Для добывания денег большевики (как и другие революционные партии) активно использовали экспроприации, или, попросту говоря, грабежи государственных и частных средств. Важность этого промысла подчеркивалась тем, что главный финансист партии Красин являлся также руководителем Боевой технической группы, которая как раз и занималась обеспечением «эксов» оружием и людьми. Первоначально, правда, группа создавалась совсем для другого, о чем говорилось в решениях Третьего съезда: «Принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым, создавая для этого, по мере надобности, особые группы из партийных работников».
Как уже говорилось, первая такая группа была создана еще в конце января 1905-го при Петербургском комитете РСДРП — ей поручалось заниматься добыванием и изготовлением оружия и взрывчатки, их хранением и доставкой в условленные места для передачи тем лицам и организациям, которые укажет партия. В группу вошли несколько человек, имевших большой опыт конспиративной работы, а ее организатором стал Николай Буренин, который уже год курировал работу ПК по доставке через Финляндию нелегальной литературы. Однако он не был членом партии, поэтому возглавил группу более идейный товарищ — секретарь ПК Сергей Гусев (Яков Драбкин, 1874–1933), соратник Ленина со времен Второго съезда. В налаживании работы ему помогала красавица-жена Феодосия Драбкина (1883–1957), ставшая секретарем группы.
Это «секретарство» было весьма своеобразным, и Драбкина, имевшая конспиративную кличку Наташа, вспоминала: «Мне было поручено получение оружия, организация его хранения, проверка складов и пр. Часто приходилось ездить в Финляндию за револьверами и запалами для бомб. В таких случаях я брала с собой из конспиративных соображений свою маленькую дочку. Жандармам при виде молодой женщины, играющей с ребенком, и в голову не приходило, что тут пахнет порохом. Н. К. Крупская в шутку называла мою дочку „конспиративным аппаратом“». Можно только еще раз удивиться тому, как бестрепетно тогдашние революционеры готовы были пожертвовать не только собой, но и собственными детьми — ведь в сопровождении дочки Лизы (позже известной писательницы и узницы ГУЛАГа) Драбкина провозила не только револьверы, но и запалы для бомб, готовые взорваться от любого сотрясения. Наташа виртуозно перевоплощалась в знатную даму, что помогало ей водить за нос полицию. Однажды провожавшие ее в Гельсингфорсе с очередной партией запалов и бикфордова шнура товарищи всерьез обеспокоились — ее соседом по купе оказался жандармский полковник. Позже она рассказывала, что он усиленно ухаживал за ней, а на Финляндском вокзале даже помог вынести из вагона непривычно тяжелые для дамы сумки…
Большевики — участники Четвертого съезда РСДРП. Из альбома 1925 г.
Помощницей Наташи в доставке оружия стала другая большевистская амазонка — Софья Марковна Познер (1873–1953). С Красиным она была знакома еще в Баку, куда ее выслали в 1902 году за участие в студенческом движении. Она была одной из «лошадей», перевозивших отпечатанную «Ниной» нелегальную литературу, а в 1904-м сама создала подпольную типографию в Петербурге, на квартире своего бывшего преподавателя П. Ф. Лесгафта. С началом революции она стала одной из первых участниц Боевой группы, помогая наладить несложную поначалу схему поставки оружия в столицу. Если Драбкина ездила за револьверами в Гельсингфорс, то Познер получала их прямо на товарной станции Финляндского вокзала от финских железнодорожников — конечно, не задаром, а на «взносы», собранные партией с сочувствующих вроде Морозова. Уже в феврале на питерских предприятиях появились рабочие группы, готовившие восстание, но им нужны были оружие и инструкторы; в роли последних выступали студенты-кавказцы, умевшие обращаться с револьверами.
Велся поиск и более мощного оружия, в роли которых должны были выступать метательные бомбы, популярные тогда у македонских террористов. К ним был направлен
М. Скосаревский, входивший в так называемую Химическую группу при ЦК РСДРП. Легендарный болгарский революционер Наум Тюфекчиев передал ему технологию изготовления бомб-«македонок», которые вскоре начали испытывать в районе станции Удельная. В таком состоянии Боевая группа встретила Третьего съезд партии, после которого она была передана в ведение ЦК и стала получать партийное финансирование. Вполне естественно, что ее куратором стал главный партийный финансист Красин, который в середине мая 1905-го вернулся в Петербург и взял на себя руководство группой. Гусев довольно скоро от этого руководства отошел: утверждая, что ему «на хвост» села охранка, он добился перевода в Одессу, хотя его жена осталась в Петербурге. Выбыла из строя и другая основательница БТГ, Софья Познер, временно отошедшая от дел по причине «нервного истощения».
На смену им приходили другие революционеры. Один из них, Юлий Грожан (1876–1928), сын учителя-швейцарца, получал из Москвы пикриновую кислоту и другие материалы для производства взрывчатки, а позже, возглавив Химическую группу, наладил производство этих веществ в Петербурге. Готовую взрывчатку и привезенное из Финляндии оружие складировали в Ахи-Ярви, приграничном имении еще одного члена Боевой группы — Александра Игнатьева (1879–1936). Сын крупного чиновника, он примкнул к революционерам еще в университете, работал в Химической группе, а после отъезда Буренина в Америку с Горьким фактически возглавил БТГ. Еще одним активистом группы стал студент-медик Николай Сагредо (1881–1923), осуществлявший связь с партийными организациями на местах, но уже в апреле 1906-го он был арестован. Всего в деятельности группы в разное время участвовало до полусотни человек, из которых следует упомянуть Максима Литвинова (Меира Валлаха) (1876–1951) — виртуоза логистики, сумевшего наладить поставки в Россию «Искры» и других нелегальных изданий. Теперь ему поручили организовать такую же доставку оружия, но это оказалось куда труднее.
