Я отвернулся (с большой неохотой) и вслед за Лэнтином забрался в машину. Скорчившись на мягком полу, полулежа-полусидя, Лэнтин проводил последнюю проверку механизмов времямобиля. По его команде я с лязгом захлопнул круглую металлическую дверцу, запечатав тем самым выход из машины. Затем я устроился на полу рядом с Лэнтином.

Руки Лэнтина порхали над блестящими переключателями — нащупывали, поворачивали, передвигали… Внезапно под его пальцами что-то щелкнуло, и машина, плавно поднявшись футов на пятьдесят над крышей, неподвижно зависла на одном месте. В салоне раздавалось таинственное, едва различимое жужжание, долетавшее, казалось, прямо из-под настила, на котором расположились мы с Лэнтином. Насколько я знал, жужжание это было вызвано потоками электронной силы, что подняла нас и удерживала в воздухе.

Под напором легкого ветра машину снесло чуть в сторону, и теперь она парила прямо над городскими улицами. Через глухой иллюминатор в полу капсулы я посмотрел вниз и увидел, что с той высоты, на которую мы уже взлетели, автомобили и пешеходы выглядят все равно что крошечными пятнышками, суетящимися в размытом свете ярких уличных огней.

— Прежде чем переместится хоть на какое-то расстояние в пространстве, нам стоит проверить возможности временно́й волны, — произнес Лэнтин, не оборачиваясь.

Я кивнул, и его руки вновь замелькали над замысловатыми органами управления. Он повернул большую рукоятку, и капсулу заполнил урчащий, постепенно нарастающий вой. Снаружи внезапно взревел ветер, который с каждой секундой становился только сильней. И в тот же момент меня охватило ошеломляющее чувство падения — на краткий миг мне почудилось, будто я проваливаюсь в какие-то невообразимые бездны. Это длилось всего несколько ударов сердца, а когда мой разум очистился, я услышал, что ветер за стенками машины (вызванный, как мне было известно, нашим стремительным прохождением сквозь время) беснуется все яростнее и яростнее.

Я взглянул на улицы под нами и первые пару мгновений не замечал никаких явных изменений. А затем вдруг увидел, что люди и автомобили словно растворились — вместо них возникли туманные, размытые сполохи. Но, по мере того как наше перемещение во времени становилось быстрее, это неуловимое мельтешение тоже сходило на нет. Электрические вывески города прекратили ритмичное перемигивание и теперь, казалось, горели постоянно.

Я бросил взгляд наверх, в один из прорезанных в потолке машины иллюминаторов, и от увиденного, как бы я ни был к этому готов, у меня захватило дух. Вся небесная твердь пребывала в движении; ее звездные воинства медленно, но заметно смещались к западу. Небосвод неустанно поворачивался, так что не прошло и минуты, как на восточном горизонте начало разгораться серое свечение. Оно быстро наливалось розовым. А потом из центра раскалившейся зари возникло солнце — алое и могучее. Оно в один прыжок (так мне показалось) выскочило из-за горизонта и, все набирая и набирая скорость, помчалось к зениту.

Ветер постепенно перерос в настоящий ураган, и теперь Лэнтину приходилось прикладывать усилия, чтобы я смог расслышать его сквозь рев стихии.

— Отлично! Мы летим сквозь время! — прокричал он. На фоне урагана его голос походил на комариный писк. — Теперь можно двигаться и на запад!

Я ничего ему не ответил, однако увидел, как здания и улицы внизу поползли в восточном направлении — машина устремилась на запад. К тому времени солнце уже заканчивало свою пробежку по небесам и в данный момент падало за вздымавшиеся на западе холмы. Не успели мы пересечь Гудзон, как нас накрыла темнота, и поэтому, когда мы проносились над лугами Джерси, я вновь увидел кружившие на небе звезды — кружившие гораздо быстрее, чем в прошлый раз. По мере того как Лэнтин увеличивал мощность временной волны, темпы нашего перемещения во времени неуклонно возрастали, так что я понимал: совсем скоро мы помчимся сквозь годы с молниеносной скоростью.

