Трудности русских эмигрантов на Западе усугублялись тем, что они, и прежде не слишком дружные, ожидаемо переругались из-за того, кто виноват в поражении революции и что делать дальше. В этих препирательствах вынужденно принял участие и Красин, придя в итоге к нелегкому решению отойти от революционного движения, которому он отдал много лет жизни. Это решение не родилось одномоментно, а стало следствием целой череды событий.
Очутившись за границей, он сразу же окунулся в почти незнакомую ему атмосферу эмигрантских интриг, конфликтов по мелочам, столкновения амбиций. Он не стал общаться с меньшевиками, давно уже поливавшими его грязью из-за «эксов» (слышалось даже слово «уголовник»). Его путь лежал в Женеву, где Ленин и Богданов издавали газету «Пролетарий». Лидеры большевиков, с которыми он не так давно наряжал елку в Куоккале, встретили его приветливо, но в воздухе чувствовалось напряжение. Ленин продолжал отчаянную борьбу за контроль над партией, и если прежде Красин был его союзником против меньшевиков, то теперь он виделся возможным противником, грозившим расколоть саму большевистскую фракцию. Роспуск Второй Думы и выборы третьей оживили спор об участии социал-демократов в парламентской жизни. Богданов не скрывал своей точки зрения: отозвать депутатов из Думы, объявить ее послушным орудием царизма и все силы направить на разжигание новой революции. Вдобавок он давно уже расходился с Лениным в теории, развивая свой собственный «эмпириомонизм» или «эмпириокритицизм», который Ильич сперва приватно, а после и в печати называл «искажением марксизма».
Красин в теоретические вопросы по-прежнему не вмешивался, но в отношении к Думе однозначно встал на сторону Богданова. Их сторонники-«отзовисты» составляли в эмиграции меньшинство, но было известно, что большая часть революционного подполья поддерживает именно эту точку зрения. Это рождало у Красина соблазн тоже побороться за власть в партии; хотя он и тогда, и позже всячески открещивался от подобных обвинений, но по инерции привык считать себя главным финансистом и организатором большевиков, держащим в руках все нити подпольной работы. Виктор Окс в воспоминаниях называет его «человеком, укушенным мухой власти». Мы не знаем, предпринимал ли он какие-либо практические шаги к сохранению этой власти в эмиграции — достаточно того, что Ленин его в этом подозревал.
Свою версию их разногласий изложил меньшевик Борис Николаевский; по его версии, перебравшись за границу, Ленин увидел, что скандал с тифлисским «эксом» настроил против него большую часть партии, и решил свалить ответственность за него на Красина и Богданова. Именно для этого он, по версии Николаевского, затеял философскую дискуссию с Богдановым (которая вполне могла бы подождать) и спровоцировал того на резкие высказывания, позволявшие обвинить его в расколе партии. «Деятельность Ленина того времени, — писал Николаевский, — объективно была не чем иным, как попыткой выбраться из тупика, в который большевистская фракция была заведена деятельностью „коллегии трех“, свалив на других политическую ответственность за те деяния, в проведении которых решающее участие принимал и сам Ленин. Именно под этим углом зрения надлежит рассматривать и тот раскол внутри БЦ, который был проведен Лениным в 1908–1909 годах… На авансцене велись споры о „махах и авенариусах“, печатались статьи с опровержением аргументации „бойкотистов“ и „отзовистов“ и т. д., а за кулисами шла ожесточенная борьба за влияние в БЦ, которая в переводе на язык реального соотношения сил была борьбой за право распоряжаться секретными капиталами большевистской фракции».
При этом Ильич, практичный, как всегда, не терял надежды использовать способности Красина «в мирных целях», а именно в критике меньшевиков на страницах «Пролетария». Позже Леонид Борисович вспоминал: «Товарищи, и в особенности Владимир Ильич, уговаривали меня… переехать в Париж и принять участие в газетной работе» (это было уже в 1909-м, когда редакция газеты перебралась в Париж). Он отказался, объяснив это так: «Не то чтобы я недооценивал значение этого рода работы или был совершенно беззаботен по части теории, а просто и по темпераменту и по всей предыдущей деятельности меня не влекла такая несколько кабинетная и больше теоретическая работа, и во мне всегда было живо предчувствие, что практическая работа… понадобится еще и для революции».