Первоначально члены группы пытались покупать оружие в магазинах или у частных владельцев, но это было дорого и грозило разоблачением. Возглавив БТГ, Красин сразу же предложил оптимальный способ — закупать партии оружия за границей. К этому делу был привлечен большевик Борис Стомоняков, живший в Бельгии — эта страна славилась как высоким качеством производимого огнестрельного оружия, так и готовностью сбывать его кому угодно без особых вопросов. Всего за год с весны 1905-го Национальный оружейный завод в Герстале под Льежем вдвое увеличил производство браунингов — этот маленький «дамский» пистолет, который было легко прятать, был самым популярным у русских боевиков. Массово закупались также винтовки, патроны, бикфордов шнур и запалы для самодельных бомб. Посредниками в сделках выступали почтенные бельгийские социалисты Дебрукер и Гюйсманс, получавшие, как можно догадаться, свой процент.
Не меньше усилий уделялось и добыванию оружия в самой России, а именно — на военных заводах, где многие рабочие симпатизировали революции. Осенью 1905-го при БТГ была создана специальная группа под руководством Ивана Березина, которая занималась хищением с Сестрорецкого оружейного завода винтовок-трехлинеек: изготавливая в день 200 винтовок, рабочие делали «сверх плана» еще сотню, выносили их за территорию через подкоп и тайно отправляли в Петербург. Патроны к этим винтовкам производились на Охтинском заводе, откуда похищалось сырье, а кустарные патроны делались в мастерской, устроенной по соседству, на Малой Охте, под вывеской ремонта фотоаппаратов. Там же поначалу делались взрывчатка и оболочки для бомб, но потом эту работу перенесли в отдельную мастерскую в местечке Коломяги. В день там изготавливалось до 30 бомб, для которых талантливый конструктор Ю. Грожан разработал оригинальный ударный механизм, сводящий к минимуму риск случайного взрыва. Сыграла свою роль и позиция Красина, который жестко выговаривал членам Химической группы за любое нарушение техники безопасности — ведь взрыв мог привести не только к их гибели, но и к разоблачению всей организации.
Производством «македонок» руководил профессор-химик из Киевского университета Михаил Тихвинский (кличка Эллипс), который изобрел новую взрывчатку под названием «панкластит». «Начинку» для бомб делали в имении Игнатьева Ахи-Ярви сам хозяин и И. Березин; там же, в лесу, проводились испытания взрывчатки и стрелкового оружия, в которых иногда принимал участие и Красин. Оболочки сначала вытачивались на станке, но потом Красин предложил использовать для этого концевые муфты электрокабелей, которые он легко мог позаимствовать на складе своего «Общества электрического освещения». Он вникал во все сферы изготовления бомб и несколько раз посещал полигон, устроенный для их испытания в Финляндии. Член БТГ В. И. Богомолов вспоминал: «Несколько раз он лично во время испытаний „панкластита“ бросал бомбы и с секундомером в руках следил за временем взрыва и затем бегал измерять радиус поражения. Он был очень увлечен „панкластитными“ бомбами и считал, что они должны сыграть роль основного оружия в борьбе пролетариата с царизмом».
Бомбы, произведенные БТГ, выгодно отличались своим качеством от кустарных изделий других революционных партий, и те вскоре стали приобретать их в обмен на разные услуги. Так, финская Партия активного сопротивления, тоже намеренная приступить к террору, предложила большевикам в обмен на бомбы наладить поставки в Петербург качественной взрывчатки из Европы. Сторонам удалось договориться, и скоро большевики стали получать из Финляндии взрывчатку, после чего необходимость ее кустарного изготовления отпала. В новой мастерской на Разночинной улице, устроенной после провала прежней на Малой Охте, делались только сами бомбы. Осенью 1905-го Тихвинский разными способами переправлял их в Москву, где готовилось восстание, и лично ездил туда, в квартиру Горького и Андреевой на Воздвиженке — там в тайной комнате за кабинетом хозяина была оборудована настоящая бомбистская лаборатория. Мария Федоровна вспоминала: «Были такие усердные ученики в лаборатории Эллипса, что я категорически воспротивилась против начинки бомб в то время, когда Ал. Макс. был дома и работал у себя в кабинете… Далеко не все из них были внимательны и осторожны, и не только Ал. Макс., но и весь участок мог взлететь на воздух».
Изготовленное в тайных мастерских, купленное или украденное оружие складировалось в тайных «схронах», устроенных, как правило, в квартирах обычных жилых домов, жители которых ничего не знали о таком соседстве. Только в Петербурге таких складов было 15–20. Но аппетиты большевиков росли: для успешного восстания требовалось гораздо больше оружия. Летом 1905-го они согласились участвовать в известной операции по закупке и перевозке в Россию большого груза оружия и боеприпасов на пароходе «Джон Графтон». Финансировала это японская разведка, вдохновителем дела был священник Гапон, а посредниками — британские и финские социалисты. По пути на корабль, вышедший из Лондона пустым, погрузили 16 тысяч винтовок, три тысячи револьверов, три миллиона патронов и пять тонн взрывчатки, а команду заменили латышскими боевиками. По прибытии в условленное тайное место у берегов Эстонии груз предполагалось поделить между эсерами, большевиками и другими революционерами, чтобы осенью поднять восстание одновременно в Петербурге, Москве и на окраинах империи. Однако 26 августа «Джон Графтон» заблудился в финских шхерах и сел на мель. Команда целый день вытаскивала с него и прятала ящики с грузом, а оставшееся затопила вместе с кораблем. К месту крушения сразу же выехали большевики во главе с Бурениным и эсеры, которым удалось вывезти около трети оружия (правда, часть пришлось выкупить у нашедших его раньше финских рыбаков), остальное утонуло или досталось властям.
Несмотря на эту неудачу, на складах в Петербурге было накоплено немалое количество оружия и бомб. Остается загадкой, почему лишь малая часть этого была переправлена в Москву в начале Декабрьского восстания — возможно, руководство большевиков надеялось, что одновременно вспыхнет восстание в столице, но этого не случилось. Красин, как уже говорилось, находился тогда в Петербурге, откуда послал в Москву Драбкину партию зарядов для бомб, уложенных на дно огромной коробки шоколадных конфет. Этот «сладкий подарок» ничем не помог московским товарищам, да и имевшиеся у них «македонки», не говоря уже о браунингах, оказались бессильны против регулярной армии с ее пушками и пулеметами. Провалилась и попытка Боевой группы взорвать полотно Николаевской железной дороги, чтобы помешать переброске в Москву из столицы гвардейского Семеновского полка — именно это многие считали главной причиной подавления восстания.
