Период 1910–1916 годов — самый спокойный и упорядоченный в бурной жизни Красина. В это время он успешно продвигался по служебной лестнице сначала в Германии, потом в России, наслаждался семейным счастьем и вновь обретенным статусом успешного, хорошо обеспеченного специалиста. В нем трудно было узнать человека, который еще недавно учил соратников бросать бомбы и хладнокровно планировал кровавые ограбления. Теперь он так же увлеченно занимался внедрением в жизнь новейших технических достижений — тем, от чего его так недавно и так давно оторвала революция. Ему было сорок с небольшим: по мнению древних, возраст расцвета, когда человек создает то, с чем останется в памяти потомков. Красин запомнился другим, совершенным раньше и позже, но как знать — может быть, именно эти годы он считал для себя самыми важными?
Приехав в Берлин в сентябре 1908-го, он в преддверии приезда семьи снял трехкомнатную квартиру на третьем этаже дома в буржуазном районе Целендорф. Навестивший его через два года пасынок Владимир Кудрей так описал это место: «Это был маленький пригород с дюжиной многоквартирных домов, выстроенных в ряд вдоль станции… На станции остановился аккуратный маленький поезд. На платформу вышли несколько аккуратных людей, аккуратный начальник станции поднял вверх палку с красным кольцом наверху, и станция снова опустела». По его словам, семья жила трудно, в постоянных хлопотах: «Дни были полны забот: стирка, уборка, приготовление еды, детские пеленки. Потом Леонид приходил домой, мы обедали, детей укладывали спать, а Леонид садился за свой перевод».
Любовь Красина описывает то время похоже, но более идиллически: «Три года в Берлине мы провели в стесненных обстоятельствах, поскольку Л. Б. было нелегко удовлетворять все потребности выросшей семьи из тех скромных средств, что были у него на новом месте… Я же была рада оказаться там, поскольку мы были бедны, но свободны от постоянной тревоги и напряжения политической деятельности Красина и полицейской слежки, которая преследовала его повсюду. Я втайне радовалась тому, что мой муж не пытается сойтись с теми немногими немцами, что разделяли его политические симпатии, хоть и не говорила ему об этом. Хотя он помнил про социальную несправедливость и ненавидел ее, он как-то признался, что больше не думает о политике. Быть может, он начал иначе смотреть и на свои юношеские идеалы. Он был профессиональным инженером, созидание было его сутью, и теперь его профессия предлагала ему куда лучшие перспективы, чем политика. Вся его энергия сосредоточилась на приобретении тех технических познаний, которым он надеялся позже найти широчайшее применение в своей стране. Он напряженно работал в конторе, а по вечерам переводил с немецкого технический словарь, чтобы пополнить наш скромный доход. Наш скромный образ жизни нисколько не затруднял его. Он ненавидел роскошь и показуху любого сорта, и одной из вещей, которой он восхищался в немцах, была их способность находить счастье в обычной повседневной жизни — он считал это источником силы германской нации».
По ее словам, Красин начал работу у «Сименса» простым чертежником, но его способности и знание языка скоро были оценены по достоинству: к началу 1911 года он стал первым заместителем главы берлинского отделения компании. Это вызывало недовольство немцев, сидевших на одной должности по многу лет, но руководство компании считало бизнес в России одним из самых выгодных направлений. Так было издавна: компания «Сименс-Шуккерт» работала в России с первых лет своего существования. Ее основали в 1847 году инженеры-изобретатели Вернер Сименс (автор самого термина «электротехника») и Иоганн Гальске, которые уже в следующем году провели первую телеграфную линию в Германии, а потом стали делать это по всему миру. Когда молодая фирма поссорилась с властями Пруссии, ее спас заказ от русского правительства на прокладку телеграфа от Петербурга до Крыма. В последующие годы специалисты компании запустили первый трамвай, первый троллейбус, первую за пределами Англии линию метро. В 1881 году компания «Сименс и Гальске», воплощая на практике открытие Майкла Фарадея, начала массовый выпуск электроламп и проведение линий электропередачи. Россия снова была в первых рядах: электрификация Зимнего дворца стала самым сложным и дорогостоящим на тот момент заказом «Сименса».