Скоро ему пришлось пожалеть о своей непривычке к газетной полемике: под градом обвинений товарищей по партии, вдруг ставших противниками, он был лишен возможности оправдаться — и делом, как привык до этого, и словом, на страницах газет. Первой ласточкой стало предложение Ленина переизбрать финансовую комиссию Большевистского центра, куда входили он, Красин и Богданов. Леонид Борисович сразу распознал в этом желание отодвинуть его от распоряжения финансами партии. По мнению Т. О’Коннора, поводом стало его предложение потратить часть денег на организацию побега Камо из берлинской тюрьмы. Целью было не только помочь верному соратнику, но и помешать ему раскрыть полиции подробности подготовки большевистских «эксов». Камо, как мы знаем, так ничего и не рассказал, но Ленин, еще не зная этого, категорически отказался оплачивать его освобождение. Деньги, большую часть которых добыл именно Красин, он предпочитал тратить на свои цели — например, на поездку к Горькому на Капри, где он побывал в апреле 1908-го.
Пребывание на острове оказалось нерадостным: Ильич бурно дискутировал с Богдановым и поддержавшим того Луначарским, который тогда формулировал свою доктрину «богостроительства». Горький пытался выступать в роли примирителя, но тщетно: вернувшись из Италии, Ленин засел за большой теоретический труд «Материализм и эмпириокритицизм», призванный отстоять его понимание марксизма от «ереси» Богданова и Луначарского. Тогда же, в мае, в Париже состоялось заседание Московского комитета РСДРП, который формально считался издателем «Пролетария». На нем снова обсуждался вопрос об отношении к социал-демократическим депутатам Думы (в основном это были меньшевики), которые в ноябре 1907-го приняли решение «прислушиваться к голосу партии», но действовать самостоятельно. На заседании Богданов заклеймил такую позицию как раскольническую и снова предложил отозвать депутатов, но поддержки не получил. Тогда он выдвинул другое предложение — предъявить депутатам ультиматум с требованием полностью подчинить свою деятельность руководству ЦК.
Свою позицию Богданов разъяснил в июне на страницах «Пролетария». Он признал, что отзыв социал-демократов из Думы не принесет в настоящее время пользы делу революции и будет возможен только в условиях народного восстания. Пока же он объявил себя «ультиматистом», требуя от депутатов беспрекословно поддерживать партийные лозунги и, в частности, не голосовать за предложения «буржуазных» партий, хотя это привело бы только к изоляции немногочисленной социал-демократической фракции. Ленин, который на заседании не присутствовал, осудил такой подход, а вскоре редакция «Пролетария» по его настоянию объявила богдановские теории вредными для партии. После этого Богданов покинул редакцию, перешедшую под полный контроль Ленина и его соратника Иосифа Дубровинского. После этого «Пролетарий» в каждом номере обрушивался на «отзовистов» и «ультиматистов», не забывая критиковать и «ликвидаторов» — так прозвали тех меньшевистских деятелей, которые выступали за ликвидацию подпольных структур партии и переход ее к исключительно легальной деятельности. В своей борьбе за лидерство Ленин пытался приписать эту точку зрения всем меньшевикам, хотя такие их лидеры, как П. Аксельрод и Ю. Мартов, ликвидаторство решительно отвергли.
Красин не присутствовал на заседании МК, и его позиция не менялась — он по-прежнему выступал за бойкот Думы и направление всех усилий партии не на легальную работу, а на подготовку новой революции. В июне он в свою очередь поехал на Капри, где провел блаженные две недели, купаясь в море, ловя с Горьким рыбу и путешествуя. В письме тому же Горькому после отъезда он сообщал: «Об Италии вообще сохраню самое светлое воспоминание. Я все-таки успел посмотреть Неаполь, раза 3 был в музее, слазил на Везувий <…> вообще, если и не все видел, то достаточно много, чтобы прийти в восторг». В начале июля он вернулся в Швейцарию, где прошел врачебное обследование — после напряжения последних лет его мучили нервное расстройство и боли в сердце, а врачи в Берне обнаружили у него еще и болезнь желудка, о чем он тоже писал Горькому: «Лечение может состоять только в диете… а главное — в правильном образе жизни: есть в строго определенное время и т. п. Удивительно удобно исполнять все это при моем-то образе жизни и постоянных передвижениях!»
