При всей своей информированности Красин, как и большинство жителей империи, был застигнут Февральской революцией врасплох. О начавшихся 21 февраля беспорядках в Петрограде он узнал на следующий день: толпа громила хлебные лавки, взбудораженная слухами о введении карточек. К лозунгу «Хлеба!» очень скоро присоединились другие — «Долой войну!» и «Долой царя!». 25 февраля Николай II, находившийся на фронте, приказал командующему столичным гарнизоном генералу Хабалову решительно подавить беспорядки. На другой день войска начали расстреливать демонстрантов, однако многие солдаты отказывались выполнять приказ, а некоторые переходили на сторону народа. 27 февраля большая часть гарнизона восстала, и наскоро созданный Временный комитет Государственной думы объявил себя новым правительством страны. Тогда же думскими социалистами был создан Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, также претендовавший на власть.
Гостиница «Метрополь», где жил Красин в 1918–1923 гг.
Утром предыдущего дня Красин, собираясь на работу, обнаружил, что поезда из Царского Села в столицу не ходят. Любовь Красина вспоминает: «Несколько дней мы были совершенно отрезаны от происходящего. Мой муж все это время сохранял спокойствие и серьезность. Что бы он ни думал, он говорил очень мало и оставался спокойным, чтобы не увеличивать царящую вокруг него тревогу». Где-то вдалеке слышалась стрельба, а через пару дней в центре города толпа солдат разгромила винные склады. «Вино и спирт, — пишет Любовь Васильевна, — текли разноцветными струйками по улице, и некоторые вставали на четвереньки, чтобы утолить жажду алкоголем из грязной канавы. Это было отталкивающее зрелище, много говорящее тем из нас, кто помнил историю Французской революции».
Второго марта было создано Временное правительство, и положение в столице постепенно нормализовалось. Вскоре жена Красина с дочками отправилась в город на балет. Людмила Матиас рассказывала: «Помню, что улицы были почти пусты, а на одной из них лежали две мертвые лошади, что показалось нам очень странным. Вывески на лавках были сбиты, потому что там было написано: „С разрешения Его императорского величества“, а наверху нарисованы двуглавые имперские орлы. „Это революция“, — сказали нам. Моя сестра Катя, которой было тогда восемь, была очень недовольна: „Я хотела, когда вырасту, блистать в высшем обществе, а теперь никакого общества не будет“». Маленькая Катя понимала ситуацию гораздо лучше, чем многие взрослые, которые бурно радовались наступившей свободе.
Красин не радовался — приехавший к нему Соломон застал его в унынии: «Он с каким-то озлоблением и нехорошей иронией говорил о революции, издевался над всем и вся, брюзжал… — Нет, Жоржик, ты подумай только, — жаловался он, — ведь у меня, у старого революционера с громадным активом, мои рабочие реквизировали автомобиль! И как подло они это сделали! Я выхожу из правления… мой автомобиль стоит у подъезда… иду к нему и вдруг вижу около него кучку рабочих с нашего завода, которые горячо препираются о чем-то с моим шофером… Спрашиваю, в чем дело? Рабочие сперва заминаются, а потом, вдруг набравшись смелости, говорят: „Мы постановили реквизировать вашу машину для надобностей революции!“ Я замкнулся в себя и молчал, но мой шофер продолжал препираться, доказывая рабочим, что я-де известный старый революционер, что мне автомобиль тоже нужен для революционной работы… Тут рабочие начали издеваться, свистать, улюлюкать… Словом, я велел шоферу сойти с машины и передать ее „товарищам“ (это слово он произнес с презрением), а сам должен был пешком тащиться на Царскосельский вокзал, ибо извозчиков не было… Вот тебе справедливость!»
И все же он не утратил прежней энергии — предвидя дальнейший развал, стремился спасти то, что еще можно. После революции он возобновил сотрудничество с Горьким, с которым снова встретился в Куоккале летом 1915-го (они жили на соседних дачах). Теперь писатель убедил его возглавить экспертную комиссию при Петроградском Совете, которая должна была взять на учет и охранять объекты, имеющие художественную и историческую ценность. Фактически эта комиссия так и не заработала, да у нее и не было возможностей спасти памятники старины от вандализма «революционных масс». Не слишком успешным было и другое начинание — Ассоциация содействия развитию и распространению прикладных наук, которая должна была направлять часть доходов промышленных предприятий (прежде всего подведомственных ВПК) на финансирование научно-технических исследований. Однако этих доходов становилось все меньше: рабочие постоянно бастовали, из-за коллапса транспорта почти прекратились поставки сырья на предприятия, которые чаще простаивали, чем работали. Типичной была судьба завода компании «Сименс-Шуккерт» на Московской заставе: число рабочих там в течение 1917 года сократилось втрое, а производство продукции в 25 раз. В итоге по распоряжению Красина завод законсервировали, а его оборудование передали заводу динамо-машин на Васильевском острове.