Компания активно расширялась, осваивая все новые отрасли. В 1905 году вместе с той же АЕГ она создала компанию по производству телефонов, известную сегодня как «Телефункен». В том же году она приобрела фирму покойного инженера Иоганна Шуккерта, основав компанию «Сименс-Шуккерт» (Siemens- Schuckertwerke) по сооружению электростанций и производству электротехнического оборудования. Та же компания занималась изготовлением аэропланов, дирижаблей, автомобилей, бытовой техники. В 1914 году в 35 подразделениях «Сименса» по всему миру работали 82 тысячи человек — компания входила в первую десятку германского бизнеса, а в области электротехники была второй в мире после американской «Дженерал электрик». Русское отделение, открытое в 1853 году, было одним из крупнейших; его важность подчеркивалась тем, что его возглавлял брат самого Вернера Сименса Вальтер.
В том же году в Петербурге была построена электротехническая фабрика, наследником которой стал большой завод электротехнического оборудования на южной окраине города — ныне «Электросила». В 1886 году компания «Сименс и Гальске» получила право строить электростанции по всей России, а в 1898-м создала «Акционерное общество русских электротехнических заводов», построившее более 30 заводов и электростанций в разных концах империи. Работавшее какое-то время отдельно от «Сименса» акционерное общество «Шуккерт и К» в 1910 году приобрело завод братьев Пульман на Васильевском острове, выпускавший динамо-машины и другое электрооборудование, — сейчас это завод «Электроаппарат».
Солдатский митинг в Царском Селе. Март 1917 г.
В 1913-м, перед самой войной, русские филиалы двух компаний объединились и появилось АО «Сименс-Шуккерт». В это время на электротехническом заводе «Сименс и Гальске» работало почти 1500 человек, а в компании «Сименс-Шуккерт» — более 2700. В большинстве это были русские, но высшие и средние должности в компании занимали почти исключительно выходцы из Германии или в крайнем случае российские немцы. Красин стал одним из первых исключений, причем сразу на самых высоких постах. Свою роль здесь сыграли не только его способности, но и прежний опыт строительства электростанции в Баку — о нем немцам мог рассказать давно сотрудничавший с ними друг Красина Роберт Классон. Сам он в то время был директором построенной «Сименсом» электростанции на Раушской набережной в Москве, а вскоре начал строить — опять-таки при участии «Сименса» — уникальную торфяную электростанцию в подмосковном Богородске (ныне Ногинск). Там ему помогал еще один выдающийся электротехник, Александр Винтер, который совсем молодым работал под началом Классона и Красина в Баку (вероятно, именно в его честь Красин взял один из своих псевдонимов). Мир российских энтузиастов электричества был довольно узок, и Красин в него входил, что сильно помогло его карьере. Не менее полезными оказались личные качества — общительность, чувство юмора, умение убеждать.
Смущало ли руководство «Сименса» его прошлое революционера и политэмигранта? Директор петербургского филиала компании Герман Гёрц уверял, что, принимая Красина на работу, взял с него обещание «воздерживаться от любой политической деятельности» и тот выполнил обещанное. Есть, однако, версия, что революционеров брали на работу специально — вскоре сотрудником «Сименса» стал и близкий знакомый Красина Вацлав Воровский. Как в Германии, так и в России компания активно работала в военной области, обучая офицеров применению радио и других технических новшеств. Сотрудничала она и с немецкой разведкой, которая якобы уже тогда делала ставку на большевиков как своих возможных агентов в будущей войне. Сторонников этой версии не смущают ни полное отсутствие данных о контактах Красина (как и Воровского) с представителями разведки, ни то, что он давно разошелся с товарищами по партии и никак не мог быть полезен немцам как организатор шпионской сети.
В Москве, где электрификация развивалась особенно быстро, местные коммерсанты, в отличие от европеизированного Петербурга, предпочитали вести дела с соотечественниками. Возможно, это стало решающим фактором, когда руководство компании «Сименс-Шуккерт» решило назначить Красина коммерческим директором своего московского отделения. На его кандидатуре настоял сам председатель правления, сын основателя компании Вильгельм фон Сименс. Ему же Красин изложил свои опасения: когда-то он имел в России неприятности с полицией и теперь боится, что его арестуют, как только он пересечет границу… 17 января 1911 года руководство компании уведомило Департамент полиции, что хочет назначить инженера Красина представителем в Москве, дало ему самые положительные характеристики и заверило, что во время жизни в Германии он не совершал никаких правонарушений и не был замешан в контактах с подозрительными лицами. Письмо заканчивалось словами: «Вопрос о переводе г. Красина в Москву желательно было бы решить возможно скорее, так как выбор соответствующего лица на вышеуказанный пост правлению необходимо произвести теперь же».