Берлинский пригород Целендорф в начале ХХ в. Открытка
Ему и правда пришлось постоянно перемещаться между Женевой, Лондоном и Парижем из-за споров, связанных с наследством Николая Шмита. Как уже говорилось, в мае 1908-го московский суд разделил это наследство (257 тысяч рублей) поровну между сестрами, но Екатерина и ее муж Андриканис отказались, как было условлено, передать свою долю партии. Созванный 7 июня Красиным в Париже третейский суд революционеров присудил большевикам все наследство Елизаветы (123 983 рубля) и часть доли Екатерины (43 983 рубля). Теперь Красин срочно подыскивал для младшей сестры Шмита жениха — не затем, чтобы, как считает Т. О’Коннор, сохранить контроль над ее деньгами, а чтобы передать их партии, поскольку находившийся в розыске Виктор Таратута по российским законам не имел на них прав. Он писал Горькому 26 июля: «Было бы прямым преступлением потерять для партии такое исключительное по своим размерам состояние, как это только из-за того, что мы не сумели найти жениха». Как мы знаем, жених А. Игнатьев — в итоге был найден и наследство получено, что дало большевистским лидерам возможность еще год издавать «Пролетарий» и вообще наладить свои финансовые дела. Но благодарить за это Красина они не спешили.
В том же письме Горькому он сообщал, что в Женеве открыли «целых 2 семьи провокаторов»: одним был хозяин конспиративной квартиры Берко Батушанский, а другим — Яков Житомирский, который, однако, смог оправдаться, поскольку пользовался большим доверием Ленина (как впоследствии и другой провокатор, Роман Малиновский). Перебравшись в Париж, он даже был избран членом Заграничного бюро партии, имея доступ ко всем ее делам и регулярно сообщая о них охранке. По всей видимости, сообщил и о том, что неуловимый Никитич — это Красин, хотя за границей Леонид Борисович, верный конспирации, и лично, и в переписке по-прежнему представлялся разными псевдонимами, а его настоящую фамилию знали лишь несколько человек.
* * *
В начале августа Красин писал Горькому из Лондона, оживленно обсуждая перипетии дела Шмита и возможность поставить заведующим русским отделом Британского музея своего друга Вацлава Воровского (Орловского). Хлопотал он и об устройстве в Англии не слишком любимого им Папаши (Литвинова), поскольку был уверен в его «самоотверженной преданности партийному делу». Сетовал на ссору Ленина с Богдановым: «Накал между обеими сторонами по-прежнему весьма значительный… Самое лучшее будет их развести без скандала». Вполне дружески писал о Ленине, беспокоясь, что тот за время пребывания в Лондоне испортил себе желудок. Вскользь упомянул, что едет в Женеву, где намечался пленум ЦК.
Там-то и грянул гром: 9 августа на совещании Большевистского центра от управления финансами большевиков отстранили, согласно ленинскому предложению, не только Богданова, но и Красина. Вместо них эти обязанности должна была исполнять финансовая комиссия, куда вошли верные сторонники Ленина — Крупская, Зиновьев, Таратута и, по иронии судьбы, провокатор Житомирский. На открывшемся 11 августа пленуме выступил
Г. Чичерин, доложивший по итогам работы своей комиссии об участии большевистского руководства в экспроприациях вопреки решениям Пятого съезда. Персонально ответственными за это объявлялись Красин и Богданов, но тень была брошена и на Ленина. Это заставило его на время забыть о разногласиях и заявить, что нападки на его товарищей подрывают репутацию всей партии. Обвинив Чичерина в пристрастности, большевики добились создания новой комиссии во главе с Зиновьевым, которая, естественно, сделала все, чтобы замять этот неудобный вопрос.
Красин (в центре) со служащими компании «Сименс-Шуккерт»
Пленум упразднил меньшевистское Заграничное центральное бюро РСДРП, заменив его новым, где большевики и меньшевики были представлены поровну. Ни Красин, ни Богданов в него не вошли, хотя у них оставалось немало сторонников в партии. Бороться за сохранение своих позиций они не стали, но решили сохранить «рычаг влияния» в виде партийной школы, которую планировалось создать на Капри под эгидой Горького. Предполагалось, что слушателями школы станут молодые революционеры из России, а лекторами — их опытные товарищи, которые будут обучать новичков не только подпольной работе, но и теории марксизма, истории, философии.