Красин и Горький все же смогли осуществить одно совместное предприятие — возобновили газету «Новая жизнь». Пользуясь своими связями, Леонид Борисович добыл для нее печатную машину из одной закрытой типографии, а Алексей Максимович собрал по подписке крупную сумму (ему помогала Мария Андреева, с которой он дружил, но уже не жил — последние годы бывшая революционерка числилась любовницей шефа жандармов генерала Джунковского). Первый номер газеты, в которой Красин стал управляющим делами, вышел 18 апреля, и вскоре она стала одной из самых популярных в столице. В те же дни Красин довольно неожиданно получил приглашение встретиться с Лениным — вождь большевиков вернулся в Россию 3 апреля и был триумфально встречен сторонниками на Финляндском вокзале. Вскоре после этого он попросил Авеля Енукидзе, оставшегося его преданным сторонником, устроить его встречу с Красиным, которая состоялась в конце апреля, а за ней последовала и вторая.
Генерал Людендорф, с которым Красин встретился в 1918 г.
Авель Енукидзе вспоминает: «Два раза Владимир Ильич в моем сопровождении имел свидания с Леонидом Борисовичем, которые несколько часов длились, и оба этих свидания не привели тогда ни к каким тесным связям между ними, но чрезвычайно много устранили того, что накопилось за 3–4 года разрыва. <…> Оба раза свидания происходили в канцелярии завода Барановского около Большого проспекта. Мы сидели, Ленин обыкновенно лежал на кушетке». О содержании бесед Енукидзе ничего не сообщает, но можно предположить, что Ленин уговаривал Красина присоединиться к большевикам, а тот отказывался, поскольку понимал, что это требует от него полного подчинения ленинскому авторитету. Он все еще не забыл свою обиду и, по словам Соломона, называл Ильича маньяком и жалким демагогом, которого следовало «пристрелить, как бешеную собаку». Ленин был куда прагматичнее; для него отношение к человеку всецело определялось полезностью последнего для дела революции.
Советский дипломат Адольф Иоффе
Несмотря ни на что, их встречи не прошли даром — в полном соответствии со словами Енукидзе, они помогли снять недосказанность в отношениях двух старых товарищей по партии. Не вполне понятно, почему он говорит о четырех годах разрыва между ними, когда, по всем данным, прошло около восьми лет, — возможно, отсчет ведется с 1912 года, которым сам Красин датировал свой отход от партийных дел.
* * *
Агрессивная политика большевиков, которые изначально были настроены на захват власти и избегали сотрудничества с другими партиями, включая даже меньшевиков, вызвала отторжение Красина. Он продолжал сотрудничать с Временным правительством, став членом Особого совещания по топливу (Осотоп), призванного наладить снабжение топливом столицы и других крупных городов. Попутно он поддерживал работоспособность управляемых им заводов, а заодно решал свои коммерческие дела. Об одном из них напоминает в мемуарах уже известный нам красинский недоброжелатель П. Козьмин: «В 17 г. известный земец, инж. Пальчинский, обвинял Красина в том, что он, зная об открытых горючих сланцах в Сев. области (это было секретом „Осотопа“), сообщил об этом своему брату Герману, который якобы заарендовал за гроши всю сланцевую площадь у крестьян и помещиков для эксплуатации недр». Вероятно, эта земля находилась недалеко от красинского имения под Лугой, которое таким образом значительно увеличивалось в размерах. Герман в те годы и позже был (как и Классон) энтузиастом использования сланцев и торфа для отопления и консультировал брата по этому поводу.
Тогда же Леонид Борисович принял другую меру предосторожности — вывез из страны свою семью. Его жена пишет: «Муж пытался убедить меня покинуть Россию и пожить какое-то время за границей вместе с детьми. Он обещал, что осенью, если сможет, приедет в Норвегию повидать нас. Конечно, мне пришлось согласиться, хоть и с тяжелым сердцем». В начале июня Любовь Васильевна с тремя дочками, неизменной Лялей и гувернанткой мадам Лочмо отправилась на поезде в Осло — столицу недавно созданного Норвежского королевства. Красин проводил их на вокзале, всячески успокаивая и повторяя, что они уезжают ненадолго, что жизнь в России наверняка скоро наладится. Они обосновались в маленьком городке Ваксенкаллен недалеко от столицы, куда каждые несколько дней приходили письма от главы семьи. Эта переписка, длившаяся до конца жизни Красина, дает лучшее представление о его истинных мыслях и чувствах, о том, что его по-настоящему волновало. Первая жена, хотя любовь к ней со временем прошла, осталась для него близким человеком, которому можно сказать то, что он избегал — а в советское время и опасался — говорить другим.
Первое письмо было отправлено 13 июня, когда поезд с его близкими еще ехал по Швеции: «Милый мой Любан и родные детки! Как скучно и пусто стало у нас с вашим отъездом. Весь дом и Царское стали иными. Иногда по инерции торопишься окончить какое-либо дело, чтобы поскорее попасть на вокзал, но потом вспомнишь — торопиться некуда, и защемит на сердце». Постепенно в письмах все больше говорилось о политике — то, что раньше обсуждалось по вечерам на кухне. 29 июня он пишет: «Целый ряд предприятий на краю финансового краха, а расчеты на государственную поддержку при современном состоянии финансов более чем проблематичны… Пока эта проклятая война не окончится, все наши внутренние дела остаются под знаком вопроса».