Уже 25 января Департамент полиции отправил ответ, где сухо сообщалось, что ведомство не рассматривает подобные просьбы, исходящие от частных лиц. Красин, твердо настроенный вернуться на родину, 20 февраля сам отправил в Министерство внутренних дел (которому подчинялся Департамент полиции) прошение о разрешении вернуться в Россию. Он указал, что компания уже посылала аналогичные просьбы в Министерство торговли и промышленности (от него ответа вовсе не поступило) и в полицию, от которой пришла ничего не значащая отписка. Далее он перешел к щекотливой теме своего ареста в марте 1908 года, отметив, что в Выборгской тюрьме его даже не допросили и против него так и не было выдвинуто обвинение (это была неправда — обвинение опоздало всего на день и при желании его можно было отыскать в судебных архивах). Солгал он и о том, что уехал в Европу не из боязни нового ареста, а из-за ухудшения здоровья и проблем с работой.
Красин в 1917 г. [ГАРФ]
Письмо завершалось еще одним крайне сомнительным заявлением: «Я никогда не вел противогосударственной деятельности, вся моя жизнь была посвящена инженерной работе и заботам о благополучии моей семьи». Возможно, Красин надеялся, что власти поймут это правильно — как обещание не заниматься больше революционной борьбой. В истории России хватало людей, которые в молодости имели неприятности с полицией, а после становились верными слугами режима или, во всяком случае, профессионалами, занятыми исключительно своей работой. В прошении Красин намекал также на большое значение компании «Сименс-Шуккерт» для российской экономики и на нежелательность международного скандала, который возникнет, если его вдруг начнут преследовать полиция или охранка (необходимо было застраховаться от действий обоих этих ведомств, которые, как он знал, вполне могли быть не согласованы).
По своему опыту он знал, что давить на власти нужно со всех сторон, и подключил к хлопотам семью. Мать как вдова почтенного чиновника (о его судимости опять-таки умалчивалось) и жена как многодетная мать тоже писали прошения в правительство и лично являлись в высокие кабинеты. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы сдвинуть бюрократическую машину. Второго марта МВД переправило прошение Красина обратно в Департамент полиции, а 23-го особый отдел Департамента попросил другое подразделение того же ведомства — Четвертое бюро, ведающее паспортными вопросами, — найти формальный повод, чтобы помешать «нежелательному» возвращению эмигранта на родину. Причины этого ясны: к тому времени охранка уже знала о тождестве Красина с неуловимым Никитичем. Труднее понять, почему его в итоге впустили в страну; возможно, жандармские чины надеялись выявить его связи с еще оставшимися в России большевиками и накрыть разом всю организацию. Но есть и другая вероятность: зная от своих заграничных агентов вроде того же Житомирского об отходе Красина от революции, Департамент полиции просто не стал противиться желанию столь уважаемой компании, как «Сименс-Шуккерт», у которой было влиятельное лобби в столичных кругах.
Прождав немало времени, Четвертое бюро 18 июня 1911 года ответило коллегам, что законных оснований препятствовать возвращению Красина нет. Министр внутренних дел, он же премьер, Петр Столыпин 20 сентября разрешил Красину вернуться, но приказал сразу после пересечения границы взять его под наблюдение. 21 июня то же Четвертое бюро сообщило матери Красина, что не может дать официальное разрешение на въезд ее сына в Россию, поскольку этот въезд никто не запрещал. 30 июня Департамент полиции приказал московской жандармерии и охранному отделению взять Красина под тщательный надзор, а сотрудникам таможни — тщательно проверить по прибытии его багаж и в случае обнаружения хоть чего-то подозрительного немедленно арестовать.
