявляя это, Зиновьев подвел итог: «Вышло так, что бывший старый меньшевик совершенно прав, а старый большевик т. Красин совершенно неправ и находится на грани того, чтобы сделать очень и очень большую ошибку».
Упомянул он и про то, что нарком критиковал персональный состав ЦК, который почти не изменился с тех пор, когда партия находилась в подполье. Он считал, что, раз уж партия взялась за управление страной, она должна привлечь к руководству не «газетчиков, литераторов и пр.», а администраторов и инженеров. По сути, о том же он говорил еще в 1919 году, когда просил прислать ему для работы в наркомате членов партии, «умеющих управлять заводами, а не выступать с речами». Зиновьев признал, что во главе партии стоят те же люди, что и два десятилетия назад, но счел это положительным фактом, поскольку они накопили большой политический опыт и, в отличие от Красина, «ни на миг не уклонялись от генеральной линии партии». По его словам, партии требовалась помощь специалистов, но это не означало, что их следует допустить к управлению страной: «Вполне прав т. Мартынов, когда говорит, что политика имеет первенствующее значение. Ведь Ллойд Джордж тоже не агроном, Пуанкаре тоже не инженер путей сообщения, и если буржуазия имеет своих политиков, то, право, не грех и рабочему классу, который был угнетаем десятками лет и в конце концов завоевал власть, тоже иметь своих политических вождей».
В то время на съездах партии еще были возможны реальные дискуссии, а не ритуальные покаяния, поэтому Красин на следующий день (18 апреля) попросил слова и ответил на критику Зиновьева, разбив его буквально по всем пунктам. Свою речь он начал с заявления о том, что партийный идеолог не только вырвал из контекста отдельные положения его статьи, но и неверно их истолковал. Далее он еще раз повторил, что партия не сможет достичь успеха в политике, если будет тормозить экономические преобразования или того хуже — препятствовать им: «Что же, вы думаете вести успешно политику, мешая восстановлению производства? <…> Избежать этого можно тогда, когда в руководящих аппаратах партии будут не только политики, но и организаторы, администраторы, хозяйственники. Несколько резко, может быть, сказано о литераторах и политиках. Может быть, это выражение коробит некоторых товарищей, приобретших на высоких постах излишнюю сановитость. Но мне, как старому большевику, некоторая резкость извинительна».
Далее Красин поделился своим опытом организации производства за десять лет — отсчитывая их, что знаменательно, с момента, когда занял руководящую должность на заводах «Сименс-Шуккерта». Он полагал, что развитие промышленности, техники, технологии, укрепление финансов должно быть объектом пристального внимания со стороны руководящих партийных органов. По его оценкам, ВКП(б) вряд ли сумеет удержаться у власти, если не поймет, что ситуация изменилась, что теперь ей, как правящей партии, предстоит решать главным образом экономические, а не революционные задачи. Красин призывал партию ввести в руководящий аппарат техническую интеллигенцию, тем самым обеспечив условия для модернизации промышленности и создав предпосылки для того, чтобы идти в ногу с научными и техническими достижениями Запада. Он считал такой подход единственно верным и предлагал Зиновьеву: «Давайте устроим диспут перед рабочими любой фабрики Петрограда и Москвы. И я уверен, что рабочие присоединятся к этому моему положению».
По второму пункту критики Зиновьева Красин, обращаясь к съезду, заявил, что он не против того, чтобы коммунисты работали в экономических комиссариатах и руководили фабриками и заводами, но, по его мнению, одного членства в партии маловато, чтобы гарантировать компетентность и успех в коммерческой и производственной сфере, чего никак не хотели понимать многие партийные лидеры. Он предложил принять долгосрочную программу обучения коммунистов, не имеющих опыта управления производством, и настоятельно просил ВКП(б) прекратить то, что он считал очень вредной практикой — перевод специалистов с одного предприятия на другое (и даже в другую отрасль) прежде, чем они выполнят свои задачи. Он обращал внимание на то, что члены Центральной контрольной комиссии (ЦКК), образованной IX съездом партии в сентябре 1920 года, пришли к таким же выводам.