Короче говоря, к концу 1905 года у руководства партии было немало причин для недовольства действиями Боевой технической группы и Красина как ее руководителя. Позже их высказал Емельян Ярославский, входивший тогда в состав «конкурирующей» структуры — Боевого центра при ЦК РСДРП. Он писал: «Техническая группа при Центральном комитете была слишком оторвана от практически действовавших, ведших непосредственную борьбу организаций… Нужно было принять чрезвычайные меры предосторожности, чтобы не провалить такое конспиративное предприятие, но вместе с тем получалось так, что как раз те, для кого изготовлялись снаряды, не смогли ими воспользоваться». В адрес Красина звучали те же обвинения в оторванности от жизни, что он еще недавно адресовал эмигрантскому ЦК. А заодно и упрек в излишней осторожности, увлечении конспирацией, чуть ли не в трусости. На этот вызов он мог ответить только делом — так наладить порученную ему работу, чтобы замолчали даже самые упрямые критики, избавившись для этого от всяких остатков «буржуазной» морали и щепетильности — за них его тоже критиковали. «Не мы такие — жизнь такая», как говорили герои уже другого времени.
* * *
К осени 1905-го боевые группы большевиков существовали не только в столице — их создали в Москве, Уфе, Нижнем Новгороде, Луганске, а на Кавказе такой группой могла стать любая шайка разбойников. По своим методам эти группы тоже больше напоминали разбойничьи шайки, да и сама БТГ уже не слишком отличалась от них. Большевики на местах первыми начали расправы с «провокаторами» — напомним, что этим словом тогда называли не тех, кто кого-то провоцировал, а тех, кто работал на полицию или был заподозрен в этом, пусть и без всяких доказательств. Именно с убийства провокатора началась революционная карьера Камо — человека, который сыграл важную роль в жизни Красина. Выйдя в начале 1906-го из Метехской тюрьмы, он тут же ограбил с товарищами банк и отправился с деньгами в Петербург — там и состоялось его знакомство с главным финансистом партии. Красин, научившийся в Баку ладить с кавказцами, быстро обаял Камо, который до конца жизни доверял ему безоговорочно. Выложив на стол деньги, он изложил свою просьбу — купить на них в Европе оружие для кавказских революционеров. В апреле Камо с Литвиновым отправились в Швецию, Германию и Австрию, закупив там несколько тысяч винтовок «маузер» и «манлихер», боеприпасы и даже пулеметы.
Такие 500-рублевые банкноты принесли множество затруднений Красину и всей партии большевиков
Тем временем большевистская Боевая группа продолжала копировать методы грабителей. 27 января ее члены — вернее, бойцы находившейся под ее «крышей» местной боевой дружины — напали на трактир у Невской заставы, где собирались черносотенцы, и открыли стрельбу, убив двух человек. 12 февраля боевики во главе с Игнатьевым украли из казармы Гвардейского флотского экипажа пушку, увезя ее ночью на подводе, — ее предполагалось использовать для обстрела Зимнего дворца. Из затеи ничего не вышло, но шуму было много. Красин тут был ни при чем: он в это время разрабатывал куда более сложную и выгодную операцию. 13 февраля дюжина латышских боевиков с предоставленным БТГ оружием напала на филиал Госбанка в Гельсингфорсе и похитила 100 тысяч рублей. В ходе ограбления они убили сторожа, а после — троих полицейских, пытавшихся их задержать. Часть нападавших была в итоге арестована, но их главарь Янис Лютер (Бобис) сумел уйти с деньгами. Успех вдохновил большевиков и самого Красина, который, как обычно, не стал докладывать о случившемся в ЦК, а тем более делиться с ним деньгами.
Впрочем, меньшевики быстро нашли способ отомстить ему: с весны 1906-го ЦК перестал выделять деньги на финансирование БТГ. А потом всячески задерживал присылку привезенных из Грузии денег, которые Камо неосмотрительно передал на хранение «заграничным товарищам». Теперь ими надо было платить за оружие, время шло, а Камо с Литвиновым без толку ждали в болгарском порту Варна. Наконец под давлением кавказских меньшевиков деньги были отправлены, оружие доставлено, куплена яхта «Зара» для его переброски в Россию. Но уже наступил декабрь, на Черном море бушевали штормы, и на другой день после отплытия «Зара» села на мель. Две тысячи винтовок и 165 тысяч патронов были конфискованы румынскими властями, а тонна динамита утонула. Результаты оказались еще плачевнее, чем с «Джоном Графтоном»: после этого крупные партии оружия из-за границы больше привозить не пытались.
Тем временем мастерские БТГ продолжали исправно изготавливать оружие и взрывчатку, которые лежали без дела, поэтому Красин по-прежнему без особой огласки снабжал ими соратников-соперников из других революционных партий. Знаменитая Боевая организация эсеров имела свои мастерские, а вот мелкие группировки анархистов и максималистов нередко прибегали к помощи большевиков, расплачиваясь за нее разнообразными услугами. Так, в марте 1906-го эсеры-максималисты с оружием, полученным от БТГ, ограбили Московский банк взаимного кредита. Часть из захваченных 875 тысяч рублей была передана Красину, что было весьма кстати — денег на подпольную работу требовалось все больше. Профессор Тихвинский в Киеве и в Москве не только выдавал максималистам взрывчатку, но и обучал их боевиков. В уже упомянутой мастерской в квартире Горького были изготовлены и бомбы для покушения на председателя Совета министров П. А. Столыпина. Сделавший их боевик Владимир Лихтенштадт 12 августа привез взрывные устройства в столицу, и в тот же день два террориста-смертника взорвали их на даче Столыпина на Аптекарском острове. Погибли и были ранены десятки людей, но сам премьер уцелел.