* * *
Шестнадцатого ноября глава Департамента полиции получил от столичного охранного отделения сообщение о прибытии Красина в Петербург, но в Москве он появился только в апреле. Маловероятно, что он целых четыре месяца провел в столице, не оставив никаких следов и ничем не занимаясь, тем более что жена в мемуарах пишет, что они вернулись в Россию весной 1912 года и к лету обосновались в московской квартире. Вероятно, Красин по своей привычке перед переездом сперва совершил «прикидочный» визит — возможно, он сам съездил в Москву, чтобы подыскать жилье для себя и своей семьи, или сделал это через друзей вроде того же Классона. Уже после этого, в феврале или марте, он с женой, детьми и верной Лялей совершил окончательный переезд. Во всяком случае, первые донесения московской охранки о его контактах помечены апрелем. Сообщалось, что он сперва посетил, что вполне естественно, отделение компании «Сименс-Шуккерт», а после — дом Классона. Потом он также встречался исключительно с инженерами, причем никто из них, как подчеркивала охранка, не был занесен в списки подозрительных лиц.
Было, пожалуй, только одно исключение: агент охранки сообщал, что 19 декабря Красин и его жена виделись в конторе компании с Авелем Енукидзе — в то время он после ссылки жил в Петербурге и участвовал в подпольной работе. В частности, в начатом в апреле 1912-го издании новой большевистской газеты — знаменитой впоследствии «Правды». Красин и его старый друг наверняка имели долгий и интересный разговор, и Енукидзе не мог не рассказать последние партийные новости — например, о Пражской конференции и окончательном «разводе» ленинцев с меньшевиками. Впрочем, Красин, скорее всего, воспринял эту информацию как далекую и не относящуюся к нему: об этом говорит то, что больше он (во всяком случае, по данным полиции) не общался ни с кем из «действующих» революционеров. Правда, некоторые авторы в попытках оправдать (или, напротив, обвинить) Красина утверждают, что он до самого 1917 года исполнял тайные поручения Ленина и большевиков. Например, М. Лядов пишет, что в 1912 году, когда Красин снова жил в России, он опять вместе с Камо организовывал «эксы» в Закавказье.
Любовь Красина с дочками в Норвегии. 1917 г. [Семейный архив К. д’Астье]
Неукротимый Камо в 1909 году перебрался из берлинской психиатрической больницы в тифлисскую, откуда через два года бежал. В Париже побывал у Ленина, потом через Турцию вернулся на Кавказ. В его биографиях, например в книге И. Дубинского-Мухадзе в серии «ЖЗЛ», говорится, что после этого он посетил Москву и встретился там с Красиным. В письме Камо, написанном уже позже, в Метехской тюрьме, приводятся слова Никитича: «Ты действительно сумасшедший, если берешься сейчас за экспроприацию!» Далее Камо признается: «Я не послушался и приступил к делу». В сентябре он с товарищами попытался ограбить карету с деньгами на Коджорском шоссе, но неудачно. Сумел уйти, скрывался в Тифлисе, а между делом ездил в Москву и Петербург, но с Красиным больше не встречался — должно быть, обиделся из-за неласкового приема. В январе 1913 года был там же, в Тифлисе, арестован и просидел в тюрьме до самой Февральской революции.
Красин же, забыв и думать про «эксы», занимался своими служебными делами — организацией поставок немецких электротоваров в Москву и Центральную Россию. Всего за год его деятельности эти поставки увеличились на 30 %, и довольное начальство переместило его на еще более высокую должность — генерального управляющего российским филиалом компании. Это случилось осенью 1913 года, вскоре после слияния дочерних компаний «Сименс» и «Шуккерт», когда всю работу филиала требовалось реорганизовать. Для этого Красину предстояло переехать в Петербург, но он смог сделать это только весной, завершив дела в Москве. И он, и Любовь Васильевна были рады переезду: столица всегда нравилась им больше, к тому же работа там открывала новые перспективы, как карьерные, так и финансовые. Сначала Красин по старой привычке снял дачу в Куоккале, недалеко от прежней, но после первой проведенной там зимы решил переехать поближе к городу. В 1915 году семья перебралась в Царское Село, резиденцию двора и аристократии, откуда ее глава ежедневно ездил на работу поездом или на служебном автомобиле — еще одно приятное следствие прогресса. Его зарплата доходила до 150 тысяч рублей в год, и столько же он получал «в безотчетное распоряжение», то есть мог тратить по своему усмотрению. В его подчинении находилось почти четыре тысячи сотрудников компании, а его главными задачами были производство продукции компании и ее реализация на быстро растущем российском рынке.