В письме от 11 июля описываются обстоятельства мятежа, устроенного большевиками 3–4 июля. Красин не жалеет критики в адрес бывших товарищей: «Большей организационной беспомощности и убожества, отсутствия намека на какую-либо осознанную и поставленную себе цель трудно себе представить. <…> Несчастные „массы“, в лице главным образом солдат и некоторого процента хулиганья, совершенно бессмысленно толкались два дня по улицам, стреляя с перепуга друг в друга». По иронии судьбы человек, которого сегодня подозревают в шпионаже на немцев, тогда обвинял в этом сторонников Ленина: «Совпадение всей этой истории с наступлением немцев на фронте слишком явное, чтобы могло оставаться сомнение, кто настоящий виновник и организатор мятежа». Но главную опасность он видел не в большевиках и не в немцах, а в развале экономики, идущем, по его мнению, от «неорганизованности, неумения приспособиться к новым обстоятельствам, из-за этой атмосферы неуверенности, испуга, возбуждения, всеобщей сумятицы».
Нового премьера Временного правительства Керенского называли «главноуговаривающим», и ту же роль играл Красин на предприятиях, которыми он управлял. Цены постоянно росли, деньги обесценивались, рабочие требовали повышения зарплаты, управляющий приезжал к ним и уговаривал потерпеть еще немного. У него оставалась еще надежда на военную победу, и жена писала, явно с его слов: «Вместе с многими социалистами из разных партий, как и многими большевиками, он хотел, чтобы Россия победила в войне — во-первых, по причине патриотизма, присущего каждому человеку, во-вторых, оттого, что победа германского империализма отбросила бы мир назад, к долгому периоду реакции».
Отправляя семью за границу, он рассчитывал, что осенью дочки смогут вернуться в Петроград и пойти в школу, но эта надежда становилась все более иллюзорной. Появилась мысль перевезти их в более близкую и густонаселенную (в том числе и русскими) Швецию, где у них появился бы хоть какой-то круг общения. Это случилось в начале августа, когда он смог ненадолго выехать в Норвегию и помочь семье с переездом в арендованный им домик на окраине Стокгольма. Вскоре после его возвращения начался так называемый «корниловский мятеж»: несколько генералов, включая главнокомандующего Корнилова, подняли свои части против правительства, требуя наведения порядка и восстановления дисциплины на фронте и в тылу. Устрашенное правительство Керенского обратилась за поддержкой к еще недавно преследуемым большевикам и вместе с ними сумело уговорить мятежников сдаться.
После этого влияние ленинцев резко выросло, и их решительность на фоне импотенции «временной» власти убедила многих в том, что переход власти к большевикам будет меньшим злом. Входил ли Красин в число этих многих? Его письма того периода не сохранились (или их просто не было), но в мемуарах Любови Красиной остался пересказ его выступления перед бастующими рабочими одного из заводов. Он говорил: «Первым делом мы должны ради нас самих и ради нашей страны подготовить и организовать рост производства. Если нам не удастся это сделать… то страна столкнется с ситуацией, куда худшей, чем обычный экономический кризис — это будет кризис власти с приходом Бог знает какого правительства». Под последним Красин явно имел в виду большевиков: насмотревшись в эмиграции на их фанатизм, узость мышления и нежелание слушать оппонентов, он не ждал от их прихода к власти ничего хорошего.
При всей любви к России он начал подумывать об отъезде вслед за семьей в какую-нибудь европейскую страну, а может, даже в Америку — уж там бы его инженерные способности наверняка пригодились. Пока же в начале октября он снова едет в Швецию, но уже через несколько дней его телеграммой вызывают обратно — на Владимирском заводе забастовали рабочие, и без «главноуговаривающего» оборонный заказ окажется под угрозой. Приехав в столицу, он пишет родным: «Питер поражает прежде всего, конечно, грязью и затем какой-то отрешенностью, запустением, жалкой выморочностью… Улицы заметно опустели: не то убыло жителя (статистика будто бы говорит противное), не то он сидит дома из-за бесцельности покидать жилье (веселого все равно ничего не увидит) или из-за отсутствия средств передвижения и даже калош. Меньше стало даже солдат, хотя все еще предостаточно, и идиотские физиономии плюющих семечками „революционеров“ по-прежнему украшают пейзаж».
Этот безрадостный пейзаж как бы предваряет картину большевистского переворота, о котором Красин сообщает в следующем письме от 1 ноября. Пересказав события в столице, он пишет, что большевики, захватив власть, оказались в полном вакууме и вся надежда — на создание правительства из всех социалистических партий. Тут же — первые нотки одобрения в адрес ленинцев: «О красногвардейцах (рабочих) вообще хорошо отзываются. Они основательно дерутся и соблюдают полный революционный порядок». Впервые упоминается и про возможность возвращения к государственным делам: «Если состоится всеобщий левый блок и последует такое приглашение, отказаться будет совершенным дезертирством». Далее следует пророческое: «Ты, маманя, не унывай, если даже узнаешь, что меня в министры пригласят». Но уверенности ни в чем нет, и тут же снова говорится о возможности эмиграции: «Я, пожалуй, пойду спасать отечество, с тем чтобы, когда дадут по шее (а это сейчас делается очень быстро), уже не возвращаться к делам, а махнуть прямо к вам совсем».