Особенно резко Красин возражал против выдвинутого Зиновьевым обвинения его в «меньшевистском уклоне» и отрицании необходимости диктатуры партии. Оценив этот выпад как демагогию, Красин привел точную цитату из своей статьи: «Не за ослабление или уничтожение политического руководства мы боремся, а за возведение этого руководства на высшую ступень, за пополнение приобретенного в политической борьбе опыта опытом, заимствованным из непосредственного процесса труда, борьбы со стихией вещества и силы, опытом не спецов, а наших же партийных товарищей». Он заявил съезду, что «вплоть до победы мировой революции вся государственная работа должна стоять под строжайшим контролем партии, что только партия, только Центральный комитет партии может быть тем последним решающим органом, который всякий вопрос, имеющий жизненное значение для нашего государства, должен решать». «При наличности всего сказанного, — закончил он, — я, оставаясь в пределах парламентарных выражений, не могу обозначить обвинение в уклоне к меньшевизму, брошенное мне т. Зиновьевым, иначе, как панической демагогией».
Завершая свое выступление, Красин раскритиковал главный, по его мнению, тезис доклада Зиновьева — «всё обстоит более-менее благополучно». По его мнению, «главная опасность заключается в области производства… в том, что мы тратим, расходуем, проедаем больше, чем мы производим». В этом он видел основную проблему не только внутренней, но и внешней политики, открыто заявив о том, что уже поняли многие: мировая революция отодвинулась в неопределенное будущее, и надеяться на нее Советская Россия больше не могла. Поэтому он говорил: «Если мы наладим минимальное производство, обеспечим возможность содержания хоть небольшой, но хорошей Красной армии <…> то это будет лучшим содействием развитию мировой революции, чем сотни великолепных резолюций» Он обвинил ЦК в отсутствии продуманной внешней политики, нацеленной на «заботливое, пристальное изучение тех возможностей, которые нам предоставляются в настоящее время за границей без, — повторяю, — какой бы то ни было капитуляции, без намека на какую бы то ни было капитуляцию, без намека на какую бы то ни было сдачу».
Борис Стомоняков
Хотя Красину на съезде аплодировали, поддержки других выступающих он не получил. Не избрали его и членом ЦК — в партии его уже привыкли считать человеком полезным и заслуженным, но все же не совсем «своим». А. Нагловский писал: «Ленинцы Красина чрезвычайно не любили… Красин держался исключительно и только дружбой с Лениным и верой Ленина не только в „блеферские“, но и в серьезные хозяйственные таланты старого соратника „Никитича“». Впрочем, Ленин тоже относился к нему с изрядной долей недоверия. Можно привести цитату из статьи Л. Троцкого: «Ленин очень ценил Красина, но исключительно как делового человека, как техника, администратора, знатока капиталистического мира… Включение Красина, как и Кржижановского, несмотря на их „старый большевизм“, в ЦК партии было бы при Ленине совершенно немыслимым».
Можно добавить, что иногда Ленин поступал по отношению к Красину даже жестче, чем другие партийные лидеры. Например, во время голода 1921 года Нарковнешторгу поручили срочно организовать закупки зерна за рубежом, продав для этого запасы золота и музейные ценности. На декабрь было закуплено 8 млн. пудов хлеба, но Ленин не был удовлетворен этим и предложил Сталину «дать Красину архиэнергичную телеграмму: если не купите в январе и феврале 15 миллионов пудов хлеба, уволим с должности и исключим из партии». Характерно, что при утверждении текста телеграммы в ЦК товарищи Ленина настояли на смягчении последней фразы — вместо нее в окончательном тексте стояло: «Партия вынуждена будет принять самые решительные меры взыскания».