При желании ответственность за эту кровавую акцию можно возложить на Красина, хотя он, в соответствии с линией партии, выступал против индивидуального террора и никогда не организовывал нападения на царских чиновников или генералов, иронически называя их «стрельбой по воробьям». Что касается «эксов», то в книге Т. О’Коннора утверждается, что Красин организовал их «не одну сотню», но это явное преувеличение. Социал-демократы, в отличие от тех же максималистов или анархистов, «эксами» не слишком увлекались и проводили их в основном на окраинах империи, особенно на Кавказе. Понятно, что Красин, сидевший в Петербурге, мог разве что выделять для них оружие и взрывчатку, да и времени для организации этих уголовных предприятий у него просто не было. Руководство БТГ, участие в работе центральных органов партии, организация транзита оружия и денег между Россией и Европой поглощали все его время, а ведь была еще и основная работа в «Обществе электрического освещения», где он проводил 3–4 дня в неделю.
Благодаря тем самым «чрезвычайным мерам предосторожности», за которые его журил Ярославский, за все эти бурные месяцы полиция так и не узнала, что почтенный инженер Красин и неуловимый главарь боевиков Никитич — одно и то же лицо. Об их тождестве знали самое большее два десятка человек — даже на съездах партии он выступал под именем Никитича. Использовал и другие клички: Винтер, Зимин, Юхансон, Николаев. Со своими подопечными предпочитал встречаться на конспиративных квартирах, домой приводил только самых доверенных — Буренина, Игнатьева, Камо, а некоторые оставались там надолго, «пересиживая» полицейскую слежку. Конечно, это было не в его петербургской квартире на Мойке, а на даче в Куоккале, где проживала его семья. Кроме Любови Васильевны с маленькой Людой там периодически жил ее старший сын Владимир, который вспоминал: «Большой летний дом был полон звуков. Три маленькие девочки с их нянями и гувернантками не умолкали почти никогда, из кухни весь день доносились звон посуды, пение или перебранка кухарки с мальчишками-доставщиками. Мать умудрялась обслуживать весь сложный механизм дома и еще принимать гостей, которые порой оставались на неделю или больше».
Выборгский тюремный замок в начале ХХ в.
Любовь Васильевна добавляет: «Красин был любителем зимнего спорта и с удовольствием катался на лыжах по близлежащим холмам. Мой муж очень любил детей и быстро завоевал их привязанность (имеются в виду ее дети от предыдущих браков. — В. Э.). Я не могла не заметить, что самые счастливые моменты он переживал, когда забывал о всех бурях и тревогах политической жизни и снова становился ребенком вместе с ними». Стоит отметить, что Красин всегда старался устроить вокруг себя ту большую дружную семью, к какой привык в детстве. Это отличало его от многих большевиков и вообще революционеров, считавших, что семейные привязанности мешают борьбе. Со своей «старой» семьей он тоже активно общался: к нему приезжали Герман (почти отошедший к тому времени от революции), Александр, сестра Софья, а мать Антонину Григорьевну он поселил на соседней даче.
На правах родственника в Куоккале появлялся и бывший муж Любови Васильевны Виктор Окс, сдружившийся с Красиным. В его архиве сохранился рассказ о том, как в конце 1906 года на красинской даче ее хозяин наряжал елку вместе с Лениным и Богдановым. Ленин был соседом Красина с августа, когда он с Крупской поселился на арендованной большевиком Г. Лейтензоном вилле «Ваза», а скоро к нему присоединился (вместе с женой) нелегально вернувшийся из-за границы Богданов. Окс пишет, что они вспоминали о том, как праздновали Новый год в детстве: «В темноте присутствующие слышали всхлипы Ленина, а когда Красин вдруг зажег свет, все увидели слезы на спокойно улыбающемся лице Ильича».
В то время эти трое еще составляли руководство большевистской партии и сохраняли единство по крайней мере в тактических вопросах — в области теории Богданов уже начал расходиться с Лениным, который резко, по своему обычаю, его критиковал. Красин всегда подчеркивал, что он не теоретик, а практик, и в марксистскую теорию, основательно изученную в молодости, не углублялся — не было ни времени, ни желания. Что касается практики, то он в своем докладе на Четвертом съезде в Стокгольме целиком поддержал провозглашенный Лениным курс на вооруженное восстание. Обвинив меньшевиков в том, что они утратили веру в победу революции, он предложил заменить их лозунг «оружия критики» (то есть пропаганды и агитации) на «критику оружием», понимая под этим вооруженную борьбу. Он не отрицал пользы агитации, но считал, что партии гораздо важнее позаботиться об организации боевых отрядов, их вооружении и подготовке.
Порицая подобные выводы, меньшевики указывали Красину на неудачу Московского восстания и попыток Боевой группы помочь ему. Осудили они и участие БТГ в экспроприациях: на съезде была принята резолюция, запрещавшая членам партии грабить частные банки и компании, а «реквизиции» государственных банков разрешалось проводить только по решению революционных органов власти, которых в реальности еще не было. Вынужденно поддержав это решение, Красин с санкции Ленина фактически саботировал его, позволяя членам БТГ участвовать в «эксах» и снабжая их оружием. Поддержал он и ленинскую тактику бойкота Государственной думы, принятую на конференции в Таммерфорсе. Выступая на Четвертом съезде (выборы в Думу к тому времени уже почти завершились), он высказался против создания социал-демократической фракции и наделения все же попавших в Думу членов партии полномочиями говорить от ее имени.
Фото Красина из архива охранного отделения. 1907 г.
Меньшевики снова выступили против и провели резолюцию о создании социал-демократической фракции, призванной, по их мнению, «революционизировать» Думу. Ленин легко отказался от своей прежней позиции и поддержал резолюцию: в условиях отступления революции он считал необходимым иметь легальную трибуну для критики режима. Красин был взбешен: как и многие революционеры на местах, он счел такой поворот отказом от курса на вооруженное восстание, которому было отдано столько усилий и жертв. Вместе с еще 10 большевиками он проголосовал против, притом что большинство поддержало ленинскую позицию. В итоге меньшевикам удалось взять верх: в избранном на съезде ЦК их было семь, а большевиков («заложников», как шутили тогда) всего трое — Ленин, Красин и Рыков, заменивший арестованного Богданова.