Почта тогда не работала, письма Красин отправлял с оказией и 7 ноября успел дописать продолжение: «Б[ольшеви]ки, разбив Керенского и завладев Москвой, не идут ни на какие соглашения, жарят себе ежедневно декреты, работа же всякая останавливается, транспорт, продовольствие гибнут, армии на фронтах начинают умирать с голода. <…> Соглашение теперь — это уже последняя надежда на спасение революции». И тут же, верный себе, обсуждает план поставки в Швецию 60 тысяч литров вина с петроградских складов (в России сухой закон, продавать спиртное нельзя). Успев при этом лягнуть «красу и гордость революции», которая по пути «может, пожалуй, перелить вино прежде времени в другие желудки». Следует сказать, что экспорт российских винных запасов не был инициативой Красина — его продвигали находившиеся тогда в Стокгольме Соломон и Воровский, а согласие на это дал сам Ленин, отчаянно искавший хоть какой-то источник для пополнения пустой казны. Этот план так и не был осуществлен, но стал одним из первых опытов сотрудничества Красина с большевистской властью.
В те же дни имел место примечательный эпизод, о котором пишет упоминавшийся уже большевик Петр Козьмин: «Между 5 и 10 нояб. ст. стиля 1917 г. я по поручению Ленина и Троцкого пошел (якобы по своей инициативе) звать Красина работать в Смольный. В кабинете Красина я застал рабочих заводов Сименс-Шуккерта. Рабочие требовали повышения зарплаты и оплаты забастовочного времени. Красин убеждал, что он не может, что это будет крах заводов и что, наконец, он не хозяин, а надо снестись с Берлином, что невозможно и т. д. Когда рабочие ушли, раздраженные и недовольные, Красин обратился ко мне со словами:
— Видели вы таких идиотов? Что я им — должен читать лекции по социализму?
— Бросьте вы эту канитель, — сказал я, — идемте работать в Смольный!
— Да вы с ума сошли?! Неужели вы там? Разве ж это социализм? Это же хулиганство! Грабеж теплых вещей — гнусная вещь! Серьезно вам советую бросать эту игру, уходите из Смольного. Через 1,5–2 недели будет кровавый крах…
Я передал об этом буквально Владимиру Ильичу, который с раздражением и разочарованием сказал:
— Ах, он… (какое-то культурное ругательство). Скажите же ему, что заберем у него все теплые вещи!»
По примечанию Козьмина, Красину хотели предложить еще не созданный Наркомат промышленности. При всем своем недовольстве его поведением Ленин понимал, что Красин как опытный организатор промышленности и одновременно старый революционер просто необходим большевикам, для которых кадровый голод был одной из главных проблем. Поэтому очень скоро он снова предложил Красину встретиться — об этом пишет
Т. О’Коннор, взявший информацию из давней диссертации некоего У. П. Морзе; другие источники об этой встрече ничего не сообщают. А вот Морзе даже знает, о чем говорили собеседники: Ленин соблазнял Красина возможностью войти в правительство и сыграть решающую роль в экономической реконструкции страны, а тот отказался, хоть и испытывал соблазн «получить широкие полномочия в деле строительства нового экономического и социального порядка».
Скорее всего, встреча с Лениным (или, может быть, Троцким) в самом деле состоялась, поскольку Красин изложил ее содержание в письме жене от 8 декабря: «Я с самого начала заявил им, что во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю самоубийственной, и даже за чисто организационную работу, напр[имер], по м[инистерст] ву промышл[енности] и торг[овли] или по демобилизации не могу взяться, пока изменение внутреннеполитической обстановки не создаст базы для более или менее дружной работы всех демократических элементов». Несмотря на отказ, он все настойчивее размышляет о возможности занять пост в правительстве: «Если Учредительное собрание образует общесоциалистический кабинет и мне будет предложено войти туда в качестве м[инист] ра торг[овли] и промышл[енности], отказ будет почти невозможен прежде всего потому, что я сам чувствовал бы себя в положении дезертира». Перспектива власти манит, и неприятие большевиков незаметно переходит в осуждение их противников, которые занимаются саботажем и толкают страну «в пропасть голода, обнищания и анархии». Понемногу уговоры и обещания делали свое дело — прав был Ленин, когда говорил товарищам: «Красина надо уламывать, как красную девицу».
Пессимизм вновь сменяется надеждой: еще недавно он буквально выталкивал жену с дочками из России, а теперь не хотел, чтобы ее старшие дети (Владимир, Нина и Андрей) следовали тем же путем: «Как бы ни была трудна жизнь здесь, вряд ли им стоит бросать Россию в годы, когда складываются и миросозерцание, и личные связи, и отношения. <…> Я считаю, что до более или менее сносных спокойных времен остается никак не менее 3, а м[ожет] [быть], и 5 лет (предсказано совершенно точно. — В. Э.). Такого периода из жизни больших детей нельзя взять без риска порвать связи с Россией». Правда, в итоге все трое все же уехали за рубеж, причем с его помощью. Он так и не научился навязывать другим свою волю и представления, поэтому, хоть и был «укушен властью», никогда не смог бы стать вождем. «Главноуговаривающий» из него получился, «главнозаставляющий» — нет, для этого у большевиков были другие люди.