Тем не менее Красин ценил (можно даже сказать, «любил») Ленина больше всех прочих руководителей партии. Он глубоко переживал сначала его болезнь, а потом и смерть. Двадцать третьего января 1924 года он вместе с другими соратниками нес гроб с телом покойного вождя с дачи в Горках на станцию, а позже принял деятельное участие в комиссии по организации его похорон. После них он вечером 27 января писал своей возлюбленной Тамаре Миклашевской: «Только что похоронили Ленина. Вся эта неделя как какой-то сон. И горе и скорбь невыразимая, но и сознание чего-то неизъяснимо великого, точно крыло Истории коснулось нас в эти жуткие и великие дни…»
Есть версия, что именно Красину принадлежит идея мумифицирования тела Ленина и что он допускал в будущем возможность его воскрешения. Он якобы был поклонником теории Николая Федорова о всеобщем воскрешении мертвых как результате технического прогресса человечества, с которой его познакомил А. Богданов. Единственным подтверждением этого является свидетельство старого большевика Михаила Ольминского о том, что в 1921 году на похоронах другого старого большевика, Л. Я. Карпова, Красин публично заявил, что верит в воскрешение мертвых, но не всех, а только «великих исторических личностей». Это, однако, никак не доказывает, что Красин был поклонником теории Федорова или вообще знал о ней; скорее, он, как и другие видные большевики, хотел использовать культ Ленина для сплочения масс вокруг партии.
Красин действительно стал инициатором создания мавзолея, конкурс на лучший проект которого был объявлен 3 февраля. Именно он 7 февраля предложил в газете «Известия» провести широкую дискуссию на эту тему, подчеркнув всемирное значение покойного и важность прославления его памяти: «Память Ленина должна быть и будет увековечена в целом ряде архитекурных памятников на всем пространстве нашего Союза. Это будет работа для нескольких поколений, но начать ее надо немедленно». В той же статье говорилось о выборе материалов для гробницы — красный или серый гранит, нефрит, лабрадор — и о контроле за качеством памятников Ленину; те из них, что уже появились, были, по Красину, «не только неудачны, но попросту отвратительны, и некоторые из них за их безобразное, я бы сказал, святотатственное несходство с Владимиром Ильичом следовало бы подвергнуть обязательному и навсегда уничтожению».
Чуть позже Красин возглавил комиссию по проведению конкурса, победителем которого стал выдающийся архитектор Константин Мельников. Однако 21 февраля нарком от лица комиссии отменил прежнее решение и объявил, что мавзолей будут строить по проекту другого архитектора — Алексея Щусева. 26 марта группа ученых под наблюдением Красина начала бальзамировать тело Ленина, а через два дня он вошел в состав новой комиссии по увековечению памяти покойного (но вечно живого) вождя, которую возглавил В. М. Молотов. В мае был построен деревянный мавзолей, где поместили саркофаг с телом Ленина, а в ноябре Красин вместе с Луначарским предложил возвести более прочный каменный мавзолей. Его начали строить только в 1929 году, уже после смерти наркома.
В мае 1924 года состоялся XIII съезд партии, на котором Сталин, Каменев и Зиновьев «съели» Троцкого, образовав новую правящую тройку. Красин по итогам съезда был избран — впервые с 1906 года — в состав ЦК. Избрание повторилось и на следующем съезде, последнем при его жизни, — он состоялся в декабре 1925 года. Между этими двумя событиями случилось давно ожидаемое: 18 ноября 1925 года Красин оставил должность наркома внешней торговли СССР в связи с объединением наркоматов внешней и внутренней торговли. Новый наркомат возглавил бывший председатель Госплана А. Д. Цюрупа, а Красин получил должность его заместителя — чисто номинальную, поскольку он давно уже находился на дипломатической работе, да и состояние здоровья не позволяло ему заниматься этой непростой деятельностью. За семь лет на посту наркома он проделал громадную работу в интересах укрепления советской экономики, хотя позже об этом предпочитали не упоминать — слишком уж неортодоксальными для тех лет были подходы Красина к решению многих проблем, слишком негативное отношение они встречали со стороны партийного руководства, которое использовало таланты «красного купца», но вовсе не собиралось учитывать его мнение по вопросам развития страны.