Очень скоро Ленин и его соратники создали независимый от ЦК Большевистский центр, который, вопреки решениям съезда, продолжал подготовку к революции. Об этом Красин рассказал в письме, посланном в мае 1906-го в США Горькому и Андреевой. Осудив меньшевиков за увлечение «парламентскими иллюзиями», он противопоставил им «реальную силу маузеров, пулеметов и бомб». Он оповестил друзей о создании БЦ и откровенно предложил передать собранные в Америке деньги именно ему, а не меньшевистскому ЦК, что они потом и сделали. В сентябре Красин передал в кассу БЦ еще 60 тысяч из страховки Саввы Морозова, отсуженной у его наследников. Бюджет продолжали пополнять и «эксами», совершаемыми в основном на Кавказе неугомонным Камо и его людьми. Сохранялась и практика передачи оружия максималистам и другим революционерам в обмен на часть добычи. 14 октября максималисты во главе с «товарищем Сергеем» (С. Рабинович), пользуясь бомбами БТГ, ограбили в самом центре столицы экипаж, в котором везли деньги с Санкт-Петербургской таможни в Государственный банк. Восемь участников нападения были схвачены и повешены, но остальным удалось увезти два мешка с деньгами, часть которых досталась большевикам.
В июле правительство распустило Первую Думу, о чем Красин с удовлетворением писал Горькому: «Сегодня хлопнули Гос. Думу, что и требовалось доказать». Это усилило позиции большевиков, которые требовали не принимать участия в выборах новой Думы и активизировать подготовку к вооруженному восстанию. За это выступал и Красин, в то время как Ленин по-прежнему считал Думу важной трибуной для пропаганды революционных идей. Но он отвергал и меньшевистское предложение превратить Думу в «бастион революции» и объединиться в ней с либеральными партиями, чтобы «дать бой» правительству. В итоге ЦК решил участвовать в выборах и одновременно продолжить подготовку к восстанию, хотя меньшевики отказались от участия в Первой Всероссийской конференции военных и боевых организаций, созванной в ноябре в Таммерфорсе. Красин на конференцию тоже не поехал, чтобы не «светиться» у неизвестных ему представителей с мест (действительно, среди них оказались один или два агента полиции), но послал представителем БТГ А. Игнатьева.
Задававшие тон на конференции представители БЦ Исаак Лалаянц и Иван Саммер призвали участников (их было 19 человек) готовиться к восстанию, которое может начаться в любой момент. Подчеркивалась важность агитации среди солдат, но не менее важным было названо вооружение и обучение боевых дружин революционеров. Обсуждался и вопрос об экспроприациях: был подтвержден запрет Четвертого съезда нападать на частные банки, но, поскольку он то и дело нарушался, решение отложили до следующего съезда партии, намеченного на весну 1907 года. Для Красина было особенно важным решение конференции о восстановлении школы обучения подрывному делу. Уже в декабре при БЦ была создана «центральная школа инструкторов взрывного дела», но ее занятия из соображений конспирации проводились в квартирах или аудиториях вузов и поэтому носили исключительно теоретический характер. Недовольный этим Красин предложил организовать практические занятия недалеко от своей дачи в Куоккале — во многом потому, что она находилась на территории Финляндии, где полиция гораздо терпимее относилась к русским социал-демократам. В марте 1907-го там начались занятия, но из-за их «громкости» школу уже через месяц пришлось перенести в более отдаленную финскую деревню Хаапала.
В условиях подготовки к выборам перед Красиным была поставлена еще одна задача — наладить печатание агитационных материалов партии и, возможно, даже газеты. В сентябре большевикам удалось добиться возвращения своей печатной машины, привезенной из Баку и опечатанной полицией после закрытия «Новой жизни». В дополнение к ней в Германии была закуплена новая ротационная машина, что сделало типографию самой производительной в столице: помимо социал-демократических брошюр и листовок она печатала множество других изданий, принося прибыль в партийную кассу. Однако возобновление газеты требовало гораздо больших денег, и Красин в письме Горькому 22 ноября излагал мысль «наложить контрибуцию» на писателя Н. Гарина-Михайловского, отсудившего у правительства 900 тысяч рублей за поставки сена. Михайловский, сочувствовавший революционерам, вроде бы и сам соглашался отдать часть денег, но 27 ноября внезапно скончался от «растяжения сердечной мышцы» — еще одна внезапная смерть, в которой почему-то никто до сих пор не обвинил Красина.
Газета «Пролетарий»
Эта неудача, помешавшая большевикам запустить издание газеты, серьезно испортила настроение Красина и подорвала его долго продержавшуюся веру в успех революции. Поступления в партийный бюджет, несмотря на все его усилия, продолжали падать, и позже он вспоминал: «Держать десятки подпольщиков, оплачивать квартиры, занимавшие иногда несколько смежных владений с тайниками и прочими техническими фокусами, а главное и самое ужасное, оплачивать бумагу и ежедневные расходы по транспорту печатных изданий во все уголки тогдашней России, — все это требовало весьма и весьма значительных сумм, а между тем через мои руки как главного финансиста партии проходили в то время буквально гроши». В отчаянных поисках денег он нашел новое нестандартное решение — печатать фальшивые ассигнации.
По информации охранки, в марте Никитич, которого она все еще не могла связать с Красиным, встретился в Берлине с немецким бизнесменом, через которого БТГ закупала оружие (его фамилия осталась неизвестной), чтобы приобрести у него оборудование для печатания поддельных трехрублевых купюр. Для этого требовалась специальная бумага, и Никитич сумел приобрести ее в объеме нескольких тонн в той же Германии, предъявив документы сотрудника крупной компании АЕГ, с которой он имел связи в России. С помощью немецких социал-демократов, думавших, что перевозят нелегальную литературу, он сумел переправить часть бумаги в Швецию, а оттуда — в Финляндию, где она была спрятана в игнатьевском имении Ахти-Ярви. Однако печатный станок в Россию так и не прибыл, и раздобыть денег таким способом Красину не удалось.