* * *
Водоразделом в отношениях Красина с новой властью стали переговоры о мире с Германией. На следующий день после переворота 25 октября был принят Декрет о мире, предложивший всем воюющим странам завершить войну немедленно, «без аннексий и контрибуций». Восьмого ноября наркоминдел Лев Троцкий сообщил союзным державам, что Россия намеревается заключить сепаратный мир (что вызвало их решительный протест), а 19 ноября советская делегация во главе с замом Троцкого Адольфом Иоффе прибыла на переговоры в Брест-Литовск, к тому времени захваченный немцами. Второго декабря стороны подписали перемирие на 28 дней, а 22-го в том же Бресте начались переговоры о постоянном мире. Немецкие генералы с подачи Людендорфа настаивали на громадных территориальных уступках — Польша, Прибалтика, часть Белоруссии, — после чего Иоффе уехал за инструкциями в Петроград и его в качестве главы делегации сменил сам Троцкий.
Он давно знал Красина и недолюбливал за «идейную нестойкость», но, как и Ленин, высоко ценил его деловые качества, поэтому перед отъездом в Брест попросил его принять участие в переговорах в качестве советника. Красин принял предложение, впервые согласившись сотрудничать с Советской властью. О причинах этого он 28 декабря написал жене: «У народных комиссаров, разумеется, нет людей, понимающих что-либо в этой области, и вот они обратились ко мне, прося помочь им при этой части переговоров в качестве эксперта-консультанта. Мне, уже отклонявшему многократно предложения войти к ним в работу, трудно было отклонить в данном случае, когда требовались лишь мои специальные знания и когда оставлять этих политиков и литературоведов одних значило бы, может быть, допустить ошибки и промахи, могущие больно отразиться и на русской промышленности, и на русских рабочих и крестьянах».
По некоторым данным, он еще 1 декабря стал консультантом электротехнического отдела ВСНХ, но это была малозначащая должность «на общественных началах». На брестских переговорах он тоже был консультантом, однако надеялся сыграть достаточно важную роль в отстаивании интересов своей страны. Надежды не оправдались, поскольку в условиях распада русской армии Ленин возложил на Троцкого одну задачу — максимально затянуть переговоры, пока в Германии не начнется революция (что было не так уж невероятно, учитывая громадную усталость от войны и приближение голода). Осознав это, немецкие представители потребовали немедленного заключения мира на их условиях, и Троцкий 6 января увез эти предложения в Петроград. За день до этого там было разогнано проработавшее всего день Учредительное собрание, на которое Красин, как и многие противники большевистской диктатуры, возлагал немало надежд. Однако он не отказался участвовать в переговорах и не порвал с большевиками. В конце концов, Брест стал для него полезной школой, заложившей основы той дипломатической работы, которой он занимался до конца жизни.
По-прежнему отделяя себя от большевиков, он не проявил особого интереса к острой борьбе, развернувшейся в партии вокруг условий мира. Против них выступили «левые коммунисты», предлагавшие немедленно объявить «революционную войну» буржуазии всех стран. Ленин, выступая 8 января на заседании ЦК, назвал будущий мир «похабным», но предупредил, что отказ от него равносилен гибели революции. Участники совещания его не поддержали и на новом заседании 11 января проголосовали за компромиссную формулу Троцкого: «Войну прекратить, но мир не заключать». Это предложение, одобренное Чрезвычайным съездом Советов, Троцкий 28 января передал немецкой делегации. Вскоре в Советской России был принят новый календарь, 1 февраля превратилось в 14-е, а 18 февраля германская армия, обвинив Троцкого в отказе от подписания мира, перешла в наступление. Вопреки советской мифологии, красные отряды не смогли оказать эффективного сопротивления интервентам, которые быстро продвинулись на 200–300 километров и угрожали Петрограду. 22 февраля Троцкий ушел с поста наркома, а на следующий день Ленин на очередном заседании ЦК смог, угрожая отставкой, продавить немедленное заключение мира на любых условиях.
Советская делегация, покинувшая Брест в конце января, вернулась туда 1 марта и согласовала условия мира — еще более «похабного», чем первоначальный. Он был одобрен VII чрезвычайным съездом РСДРП(б) и подписан 16 марта. Красин при этом не присутствовал — еще в середине февраля он уехал в Швецию к семье, что, вероятно, было обещано ему за участие в переговорах. Там он, по словам жены, сделал примечательное заявление: «Я еще молод, активен и нахожусь в добром здравии… и обязан помогать моей стране всем, чем только могу. Я просто не могу стоять, опустив руки, когда Россия погибает от холода и голода. Все транспортные средства находятся в разрухе, все фабрики простаивают. Все это уничтожено в революцию. Теперь приходит время восстановления; если мы промедлим еще немного, будет поздно. Старая Россия больше не существует, но мы должны построить новую. И ты, маманя, должна смириться; я не могу взять тебя с собой, поскольку не в состоянии обеспечить тебя едой и топливом».