Завод компании «Сименс» в Санкт-Петербурге
Красин согласился участвовать в работе школы, но без особого энтузиазма. В августе он писал Горькому: «Надеюсь скоро переехать в Германию и осесть уж где-нибудь надолго. Надоела эта вечная кочевка». К осени у него уже созрела идея вернуться к инженерной работе, и он вступил в переговоры с руководством крупной немецкой электротехнической компании АЕГ, с которой ранее поддерживал связи как сотрудник «Общества электрического освещения». Порой утверждают, что он устроился туда сразу после приезда в Европу и был уволен, когда в компании узнали о его причастности к «эксам», но до осени он в Германии не появлялся, а узнать о его бурном прошлом в АЕГ никак не могли, поскольку, как уже говорилось, тождество Красина и Никитича оставалось тайной для всех, кроме узкого круга лиц. А если бы и узнали, то сильно не расстроились — компания тесно сотрудничала с немецкой армией, которая уже готовилась к войне с Россией и не отказалась бы от сотрудничества с отъявленным врагом царской власти.
Вацлав Воровский
В АЕГ Красин не прижился по совсем другой причине: как бесправному эмигранту, ему платили сущие гроши, приходилось подрабатывать переводами научных и технических текстов, о чем он вскользь упоминает в мемуарах. Возможно, речь шла о рекламных материалах или инструкциях для контрагентов компании в России. Как бы то ни было, в конце 1908 года он расстался с АЕГ и нашел работу в другой крупной компании — «Сименс-Шуккерт». Тогда же он начал готовить переезд к нему из Петербурга семьи, который задерживался очередной беременностью жены — 5 декабря она родила дочь Любу. Ее старшая сестра Людмила вспоминала: «Как только это случилось, она взяла нас троих, и мы поехали в Берлин. Моим первым впечатлением в Берлине был отец, шагающий по станции; в одной руке он держал мою руку, а в другой — шляпную коробку квадратной формы. В этой коробке была моя младшая сестра Люба, которую мы потом всегда дразнили, говоря, что она приехала в Германию в коробке от шляпы».
С их приездом на Красина сразу легла обязанность содержать вместо себя одного семью из семи человек; седьмой была не бросившая хозяев эстонка Ляля, ставшая теперь не только нянькой, но и уборщицей, кухаркой и прачкой. При жалованье 250 марок, что равнялось 120 рублям, это было непросто, а он умудрялся помогать и товарищам, которым приходилось еще хуже. При первой возможности он навестил в берлинской тюремной больнице Камо, который по-прежнему притворялся сумасшедшим: хотя за ними бдительно следили, Красин постарался ободрить узника и дать ему понять, что партия обязательно освободит его. Не оставил он и старого бакинского товарища Николая Козеренко, который после ссылки оказался в Берлине как корреспондент газеты «Киевская мысль» и попал в больницу, что съело все его небольшие средства. Узнав об этом, Красин сумел бесплатно устроить его в частную клинику и всячески помогал «дружеским, деликатным, местами трогательным участием».
Козеренко пишет, что в Берлине его друга тоже мучили боли в желудке, от которых он лечился строгой диетой. Прочитав книгу И. Мечникова «О человеческой природе», он вдохновился советами автора, каждый день ел гречневую кашу и пил «мечниковскую» простоквашу, что позволило ему поправить здоровье. На питании приходилось экономить, как и на всем остальном, что он, привыкший к более состоятельной жизни, переносил плохо, а его жена, как писал Козеренко, «меньше всего подходила к роли экономной хозяйки». Гость из России упоминает и о расхождении Красина с Лениным, как и о том, что он тогда теснее всех общался с Горьким и часто навещал его на Капри. Он также участвовал в работе берлинского издательства Горького, которым руководили Иван Ладыжников и болгарин Аврамов. По словам Козеренко, «по его внешности трудно было догадаться, что живется ему очень и очень нелегко. Он, как и в дни юности… был бодр и жизнерадостен, со всеми приветлив и радушен».
Красина по-настоящему увлекала его новая работа, тем более что Германия тогда была самой передовой страной в области науки и техники. Он вспоминал: «Учиться действительно было чему, ведь это был как раз предвоенный подъем германской технической и коммерческой инициативы и предприимчивости, обещавший Германии мировую гегемонию». Его все меньше занимали события в Большевистском центре, где Ленин стремился закрепить свою победу над соперниками. Пятая Всероссийская конференция РСДРП, прошедшая 21–27 декабря в Париже, вопреки предложениям «отзовистов», поддержала работу думской фракции партии, хотя мягко покритиковала ее за «некоторые отступления» от линии партии и невыполнение директив ЦК. Богданов, обиженный тем, что конференция проигнорировала его позицию, в феврале 1909-го публично раскритиковал позицию Ленина и всей редакции «Пролетария», ведущую, по его мнению, к расколу большевиков.