Александр Богданов
По итогам выборов, прошедших в январе 1907 года, социал-демократы серьезно увеличили свое представительство в Думе (с 10 до 65 мест), но по-прежнему уступали и кадетам, и невнятным трудовикам. Из-за постоянных раздоров между фракциями Пятый съезд открылся только в мае, причем из Копенгагена его в последний момент перенесли в Лондон. Самый многолюдный на тот момент — почти 350 делегатов — партийный форум тоже сопровождался постоянной пикировкой фракций. Хотя большевикам удалось провести часть своих предложений, в других вопросах они потерпели поражение — например, съезд безоговорочно запретил экспроприации, бывшие главным средством пополнения бюджета БЦ. В новом Центральном комитете, избранном 18 мая, большевики получили только 5 мест из 12. Красин (как, впрочем, и Ленин с Богдановым) в этот раз стал только кандидатом в члены ЦК — правда, он на съезде и не присутствовал, оказавшись по глупой случайности в тюрьме.
Как уже говорилось, 1 мая его задержали на заседании финансовой комиссии Московского окружного комитета партии, от которой он пытался получить средства, в том числе и на финансирование съезда. Уже 23 мая он был освобожден «за недостатком улик», как и большинство из 11 арестованных. Главный следователь, жандармский ротмистр Петров, даже распорядился вернуть задержанным изъятые у них деньги. Это вызвало недовольство охранки, обвинившей московскую жандармерию не просто в халатности, но в пособничестве Красину и другим арестованным. Разбирательство по этому поводу длилось долго, но в итоге сошло на нет, хотя Красин к тому времени был снова арестован, теперь уже в Финляндии. Кстати, арест в Москве уберег его от другой опасности: 16 мая финская полиция задержала в Хаапала 11 слушателей школы бомбистов и конфисковала у них несколько взрывных устройств. Учитывая, что Красин не раз посещал школу, среди арестованных в тот день мог оказаться и он, но этого не случилось.
В условиях нарастания репрессий кольцо вокруг него продолжало сжиматься. В мемуарах он пишет, что летом и осенью 1907 года у него дома и на службе было несколько обысков, но он, как опытный конспиратор, не держал там ничего опасного. Пасынок Красина Владимир добавляет, что на даче, куда тоже явилась полиция, все же хранились некие компрометирующие бумаги, но Любовь Васильевна сумела на глазах у жандармов передать пакет с ними кормилице-эстонке Ляле, которая тут же сожгла его в печке. Он чудом избежал ареста и 11 ноября, когда полиция «накрыла» на Лодейнопольской улице заседание Петроградского комитета; он должен был участвовать в нем, но, повинуясь привычному тайному голосу, опоздал. К тому времени революция уже окончательно потерпела поражение: 3 июня власть распустила Вторую Думу, после чего были арестованы многие оппозиционные депутаты, запрещены все пока еще легальные социал-демократические газеты и закрыты типографии, включая и петербургское детище Красина.
Анатолий Луначарский
* * *
В эти нелегкие для революционеров дни случилось событие, ободрившее их и одновременно вызвавшее в их рядах небывалый еще «разброд и шатание». В Тифлисе, на площади Эриванского (ныне Свободы), боевики под руководством Камо 13 июня напали со стрельбой и взрывами на дилижанс, перевозивший деньги в отделение Госбанка, и похитили более 240 тысяч рублей. История этого самого громкого во всех смыслах «экса» до сих пор неясна до конца. Некоторые авторы утверждают, что ему предшествовала состоявшаяся в Берлине в апреле 1907-го встреча Ленина, Сталина, Красина, Богданова и Литвинова, на которой Сталину (Кобе) и Камо было поручено ограбить банк в Тифлисе. Но легко убедиться, что в то время все «участники» встречи находились в других местах и их свидание было более вероятно в Куоккале, где жили тогда трое лидеров партии и не раз появлялся Камо (Сталин побывал там всего однажды). Вряд ли Ленин и Богданов вникали в детали операции, которую, скорее всего, разработали Красин и Сталин. Первый предоставил бомбы, которые, по одной из версий, привезли в Тифлис, спрятав внутри дивана. Второй спланировал ограбление на месте, выйдя на своего школьного товарища Вознесенского, работавшего в банковской почтовой службе: тот сообщил ему время и маршрут доставки денег.
Учитывая местный менталитет, операция была проведена живописно и кроваво — взорвано не меньше десятка бомб, убито и ранено полсотни людей. Под грохот взрывов Камо, переодетый кавалерийским офицером, забросил мешки с деньгами в фаэтон и благополучно покинул площадь. В июле он привез деньги в Петербург, а потом в Куоккалу к Красину. Но трудности только начинались: две трети похищенного составляли крупные 500-рублевые купюры, номера которых были известны властям. Пока большевики думали, как их обменять, Камо жил на даче Красина, а в сентябре уехал с частью денег в Европу для покупки оружия. Добравшись до Берлина, он пришел там к большевистскому связному Якову Житомирскому — то ли передать информацию в центр, то ли подлечиться (Житомирский был врачом, а Камо, по некоторым данным, был еще до ограбления контужен случайным взрывом одной из красинских бомб). На беду, связной оказался агентом охранки и тут же сдал гостя немецкой полиции. При обыске на квартире Камо нашли динамит и другое оружие, но похищенные в Тифлисе купюры отсутствовали. Чтобы не быть выданным русским властям, арестованный симулировал сумасшествие, и любознательные немецкие врачи долго пытали его огнем и железом, но так и не узнали правды.
Тем временем Ленин и Красин решили переправить 500-рублевые купюры в Европу и обменять там. На беду, одним из организаторов этой операции оказался тот же Житомирский, который раскрыл весь план охранке. После ареста Камо Большевистский центр принял решение об отъезде Ленина и Красина за границу — формально для издания там газеты «Пролетарий», а на деле, чтобы не быть обвиненными в соучастии в ограблении банка. Восьмого декабря Ильич попытался уплыть из финского Або на пароходе в Швецию, но сошел с поезда, заподозрив слежку, и с помощью проводников-шведов с трудом добрался по льду до корабля, едва не утонув по пути. Дождавшись в Стокгольме жену, Ленин отправился с ней в Швейцарию, где в основном и жил до 1917 года.