В переводе на английский и обратно смысл сказанного наверняка пострадал, но красинские интонации узнаются. Раньше многих (хотя далеко не сразу) он осознал, что власть большевиков пришла надолго, и воспринял ее не как катастрофу, а как возможность. В полном соответствии с теорией Э. Кюблер-Росс, за отрицанием и гневом пришла стадия торга — услуги власти в обмен на благодеяния с ее стороны. По словам Соломона, накануне брестских переговоров Красин просил его похлопотать о своем назначении послом в Берлин: «Право, более подходящего посла им не найти… в Германии меня все знают и ценят… Словом, ты можешь смело выставить мою кандидатуру». Возможно, назначение Красина действительно обсуждалось, но большевики еще не были уверены в его надежности, и послом в марте 1918-го был назначен Иоффе.
Пребывание Красина в Швеции предваряло визит туда советской делегации во главе с членом ЦК Львом Каменевым. Принято считать, что эти события как-то связаны, что он как-то готовил этот визит или даже тайно прощупывал настроения шведской элиты в отношении Советов. Такое могло быть: по сведениям жены, он был знаком с влиятельными шведскими социал-демократами и за две недели в Стокгольме вполне мог встретиться с ними и объяснить, что происходит в России (хотя его слова могли оказаться не слишком лестными в отношении большевиков). При этом он не принимал участия в самих переговорах, которые свелись к ознакомлению шведов (и дипломатов других стран) с утопическими «мирными предложениями» большевиков. Членам делегации все же удалось встретиться (не благодаря ли Красину?) с представителями шведского бизнеса, что имело положительный эффект. Когда другие западные страны подвергли большевистский режим блокаде, шведы приехали в Москву и 2 мая подписали договор о поставке в Россию сельскохозяйственного оборудования на 2250 тысяч крон.
Независимо от того, помогал ли Красин неопытным советским дипломатам, проверку он прошел и был принят в круг советской элиты. В доказательство этого ему выдали партийный билет, причем с уникально долгим стажем, начинавшимся с 1893 года.
А в первых числах марта ему предложили вместе с Советским правительством перебраться в Москву, объявленную новой столицей. Хотя немецкое наступление остановилось, Петроград, ставший вдруг приграничным городом, постоянно находился под угрозой извне, да и его имперский облик не соответствовал представлениям о советской столице. Вероятно, Красин был среди пассажиров литерного поезда, который в ночь с 10 на 11 марта в глубокой тайне перевез в Москву все большевистское руководство. В Петрограде ему было нечего больше делать — заводы «Сименс-Шуккерта» и Барановского, которыми он управлял, были национализированы, к тому же производство на них фактически остановилось. Семья была за границей, братья Герман и Борис, как и сестра Софья, жили в той же Москве.
На новом месте проявилось зарождающееся расслоение советской «номенклатуры» (тогда это слово еще не употреблялось). Члены Совнаркома и ЦК партии во главе с Лениным получили квартиры в Кремле, а приезжие рангом поменьше поселились в гостинице «Метрополь». Номер там на правах консультанта ВСНХ получил и Красин — сначала однокомнатный, на пятом этаже, потом двухкомнатный, на седьмом. Навестивший его годом позже пасынок Владимир вспоминает, что он должен был подниматься и спускаться пешком, поскольку лифты не работали. Правда, в гостинице, в отличие от большинства московских домов, были телефон и водопровод. На работу и в другие места Красина возил служебный автомобиль: передвигаться по московским улицам тогда было не только некомфортно, но и небезопасно. Во всяком случае, в «буржуйской» одежде: Кудрей пишет, что его отчим по привычке носил зимой пальто с меховым воротником и перчатки, а летом — сшитый на заказ костюм.
С чужих слов о его московской жизни писала Любовь Красина: «Рано утром он спешил на работу из бывшего отеля „Метрополь“, легко узнаваемый издалека по высокой, прямой фигуре и целеустремленной походке; он всегда носил с собой толстый портфель, набитый бумагами, и на работе, в неуютном, бедно обставленном кабинете, перекусывал черным хлебом и икрой плюс непременный самовар с чаем. Мне говорили, что он погрузился в дела и спит всего по пять-шесть часов. Временами он проводил за работой по нескольку дней, не выходя из здания. В начале 1919 года Красина навестила приемная дочь (Нина Окс. — В. Э.). Она увидела его сидящим в кабинете в меховой шубе и шапке, поскольку стояли сильные морозы и не было топлива, чтобы затопить печь».
Не успев еще обжиться в Москве, Красин получил от Ленина новое задание. После подписания Брестского мира между сторонами остались неурегулированные вопросы; кроме того, они периодически обвиняли друг друга в нарушении демаркационной линии. Главным предметом спора, как водится, была Украина, формально независимая, но оккупированная немецкими войсками. Немцы с радостью бросились вывозить оттуда хлеб и другие продукты, а когда украинская Центральная рада стала противиться этому, свергли ее и посадили в Киеве своего ставленника — гетмана Скоропадского. Против украинских и немецких частей сражались повстанцы, среди которых было немало большевиков; обвиняя Москву в их поддержке, кайзеровское правительство постоянно угрожало возобновить наступление. Одновременно оно пыталось наладить отношения с большевиками, все еще считая их власть наилучшим для себя вариантом. 23 апреля в Берлин выехал Иоффе, а в Москву — немецкий посол граф Мирбах. На 15 мая были намечены переговоры об экономическом и финансовом сотрудничестве двух стран в Берлине. Красину предложили в них участвовать, но сначала он попросил, как и в прошлый раз, отпустить его к семье в Швецию.