В ответ на это 12 февраля Каменев, Зиновьев и Таратута обвинили Богданова и заодно и Красина, который никакого участия в конфликте не принимал, в клевете на редакцию и присвоении партийных денег. Последнее было отголоском невыполнения Красиным решения об уничтожении 500-рублевок, захваченных Камо в Тифлисе. Обвиняемым предлагалось в недельный срок отчитаться партии во всех расходах финансового бюро, которое они возглавляли, сдать Большевистскому центру все оставшиеся у них деньги и извиниться перед редакцией «Пролетария», в противном случае им грозило исключение из БЦ. Это заявление было напечатано в «Пролетарии» для сведения — и устрашения — всех ленинских оппонентов. Отчет Красина и Богданова, если он и был, до нас не дошел, но они, как уже говорилось, сообщили об уничтожении злополучных купюр, что было неправдой — и ленинские соратники скоро об этом узнали.
* * *
Итог противостоянию Ленина и «отзовистов» подвело совещание расширенной редакции «Пролетария», состоявшееся 29 июня в Париже. Оно решило исключить Богданова из БЦ по обвинениям в «ультиматизме», «ревизионизме», попытке раскола партии и создании раскольнической школы на Капри, которая еще даже не начала работать. На том же заседании было решено уничтожить всю переписку Ленина и Красина, раскрывающую роль вождя в организации «эксов», которые теперь при общем согласии «повесили» на Красина и Богданова (хотя денег с них больше никто не требовал). Другое решение предусматривало обращение к ЦК с просьбой исключить Богданова не только из БЦ, но и из партии.
Красин, которого пока решили не трогать, 30 июня отозвался на решение редакции возмущенным письмом: «Я прибыл в Париж с целью принять участие в заседании расширенной редакции „Пролетария“, но по ознакомлении с принятыми уже резолюциями вынужден отказаться от этого намерения. Резолюцией 10-ти уже удален из коллегии тов. Максимов (Богданов. — В. Э.), удален без сколько-нибудь доказательной мотивировки, ибо голословная ссылка на отсутствие „принципиального и тактического единства“ по отношению к старому товарищу <…> свидетельствует, конечно, лишь о пламенном желании вашем „извергнуть его из своей среды“ и ни о чем больше». Он потребовал отмены исключения Богданова и других решений заседания, угрожая в случае отказа выйти из БЦ. Завершалось письмо так: «Впредь до отмены этих беззаконных, нарушающих все партийно-организационные нормы и бьющих в лицо постановлениям и избраниям большевистской части съезда, актов и восстановления нормального состава коллегии БЦ я не могу рассматривать ваших собраний иначе, как собрания частной группы, хотя и хорошо спевшихся друг с другом товарищей».
Остается загадкой, почему Ленин и его сторонники так ополчились на Красина, хотя он, в отличие от Богданова, не оспаривал ни их теории, ни их власть. Возможный ответ дает переписка председателя Московского охранного отделения полковника М. Ф. фон Котена, которому 24 июня 1909 года было доложено: «Члены Большевистского центра Богданов, Марат и Никитич перешли к критике Большевистского центра, склонились к отзовизму и ультиматизму и, захватив крупную часть похищенных в Тифлисе денег, начали заниматься тайной агитацией против Большевистского центра вообще и отдельных его членов в частности. Так, они открыли школу на острове Капри, у Горького». 7 июля фон Котен, подкорректировав эту информацию на основе других данных, сообщил начальству: «Никакой агитации против Большевистского центра указанные три лица не ведут; школа открывается не на похищенные в Тифлисе деньги, а на деньги, пожертвованные Горьким и другими лицами… У Богданова, Марата и Никитича идут, отчасти на почве философского и тактического разногласия, а главным образом на личной почве, трения с Лениным».