Людмила Матиас вспоминает: «Я видела дом в Царском Селе, где мы жили, — теперь там находятся офисы местного муниципалитета. Там есть чудесный парк, где мы каждый день гуляли с нашей любимой французской гувернанткой. Летом мы уезжали в окрестности Петербурга, на дачу с большим садом. Это были счастливые времена, и на даче всегда было полно народу. Моя мать была очень гостеприимной, поэтому там жили друзья, родные, а еще гувернантки и учитель. У нас была большая семья, и я помню, как однажды в Финляндии (в Куоккале. — В. Э.), где мы проводили лето, нам пришлось снять целых две дачи, потому что на одной не хватало места». Вероятно, Красин тоже был счастлив — он жил той жизнью, к которой всегда тяготел, и вряд ли мог подумать, что очень скоро она закончится.
* * *
Положение Красина, как и всей компании «Сименс-Шуккерт», драматически изменилось 19 июля (1 августа) 1914 года, когда Россия вступила в войну с Германией и ее союзниками. Русское акционерное общество фирмы «Сименс-Шуккерт» не было ликвидировано, но все работавшие там немецкие специалисты отбыли на родину, что фактически обезглавило компанию. Вдобавок прекратились поставки материалов и комплектующих не только из Германии, но и из других стран Европы, отрезанных линией фронта. В этих условиях Красин оказался, по сути, единственным, от кого зависела работоспособность чрезвычайно важного для страны предприятия — завода динамо-машин на Васильевском острове, который был основным поставщиком электродвигателей, трансформаторов и высоковольтных аппаратов для армии, флота и промышленности.
Ничто не говорит о том, что Красин поддерживал пораженческую политику Ленина с его лозунгом: «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую!» Скорее он был близок к Плеханову, который, как и европейские социалисты, ставил интересы национальной обороны выше солидарности трудящихся. По-прежнему критически относясь к царской власти, он оставался патриотом России — можно согласиться с Т. О’Коннором, что он и социализмом заинтересовался потому, что «рассматривал его как средство быстрой индустриализации России». Теперь он тесно сотрудничал с правительством с целью перестройки деятельности предприятий «Сименс-Шуккерта» на военные рельсы. Когда в мае 1915 года русские общественные деятели и промышленники создали Центральный военно-промышленный комитет под руководством А. И. Гучкова, Красин вошел туда одним из первых и взял на себя руководство электротехнической секцией.
Тогда же он начал сотрудничать с Алексеем Ивановичем Путиловым (1866–1940) — одним из самых влиятельных русских промышленников и финансистов. Внучатый племянник легендарного основателя Путиловского завода, создатель и директор крупнейшего в стране Русско-Азиатского банка, он перед войной создал военно-промышленный синдикат, производивший большую часть российских артиллерийских орудий, снарядов, военных кораблей. Оценив деловые способности Красина, Путилов летом 1915 года предложил ему место управляющего пороховым заводом Барановского в Петрограде. Он также включил его в совет директоров своего банка, за что Красин в свою очередь ввел его в правление «Сименс-Шуккерта». В следующем году он стал управляющим еще одного порохового завода — Владимирского, открытого, вопреки названию, не во Владимире, а в Подмосковье, в нынешнем городке Рошаль. В воспоминаниях его жены говорится, что Красин организовал на деньги предприятий, с которыми сотрудничал, несколько военных госпиталей и она с подругами посещала эти госпитали, помогая раненым. Про мужа она пишет: «Каждый день он вставал с рассветом и редко заканчивал работу до полуночи».
Тем не менее разоблачители Красина уверяют, что в эти годы он активно выполнял тайные задания не только партии большевиков, но и германского правительства. Шведский ученый Ханс Бьёркегрен в своей переведенной на русский книге «Скандинавский транзит» (в оригинале «Русская почта») утверждает, что в годы мировой войны Красин создал в Стокгольме контору по закупке у Сименса в Берлине и отправке в Россию машин и оборудования для петроградского завода «Сименс-Шуккерт». Тогда же контрабандой в Россию товаров из Германии и других стран Европы занималась находившаяся в Копенгагене Торгово-экспортная компания, главой которой был известный авантюрист Израиль Гельфанд (Парвус), а исполнительным директором — большевик Яков Ганецкий (Фюрстенберг). В дополнение к этому в Скандинавии была создана подпольная сеть связи между Россий и большевистской эмиграцией, в которой работали такие известные деятели, как А. Коллонтай, А. Шляпников, Н. Бухарин и другие.