Тогда же — вероятно, тоже благодаря Житомирскому — охранка узнала наконец о тождестве Никитича и Красина. В тот же день, 8 декабря, директор Департамента полиции М. Трусевич написал начальникам Петербургского и Московского охранных отделений следующее письмо: «В Департаменте Полиции получены указания, что часть денег, похищенных в г. Тифлисе 13 июня с.г. при нападении на транспорт казначейства, находится в распоряжении фракции большевиков Рос[сийской] с.-д. рабочей партии и сохраняется у члена центрального комитета Бориса Леонидова Красина („Никитича“), который состоит в постоянных сношениях с Меером Валлахом по приобретению за границей и водворению в Россию оружия для революционных целей. Сообщая об изложенном, Департамент Полиции предлагает вашему превосходительству во что бы то ни стало без ссылки на Департамент арестовать Красина, который, по донесению начальника СПб о.о., выехал ныне по партийным делам в гг. Москву и Иваново-Вознесенск, и о последующем уведомить».
Остается непонятным, почему Красина тогда не арестовали — не потому же, что в письме его имя и отчество были перепутаны местами? Возможно, снова сыграло роль его чутье — в Москву он не поехал, а остался в Финляндии, законы которой требовали для ареста санкции местного начальства. Эта санкция — и не только в случае с Красиным — давалась только при наличии веских улик, к которым трудно было причислить сообщение анонимного провокатора. В архивах нет никаких свидетельств того, что Департамент полиции пытался получить тогда санкцию финских властей на арест Красина, как и его соседа по даче Ленина: сбежав в Швецию, тот просто перестраховался, после чего некоторые однопартийцы обвиняли его в трусости.
Тем временем все агенты БЦ, пытавшиеся разменять за рубежом похищенные купюры, были разоблачены и арестованы. 4 января 1908 года в Париже полиция задержала Литвинова и его любовницу Фриду Ямпольскую, хотя их, вопреки требованиям русских властей, не отправили в Россию, а лишь выдворили из Франции. В Мюнхене арестовали жену Зиновьева Сарру Равич, в Стокгольме — латышского социалиста Яна Мастерса, в Женеве — будущего наркома здравоохранения Николая Семашко. В США такая же неудача постигла Богданова, а его неизвестная соучастница, по сообщению «Нью-Йорк таймс», даже пыталась при аресте проглотить злополучные купюры, но подавилась.
Красин, не зная о предательстве Житомирского, обвинил в этих неудачах организатора обмена Литвинова, что надолго испортило их прежде дружеские отношения. Вдобавок поднявшийся вокруг денег шум дошел до ЦК, который был возмущен тем, что большевики нарушили запрет V съезда на экспроприации, а еще больше — тем, что они снова решили утаить награбленное от товарищей по партии. Будущий нарком иностранных дел СССР, а тогда меньшевик Георгий Чичерин возглавил комиссию, убедительно доказавшую, что «экс» в Тифлисе санкционировал и организовал Большевистский центр. Свою комиссию во главе с Н. Жорданией создал и Закавказский комитет РСДРП, принявший в итоге решение исключить из партии всех лиц, связанных с «эксами» (на деле исключение так и не состоялось). Уже в январе 1910-го пленум ЦК обязал Ленина уничтожить все не конфискованные еще полицией 500-рублевые купюры — около 100 тысяч рублей.
Лидер большевиков то ли не знал, то ли скрывал от товарищей, что к тому времени этих купюр уже не существовало в природе. Еще в начале 1908 года Игнатьев по заданию Красина передал их участнице БТГ, художнице ветеринарного музея Афанасии Шмидт по кличке Фаня Беленькая (Фаней Черненькой звали ее коллегу Феодосию Кассесинову). На одной из конспиративных дач она при помощи тончайших кисточек и закупленного Красиным микроскопа переправила номера банкнот, и теперь их без проблем принимали в любом банке. Деньги были переправлены в разные города империи и там разменяны; сам Игнатьев менял их в Петербурге щегольски одетым, «с пробором и в перчатках», чтобы не вызвать подозрений. Остались только две купюры с неправильными номерами, которые Красин предложил передать в будущий Музей революции.
Видимо, информация об этом каким-то образом дошла до Ленина, который потребовал немедленно передать награбленное Большевистскому центру, но Красин не торопился, резонно предполагая, что отправленные в Европу деньги оттуда уже не вернутся и Боевая группа останется без финансирования. По сведениям охранки, Ленин даже посылал Я. Житомирского (разоблаченного только после Февральской революции) к Красину, но тот снова отказался отдать деньги, ссылаясь на то, что они разосланы для обмена по разным городам. Зато согласился выполнить другой приказ — свернуть деятельность БТГ в целях экономии сил для будущей революции. Весной 1908 года со всех складов и явок в Петербурге вывезли оружие и перевезли большую его часть в игнатьевское имение Ахти-Ярви, где зарыли в тщательно подготовленных тайниках. Другая часть была спрятана в подвале частного дома на Лесном проспекте, а пушку, украденную Игнатьевым для обстрела Зимнего дворца, закопали на окраине города.
* * *
Работа еще не была закончена, когда случилось то, чего можно было ждать уже давно, — Красина арестовали. В начале марта финские жандармы задержали в Териоках технического секретаря ЦК А. Вайнштейна с документами, разоблачающими неуловимого Никитича, но боевики БТГ напали на полицейский участок и похитили документы. Несмотря на это, Красин, предвидя скорый арест, решил временно отойти от дел, передав их Игнатьеву и Грожану, которых пригласил к себе на дачу. Рано утром 9 марта туда явились финские жандармы, арестовали самого хозяина, Грожана и гостившего там же Виктора Окса и увезли их в полицейский участок в Териоках. Событие не осталось незамеченным — три дня спустя о нем сообщила кадетская газета «Речь»: «В Куоккале (по Фин.ж.д.) в квартире инженера Л. Б. Красина чинами местной полиции сделан обыск, длившийся с 7 до 11 утра. Одновременно обыск произведен и в петербургской квартире Красина. Ничего компрометирующего ни в Куоккале, ни в Петербурге обнаружено не было. Красин арестован и препровожден в Выборгскую тюрьму».