Информатор (вероятно, Житомирский) явно передал охранке распространяемые в партии слухи о том, что раскольники открывают свою школу на присвоенные ими партийные деньги — и не просто деньги, а награбленные в банке вопреки партийному запрету. О роли в этом Ленина никто не знал (документы-то уничтожены), зато о причастности Никитича как финансиста партии знали многие, поэтому его и надо было втянуть в это дело, убрав заодно фигуру, раздражающую меньшевиков — с ними Ильич опять пытался договориться на почве одобрения — вопреки «отзовистам» — думской работы социал-демократов. В закрепление успеха в «Пролетарии» 11 сентября вышла ленинская статья «О фракции сторонников отзовизма и богостроительства», где было объявлено, что газета (читайте «партия») признала Богданова фракционером и сняла с себя «всякую ответственность за его политические шаги».
Дом Красиных в Царском Селе. [Семейный архив К. д’Астье]
О Красине в статье ничего не говорилось — то ли он был тоже исключен из Большевистского центра, то ли сам, как и обещал, отказался участвовать в его работе. Вероятнее второе, поскольку вслед за Богдановым из БЦ исключили только Григория Алексинского и ветерана революции Виргилия Шанцера — того самого «Марата» из документов охранки. Правда, в ноябре в газете «Утро России» появилось сообщение, что из РСДРП изгнаны также Луначарский, Горький и другие большевики, и теоретику богостроительства пришлось публиковать опровержение. Известно, что еще в июле он вместе с Красиным, Богдановым и историком
М. Покровским работал на Капри над документом, критикующим ленинское руководство. В августе на острове открылась задуманная ими социал-демократическая школа для просвещения пролетариата. Еще зимой на Капри прибыл молодой рабочий Никифор Вилонов, горячо поддержавший дело организации школы; следующей весной он вернулся, привезя из России первых слушателей — 15 рабочих, к которым присоединился десяток эмигрантов. Им читали лекции Богданов, Луначарский, Горький и даже старейший революционер Герман Лопатин, который рассказывал о своих встречах с Марксом.
Красин с дочками в Царском Селе. 1913 г. [Семейный архив К. д’Астье]
Приемные дети Красина — Владимир, Нина и Андрей. [Семейный архив К. д’Астье]
Красин тоже несколько раз выступал на Капри, излагая основы конспирации и организации подпольных типографий. До практических занятий по изготовлению и метанию бомб на сей раз дело не дошло — итальянская полиция этого бы не оценила. Попутно он по старой памяти исполнял функцию администратора и казначея школы, проведя там почти все лето. Морской воздух, купания и рыбалка укрепили его здоровье и отвлекли от партийных склок, но довольно скоро ему стало скучно. Его не интересовали ни философия Богданова, ни богостроительство Луначарского, ни марксистская история Покровского; хотелось вернуться в Берлин, к генераторам и электросетям. Каприйская идиллия закончилась трагично: 10 сентября в Москве покончил с собой его младший брат Александр, которому было 33 года. Причины назывались разные: затяжная болезнь (туберкулез), депрессия, несчастная любовь. Герман после вспоминал о «романтической неудаче, которая в значительной мере самим же им была создана».
Смерть брата так потрясла Красина, что в его письме матери прорезались совершенно необычные для него поэтические нотки: «Бедный мой, милый мой брат! Бедная, многострадательная моя мама! Что же это такое. Какой ужас. Сон, кошмар. Кровью обливается сердце, что случилось, как, почему все окружающее сразу стало иным. Родные вы мои, мама, братья, сестры. Все легче было бы быть сейчас вместе, вместе выплакать слезы над могилой милого нашего незабвенного Санушки. Бедный мой мамик, как мне хотелось бы плакать у тебя на коленях, как когда-то в детстве. Опять на твою родную, святую голову свалилась тяжелая беда, и опять мне, твоему первому, твоему больше всех других обязанному тебе сыну не дано поддержать тебя в первые минуты и дни горя!» Полиция, знавшая о горячей любви Красина к близким, надеялась арестовать его, когда он приедет на похороны, но он там не появился. В доме его сестры Софьи был задержан похожий на него человек, но это оказался его знакомый, адвокат Д. Постоловский.