В книге, строго документальной, Х. Бьёркегрен не обвиняет Красина в причастности к этой сети, однако не удерживается от странной инвективы в его адрес: якобы кличку Лошадь ему дали из-за пристрастия к тотализатору. Как мы помним, «лошадями» называли нелегальных курьеров «Искры» на Кавказе, отсюда и псевдоним Красина. А в интервью радио «Свобода» автор и вовсе меняет точку зрения: «В Дании, Швеции, Норвегии стали организовывать достаточно сложную сеть контрабанды и подпольной почты между континентом и Россией… В Стокгольме в это время жили такие люди, как Парвус, Ганецкий, Воровский, Красин — просто преступники, контрабандисты».
На таких утверждениях основываются и создатели совсем уж залихватских публикаций и телепередач, например документального фильма «Кто заплатил Ленину? Скрытая история» (2021), якобы снятого на основе архивных документов. Там ничтоже сумняшеся утверждается: «Среди постоянных агентов Парвуса были известные большевики Леонид Красин и Вацлав Воровский, которые одновременно входили в ближний круг Ленина. Красина Парвус устроил в немецкую фирму „Сименс-Шуккерт“ управляющим петроградского филиала… Главной задачей этих фирм явилась прокрутка денег, которые Парвус получал из Германии для партийной кассы большевиков».
Такие заявления, количество которых растет с каждым годом, не учитывают того простого факта, что ни один документ не доказывает участия Красина во всей этой контрабандно-политической активности. Даже дотошный Х. Бьёркегрен не раскопал никаких данных о связях того с Парвусом или Ганецким. Красин действительно организовывал в годы войны поставки товаров из Германии через стокгольмское отделение «Сименс-Шуккерта», но делал это для обеспечения российских предприятий компании, а не в интересах партии. Редкие упоминания Красина (точнее, Никитича) в тогдашней переписке активистов партии говорят о том, что его считали кем угодно, только не надежным товарищем из «ближнего круга» Ленина.
Некоторые разоблачители идут еще дальше: например, немецкий историк Ева Фляйшхауэр в своей объемистой книге «Русская революция: Ленин и Людендорф» вписывает Красина, как и всю большевистскую партию, в громоздкую конструкцию германского шпионажа в России. Без тени сомнения она пишет, что он через шведского банкира Улофа Ашберга «прикрывал денежные потоки из Германии», а также участвовал в «затягивании выполнения государственных заказов и саботаже производства и поставок для фронта». О его тогдашней деятельности сохранилось не так много документов, но все они говорят об обратном — напряженной работе для выполнения оборонного заказа.
Прибытие советской делегации в Брест
Далее Е. Фляйшхауэр сообщает, что Красин «в 1916 г. не побоялся тайно съездить через Швецию в Германию, чтобы лично переговорить с Людендорфом». Генерал Эрих фон Людендорф (1865–1937) был тогда начальником германского Генерального штаба, и, конечно, его тайная встреча с представителем российского ВПК — настоящая сенсация. Корни ее восходят к мемуарам
Г. Соломона, которому сам Красин якобы подробно рассказал о своей поездке в Берлин. По его словам, «крупные промышленники Германии, с тревогой наблюдавшие за тем, как их страна, вылезая из последних сил и возможностей, ведет эту злосчастную войну, пришли к заключению, что надо повлиять на глупого Вильгельма и заставить его <…> предложить противникам почетный для Германии и не позорный для союзников мир».