Опоздавший на встречу Игнатьев, увидев возле дачи людей в форме, повернул назад и сразу же начал организовывать освобождение своего шефа. Териокская полиция, где у него были хорошие связи, согласилась отпустить задержанного, если боевики инсценируют нападение, взорвав возле участка бомбу. Для этого были оперативно мобилизованы лучшие боевики во главе с отчаянно смелым Сашей Охтенским, но бомбы под рукой не оказалось. Пока шли ее поиски, Красина переправили в Выборг, но Игнатьев не терял надежды: вице-губернатором Выборгской губернии был его родственник Ольгрен, при помощи которого он хотел устроить заключенному побег.
По воспоминаниям Игнатьева, всё было устроено по рецептам авантюрных романов. Через мать Красину передали пилку и записку, где говорилось, что в назначенную ночь он должен перепилить решетку и трижды притушить керосиновую лампу, освещавшую камеру. После этого боевики, переодетые жандармами, собирались приставить к окну камеры лестницы и вытащить его. Из этой затеи ничего не вышло: Красин, вроде бы опытный конспиратор, попался охране с пилкой в руках да еще и не успел уничтожить записку, из которой стал ясен весь план. У стен тюрьмы нашли затаившихся революционеров, завязалась перестрелка, и они едва смогли уйти. После этого Красина на время лишили свиданий и передач, а латыши, участвовавшие в попытке освобождения, сочли Игнатьева предателем и чуть не убили.
Сохранились сведения о еще нескольких довольно странных планах освобождения Красина. Сперва его младший брат Александр, очень похожий на него, предложил на свидании поменяться с ним местами, но Леонид Борисович, не желая брату неприятностей, отказался. Потом появилась идея напасть на поезд, который будет перевозить Красина в Петербург: одна группа боевиков должна была отвлечь охрану стрельбой, а другая, опять-таки под видом жандармов, вывести его наружу. Между тем его здоровье, подорванное месяцами постоянной опасности и напряжения, начало сдавать: он жаловался на боли в желудке и много времени проводил в тюремном лазарете, мучаясь неизвестностью. Ни он, ни его товарищи на воле не знали, удалось ли полиции связать наконец Красина с Никитичем — в этом случае ему неминуемо грозила бы виселица.
По финским законам для того, чтобы добиться передачи арестованного в Петербург, столичная жандармерия должна была сначала предъявить столичной же прокуратуре доказательства его вины, а последняя — проверить их обоснованность и уже потом отправить запрос о его экстрадиции прокурору Выборгской губернии, который мог приказать финским жандармам передать Красина посланцам из столицы. Всю эту процедуру требовалось уложить в 30 дней: если задержанному в этот срок не предъявляли обвинения, его обязаны были отпустить. С обвинением Красина сразу же возникли затруднения: помощник прокурора Петербурга В. Е. Корсак отклонил его за недостаточностью улик. При обыске дачи финские жандармы, как уже говорилось, не нашли ничего подозрительного, как, впрочем, и раньше, и даже, что удивительно, ни разу не допросили арестованного даже после попытки побега. Из-за этого столичные коллеги даже подозревали их в саботаже, что вряд ли имело основания — все время заключения Красина финское жандармское руководство давило на выборгского губернатора и прокурора, настаивая на выдаче арестованного в обход существующих процедур. Но руководство губернии не уступало — то ли из скрытой неприязни к российской власти, то ли из симпатии к Игнатьеву, который, хорошо зная всю местную элиту, не прекращал хлопотать за своего начальника.
В конце концов утром 31-го дня заключения (это было 10 апреля) Красин был освобожден — запрос о его выдаче из Петербурга пришел только на следующий день. Сам губернатор Биргер фон Троиль принял его у себя, вручил заграничный паспорт и посоветовал поскорее покинуть страну, поскольку запрос действовал на всей территории Финляндии. На выходе из тюрьмы его ждали мать и брат Герман, а боевики Саши Охтенского дежурили в соседнем сквере — на всякий случай. Ночевать устроили у редактора социал-демократической газеты «Тюе» Нестора Валениуса, где он первым делом сходил в баню и как следует наелся после тюремной «диеты». Утром он окольными дорогами, чтобы не попасть в руки жандармов, то пешком, то на велосипеде, добрался до Гельсингфорса, где встретился с большевистским связным Владимиром Смирновым (кличка Паульсон). Квартира Смирнова, где он неоднократно останавливался, была под полицейским наблюдением, и Красина устроили жить к молодому социал-демократу Эдварду Гюллингу, будущему предсовнаркома советской Карелии. Там он провел почти неделю в ожидании подходящего парохода до Стокгольма. На всякий случай Смирнов предложил с помощью финских «активистов» изготовить ему поддельный паспорт, но это заняло бы лишнее время. Красин решил рискнуть и по своим документам 18 апреля благополучно отбыл в Швецию.
До Берлина он добрался 21-го и, подобно другим беглецам из России, направился было к Якову Житомирскому. Однако на этот раз доктора-провокатора на месте не было — он выполнял очередное ленинское поручение, — и Красин, получив от кого-то из товарищей адреса и явки, вскоре выехал в Париж, где ему предстояло участвовать в третейском суде по наследству Шмита. Настроение у него было подавленным: до этого он не раз критиковал эмигрантов, не знающих положения дел в России, иронизировал на их счет, а теперь сам оказался в их числе. Как и большинство социал-демократов после поражения революции, он с пессимизмом смотрел на возможность скорого повторения событий 1905 года и готовился к долгим годам жизни на чужбине, вдали от близких, от родных мест, а главное — от живого, настоящего дела. Впрочем, последнее Красину не грозило: он, в отличие от многих революционеров, имел профессию, любил ее и был готов заниматься ею не только дома, но и за границей.
Ступая на борт парохода, он еще не знал, что его многолетняя двойная жизнь подходит к концу. Многие в партии еще долго знали его как Никитича, но для него самого этот псевдоним-маска невозвратимо ушел в прошлое. Остался только инженер Красин, впереди у которого были новые испытания и новые успехи — как в своей работе, так и далеко за ее пределами.
Младший брат Красина Александр. [Семейный архив К. д’Астье]