Тем временем в Париже разыгрался последний раунд борьбы «левых большевиков» с руководством партии. Богданов 28 декабря направил в ЦК письмо, где сообщалось о создании «литературной группы» под названием «Вперед» — так называлась первая социал-демократическая газета, выходившая в Киеве, что намекало на возвращение к «истокам» партийной теории. Тогда же был опубликован манифест группы, где ленинцы обвинялись в диктаторских замашках и отходе от истинного марксизма. В составе группы вместе с Богдановым, Горьким, Луначарским, Покровским, Лядовым был указан и Красин, но нет никаких данных, что он участвовал в каких-либо собраниях группы или в издании выпускаемого ею журнала. В то время как он сохранял приверженность тактике «отзовизма», «впередовцы» отошли от нее, заявляя, что легальные методы борьбы тоже имеют право на существование и все зависит от конкретной ситуации.
Алексей Путилов
Богданов пытался сплотить разнородных участников группы вокруг своего лозунга «пролетарской культуры», но это не удалось — единственным сплачивающим фактором стало их недовольство Лениным и его «диктатом». В итоге некоторые слушатели школы на Капри, включая ее главного энтузиаста Вилонова, отреклись от Богданова и уехали к Ленину в Париж (сам Вилонов вскоре умер от туберкулеза). Осенью школа фактически прекратила существование, и «впередовцы» организовали новую, в Болонье, но и она проработала недолго. Тем временем Ленин сумел примириться с патриархом социал-демократии Плехановым, поскольку оба отвергали как правых меньшевиков-«ликвидаторов», так и левых «отзовистов». На пике их дружбы, в январе 1910 года, в Париже состоялся пленум ЦК, где ленинцы согласились покончить с фракционностью, закрыли Большевистский центр и газету «Пролетарий», согласившись заменить ее общепартийным изданием «Социал-демократ». Тогда же, как уже говорилось, была поставлена точка в деле с наследством Шмита: меньшую часть денег передали ЦК, а большую отдали на хранение немецким товарищам Францу Мерингу, Кларе Цеткин и Карлу Каутскому.
За это Ленин потребовал от пленума «маленького одолжения» — исключения из партии «ликвидаторов» и «отзовистов», но делегаты отказались, резонно считая, что лучше сохранить хотя бы хлипкое единство рядов. В итоговой резолюции всех членов партии призывали соблюдать решения Пятой конференции и вести легальную политическую борьбу под руководством нелегального аппарата. Многие члены партии приветствовали объединение фракций, однако другие критиковали эмигрантов за непонимание ситуации в России, где социал-демократы и их сторонники за пределами Думы подвергались жестоким репрессиям. Со временем между большевиками и меньшевиками назрел новый разрыв, и Ленин, разбивший противников внутри фракции, поспешил его углубить. В январе 1912 года он созвал в Праге конференцию, названную Шестой Всероссийской, но представлявшую одних большевиков. Это покончило с попытками объединения фракций, превратившихся отныне в отдельные партии. Что касается «впередовцев» и других отколовшихся групп, то они вернулись в партию только после революции.
Любовь Красина и Александра Коллонтай. [Семейный архив К. д’Астье]
В мемуарах Красин сообщает, что именно в 1912 году «некоторые особенные обстоятельства» вызвали его отход от партийной работы. «Когда-нибудь, — продолжает он, — я передам Истпарту записку, касающуюся этих обстоятельств, но по многим причинам я сейчас не хочу на этом подробнее останавливаться». Быть может, речь идет о расколе партии, против которого он всегда выступал? Вряд ли, он давно понимал, что меньшевикам с их ориентацией на легальную деятельность не по пути с большевиками, сохранявшими, при всех тактических зигзагах, курс на революцию. Более вероятно, что он сам отошел от этого курса и вообще от политики. Насмотревшись на марксистских болтунов и догматиков, он особенно четко осознал свою непохожесть на них. «Меня, — пишет он в тех же мемуарах, — больше интересовала проблема сшить сапоги… хотя объяснять, как шьются сапоги, всегда найдется относительно больше охотников».
Красин с его упорным нежеланием беспрекословно подчиняться чужой воле мог эффективно работать только в условиях нелегальной деятельности, где он был сам себе хозяин. В эмиграции необходимость подчиняться политической линии Ленина, которая то и дело менялась, вызывала у него протест, а потом и вовсе привела к его отходу от большевиков. И дело было не только в Ленине: «отзовисты» во главе с Богдановым тоже требовали беспрекословной верности своим идеям и своему знамени, поэтому в конце концов он разошелся и с ними. Можно было упрекнуть Красина в том, что он оставил революцию, но он с не меньшим основанием мог парировать это тем, что и революция оставила его.