Двадцать первого мая он впервые с начала войны посетил немецкую столицу и был шокирован: «Берлин на меня произвел ошеломляющее впечатление в смысле упадка, мерзости и запустения! Невероятно, чтобы такой блестевший чистотой, светом, порядком город мог до такой степени упасть. <…> Все люди выглядят какими-то нищими, сброшенными (так в тексте. — В. Э.), с унылыми лицами, много в трауре. Улицы опустели на две трети против довоенного времени. Вообще, мое впечатление такое, что Берлин больше пал и опустился, чем Петербург и Москва». Переговоры начались в тревожной обстановке: фактически нарушив условия мира, немецкие войска захватили Крым, взяли Ростов и угрожали Баку, где были сосредоточены запасы нефти. В письме жене Красин сообщал: «Когда меня Гёрц повел по разным знатным немцам, я открыл словесную с ними драку и в очень определенной форме доказывал им всю глупость политики их военщины». Со своими бывшими начальниками Г. Гёрцем и В. фон Сименсом он нашел взаимопонимание довольно быстро — они согласились получить за свои российские предприятия компенсацию вместо того, чтобы «брать дело при таком развале».
Довольно быстро Красин выдвинулся в переговорах на первый план: он встречался с чиновниками и депутатами рейхстага, доказывая им, что военное давление на Россию бесполезно и торговля принесет немцам куда больше выгоды. В том же письме 25 мая он сообщил жене по секрету, что встретится с «самим Лудендорфом», «у которого видимо все нити в руках». Эта встреча состоялась 8 июня в штаб-квартире генерала в бельгийском городе Спа, и тем же вечером Красин отправил отчет о ней Ленину через дипкурьера. Начал он с главного: «Самое значительное, быть может, не содержание разговора, а самый факт свидания: в самый разгар боев на Западе <…> генерал тратит 3 часа времени на разговор с неофициальным представителем полупризнаваемого правительства. Это, пожалуй, наиболее убедительное доказательство, что известный компромисс, — какой и надолго ли, другой вопрос, — является сейчас с Россией желательным». Подробно пересказав свой разговор с Людендорфом, он делает вывод: «Немцы хотят попробовать завязать с нами деловые отношения и в меру успешности этой политики оставят нас более или менее в покое».
О том же он пишет 10 июня жене, сообщая, что Людендорф «мало похож на портретах», что он не подал ему руки и говорил любезно, «как щедринский волк»: «Вкратце резюмируя речь его, надо ожидать, что если в России наладится кое-какой порядок и Германия сможет получать оттуда нужное ей сырье, то, вероятно, дальнейшего наступления не последует». Всё говорит о том, что до этого он с генералом не встречался и сообщение Соломона об их беседе в 1916 году, вокруг которого накручено немало конспирологических версий, не внушает никакого доверия. Конечно, важнее не это, а то, что разговор с представителем большевистской власти убедил Людендорфа в том, что война с Советской Россией будет ошибкой. В том же его убеждали немецкие промышленники и дипломаты, говорившие, что с русскими лучше торговать, чем воевать. В этот раз Красину действительно удалось прекратить «человеческую бойню» — 17 июня немецкое наступление было остановлено и стороны договорились о прекращении огня.
Сразу после этого Красин начал переговоры с компанией крупнейшего немецкого промышленника, «хозяина Рура» Гуго Стиннеса о поставке в Россию угля в обмен на металлолом, лен, пеньку и другое сырье. Переговоры шли долго и трудно, но первые результаты подоспели еще до их окончания. Увидев, что Стиннес собирается договориться с русскими, его конкуренты начали предпринимать усилия в том же направлении: эту тактику Красин с успехом применял и позже. Тем временем экономическая комиссия на переговорах завершила работу, и Иоффе перевел своего главного помощника в политическую, которая занималась урегулированием противоречий в отношениях двух стран. Суть ее работы Красин 26 июня пытался разъяснить в письме дочкам: «Немецкое правительство, ограбив целый ряд русских городов и деревень, хочет теперь еще заставить Россию платить по всяким старым и новым долгам, хочет дешево купить разные товары у нас, русских. И вот против всего этого нам надо бороться и по возможности выговорить лучшие условия».
В работе комиссии его по-прежнему интересовали главным образом экономические вопросы. Седьмого июля Красин и Иоффе имели встречу с Густавом Штреземаном, лидером национал-либеральной партии, занимавшей видное место в веймарской Германии. В беседе, длившейся пять с половиной часов, были затронуты различные стороны советско-германских отношений. Во время встречи Красин выразил сожаление по поводу отсутствия нормальных экономических связей между Германией и Советской Россией и в качестве первого шага к налаживанию торговых отношений предложил конкретную торговую операцию: немецкая сторона поставляет в Петроград пароход угля и получает взамен медь, марганец, лен и вывозит их тем же пароходом.