Далее Красин (или Соломон) в духе авантюрного романа рассказывал, как его с завязанными глазами отвезли в какой-то замок, где произошла его встреча с Людендорфом. Там гость из России будто бы произнес полуторачасовую речь, которую генерал внимательно выслушал и сказал, что, если сочтет нужным, сообщит о ней императору. В своей речи Красин «с цифрами в руках доказывал Людендорфу, что военная мощь Германии неукоснительно тает, тогда как враги ее постепенно, несмотря на потери, все укрепляют свои силы». Касательно организации поездки Соломон пишет, что ее затеяли германские промышленники, которые были «очень высокого мнения о Красине, его эрудиции, его трезвом взгляде на вещи»; связавшись с ним через отделение «Сименс-Шуккерта» в нейтральной Швеции, они предложили ему поехать в Германию. «Эта авантюра, — пишет Соломон, — увлекла Красина. Его самолюбие и дьявольское честолюбие были до крайности возбуждены. Да и приз, в случае удачи авантюры, прекращение человеческой бойни, воистину стоил того, чтобы из-за него рискнуть даже своей головой!» Мемуариста особенно поразило то, что Красин рассказал ему об этой сверхсекретной поездке, хоть и взял с него обещание не разглашать это при его жизни. «А после смерти, — добавил он, — мне все равно».
Перед нами, без сомнения, одна из самых интригующих загадок биографии Красина. Могла ли эта фантастическая поездка состояться на самом деле? Против этого говорит то, что за все прошедшие с тех пор годы о ней не стало известно историкам, как и то, что об этом не узнали агенты русской разведки, обязанные следить за перемещениями столь важной персоны, как член ВПК и директор целого ряда оборонных заводов. Обращает на себя внимание также то, что, когда Красин в самом деле встретился с Людендорфом в 1918 году, оба вели себя так, будто никогда прежде не общались. Более того, некоторые детали той встречи дословно повторяют рассказ Соломона — например, то, что речь Красина продолжалась полтора часа, что Людендорф отказался пожимать руку собеседнику и не предложил ему сесть. Возникает впечатление, что Георгий Александрович, сочиняя свои мемуары много лет спустя, просто перепутал дату и Красин рассказывал ему о своей встрече с генералом двумя годами позже. Но даже если допустить, что он и в самом деле встречался в разгар войны с главой армии противника, то он делал это не как немецкий агент (как почему-то считает Е. Фляйшхауэр), а как русский патриот — тем более из благородных побуждений, желая добиться прекращения войны.
В остальном 1916 год прошел для Красина и его семьи без значительных событий. Самым, пожалуй, заметным стала покупка им большого участка земли недалеко от Луги, где находились залежи сланцев. По воспоминаниям Соломона, «он лелеял мечту о разработке этих залежей, изучал вопрос, производил пробные исследования (бурение и снимание пластов), посвящая и меня во все свои расчеты. В этот период его увлечения сланцами с ним нельзя было говорить ни о чем другом». Он уже спланировал в будущем имении дома для себя, Германа и других близких, включая Соломона, мечтая, «что мы образуем свой поселок, где будем коротать нашу старость», — это было за несколько дней до Февральской революции… В «обуржуивании» своего друга Георгий Александрович обвинял его жену, с которой Красин в 1915 году официально оформил отношения: «Женщина безусловно ничтожная, но хитрая, она по-женски правильно нашла слабые места в его характере и умела на них играть, заставляя Леонида, в сущности, плясать под свою дудку».
Лев Троцкий в 1918 г.
Положение на фронте между тем продолжало ухудшаться, производство, несмотря на усилия ВПК, все больше буксовало, в народе росло недовольство. Как и многие, Красин одобрял убийство Распутина, избавившее страну от «зловещего влияния» сибирского «старца», но в целом его отношение к происходящему становилось все более пессимистическим. Не веря в способность власти удержать ситуацию под контролем, он в то же время отрицательно относился к революции и революционным партиям, включая большевиков. Тот же Соломон вспоминает, как кто-то из знакомых привлек его к сбору помощи бедствующему в эмиграции Ленину и он пришел с этой просьбой к Красину. Тот отнесся к просьбе «грубо-отрицательно, вспомнив при этом все свои личные счеты с Лениным». Но потом все-таки «вынул из своего „жирного“ бумажника десять рублей и протянул их мне. Это было так неприлично! Я отклонил эту лепту, причем Красин с нескрываемым удовольствием положил ассигнации обратно в свой бумажник».
Эта сцена плохо вяжется с образом человека, щедро жертвующего деньги на госпитали, но следует помнить, что Красин был довольно злопамятен — это показывают его отношения с Литвиновым, Чичериным и другими деятелями. Он был готов забыть обиды ради дела, но, похоже, в самом конце существования старой России общих дел с Лениным иметь не собирался.