Штреземан выразил заинтересованность, но в тот же день из Москвы пришли тревожные новости, помешавшие сторонам договориться. Шестого июля явившиеся в немецкое посольство левые эсеры, чекисты Яков Блюмкин и Николай Андреев, застрелили посла Мирбаха, после чего в столице начался левоэсеровский мятеж. Историки до сих пор спорят, было ли это попыткой руководства ПЛСР захватить власть или провокацией большевиков, чей агент Блюмкин не понес практически никакого наказания и позже занимал важные посты в ВЧК. Если и так, то Ленин, вероятно, ничего об этом не знал: в день убийства Мирбаха он поспешил в посольство и принес извинения, хотя они, по выражению немцев, были «холодны, как собачий нос». Войны, которой боялись большевики (и ждали левые эсеры), так и не случилось; в Германии многие требовали разрыва отношений, но и на этот шаг власти не пошли, и помощник Мирбаха Курт Рицлер занял его место.
Григорий Зиновьев
В Берлине возобновились переговоры, в которых Красин фактически играл главную роль. Соломон в своих мемуарах комментирует: «Он со своими блестящими способностями, со своим деловым опытом и знаниями и с открывшимся в нем незаурядным талантом дипломата, а также со своими связями и влиянием в деловых немецких кругах, в которых он хорошо был известен по своей службе у „Сименс и Шуккерт“, быстро приобрел громадное влияние <…> хотя не имел никакого официального амплуа и, по существу, был как бы чиновником особых поручений». Вскоре, 27 августа, были подписаны три добавочных соглашения к Брест-Литовскому мирному договору, по которым германские войска выводились из Белоруссии и Крыма, но сохраняли за собой остальные оккупированные территории. Вдобавок Россия обязалась уплатить Германии в качестве «компенсации ущерба» 6 млрд. марок, из них 1,5 млрд. золотом (более 245 тонн), а остальную сумму товарами и сырьем.
Эти условия были очень тяжелыми для Советской России, но обеспечивали ей мирную передышку в условиях разрастания Гражданской войны и интервенции уже не только Германии, но и стран Антанты. Вдобавок некоторые их пункты — например, вывод немецких войск с ряда территорий — были явно выгодными для Москвы. Подписание соглашений было использовано советскими дипломатами для возобновления торговых сношений с Германией. В июле Красин, развивая договоренности со Штреземаном, подписал соглашение с фирмой «Гуго Стиннес» о поставке угля Советской России в обмен на железный лом, медную стружку, лен и другие товары.
Во исполнение этого соглашения в первых числах августа из Германии в Петроград вышел пароход «Анни Гуго Стиннес», груженный углем. Это был первый немецкий пароход, отправлявшийся в русский порт после четырехлетнего перерыва в торговле. В сентябре в Петроград прибыл второй немецкий пароход «Эдмунд Гуго Стиннес»; на обоих пароходах в Советскую Россию было доставлено 5750 тонн угля.
Почти одновременно начались переговоры с германским министерством торговли и промышленности, закончившиеся подписанием 7 октября договора о поставке в Россию 100 тысяч тонн угля и кокса в обмен на лен, пеньку и другие товары. Решением Совета народных комиссаров реализация этого соглашения была возложена на Красина с предоставлением ему чрезвычайных полномочий. Заняться этим делом вплотную он не смог, но достигнутые им торговые договоренности с Германией продолжали успешно выполняться. В отличие от политических условий Брестского договора — Ленин оказался прав, уговаривая большевиков поддержать их в надежде на скорую революцию в Германии. Немцы успели получить по добавочным соглашениям 93,5 тонны золота, после чего положение их армии стало быстро ухудшаться. Девятого ноября на волне общего кризиса император был свергнут, а 11-го новое правительство подписало капитуляцию перед странами Антанты. Уже на следующий день Советское правительство расторгло Брестский мир и дополнительные соглашения к нему и отказалось от всех обязательств, данных Германии «под давлением военной силы».
Красин в Наркомате внешней торговли. 1920 г.
Красин не присутствовал на подписании соглашений 27 августа, поскольку 17 августа его отозвали в Москву. К тому времени он уже согласился принять участие в работе возглавляемого Рыковым Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и взять на себя восстановление почти уничтоженной внешней и внутренней торговли. Надо сказать, что он рассчитывал на большее и 16 июня писал жене: «Предложат мне, вероятнее всего, председательство в Высшем сов[ете] народного хозяйства, что сведется к своего рода диктатуре в экономической, промышленной и торговой области, в том числе и заграничные все сношения будут в моем ведении». В итоге пост председателя ВСНХ остался за Рыковым (Красин презрительно называл его «Алексей-заика»), но немалая часть его полномочий перешла к Красину. Высокий пост, возможность бывать за границей, шанс реализовать самые смелые преобразования — ему пообещали все, чего он мог пожелать, и он не устоял. С этих пор он хоть и поругивал по привычке большевиков, но уже отождествлял себя с ними, а местоимение «они» в их адрес бесповоротно сменилось на «мы».