Цикл тьмы и света повторялся вновь и вновь. Солнце все быстрее неслось через небосклон, а ветра, сопровождавшие наше двойное перемещение — в пространстве и во времени, — просто оглушали. День и ночь сменяли друг друга так быстро, что мне лишь смутно удавалось различить проносившийся под нами ландшафт. В пространстве мы двигались со скоростью четыреста пятьдесят миль в час, держась на одной и той же высоте — ровно в миле от земли.

Вскоре день и ночь слились воедино, уступив место нескончаемым зеленоватым сумеркам, сквозь которые мы мчались с умопомрачительной быстротой. Взглянув на циферблаты, отмечавшие наши положение и скорость во времени, я увидел, что мы продвинулись в будущее уже почти на четыре месяца и что теперь за каждые несколько минут наш прогресс удваивается. Когда мы пролетали над севером Пенсильвании, я заметил, что земля под нами идет рябью, становится пятнисто-серой — такое совокупное впечатление производили проходившие внизу недели снега и льда. Серый цвет вскоре растаял, и ему на смену пришел цвет весны — зеленый. Чередование белого и зеленого повторялось снова и снова, но мы неслись сквозь годы слишком быстро, чтобы замечать это. Белый и зеленый цвета перемешались, образовав невзрачный, грязно-коричневый колер, закрасивший собою весь ландшафт.

К тому времени мы уже пересекали западную часть Огайо и уносились в будущее со скоростью десять лет в минуту. При таком темпе нам редко удавалось заметить хоть какие-нибудь следы человеческой деятельности. Внизу то и дело мелькали туманные, трудно различимые очертания городов; это были всего лишь размытые, неясные нагромождения, которые пропадали из виду, как только мы пролетали мимо них на запад.

Вскоре, однако, Лэнтин снизил скорость перемещения в пространстве и стал уделять пристальное внимание физическим особенностям расстилавшегося под нами края. Теперь он постоянно сверялся с картой. Наконец, после нескольких остановок и стартов, Лэнтин заставил машину прекратить движение в пространстве, и она повисла над местом слияния двух небольших речек. Паря в воздухе, мы продолжали стремительное путешествие во времени.

— Здесь! — прокричал Лэнтин сквозь вой ветра, указав на карту, а потом вниз, на землю.

Я понял, что он имел ввиду: мы достигли той самой точки в штате Иллинойс, где, по его расчетам, находилось жилище Рейдера.

Мы внимательно осмотрели раскинувшийся под машиной пейзаж. Серая, пятнистая земля (она казалась такой из-за чередования времен года) не носила на себе никаких построек или следов жизни — там не было ничего, кроме двух речушек и холмистых полей, протянувшихся до самого горизонта.

Взглянув на циферблаты, я выяснил, что с момента отлета мы преодолели во времени примерно двенадцать тысяч лет. Услыхав тихий вскрик Лэнтина, я поднял глаза и обнаружил, что доктор пристально вглядывается в северном направлении. Придвинувшись к нему, я тоже выглянул наружу через один из боковых иллюминаторов. Вдалеке, на северном горизонте, я увидел пятнышко сверкающей белизны. Мы по-прежнему неслись сквозь время, и прямо на наших глазах пятно белизны расширялось, росло, превращалось в широкую, ослепительно-белую полосу, охватившую весь северный горизонт.

Белая стена продолжала расти и все ближе подступала к нам. Она неспешно катилась на юг и всюду, где проходила, набрасывала белоснежное покрывало. Стена приближалась, и, учитывая скорость нашего перемещения во времени, двигалась она очень, очень медленно. Сквозь пронзительный вой вившихся вокруг нас ветров пробился глухой, скрежещущий рокот, которым сопровождалось наступление белого покрова. Сверкающая пелена ползла по стране в южном направлении и почти достигла местности, над которой зависла наша машина. Тогда-то я и понял, из какого материала состоит это блестящее одеяло.

— Это лед! — проорал я Лэнтину в ухо.

Вздрогнув, он посмотрел вниз, на ледяное пространство, затем кивнул. Минуту он внимательно рассматривал скрежетавшую под нами волну, после чего наклонился к моему уху и выкрикнул одно единственное слово:

— Ледник!

Это слово, точно столб ослепительного света, обрушилось на мой разум. Ледник! Вот, значит, чем объясняется этот белый прилив, что накатывал на страну с севера; этот огромный, неодолимый поток льда, который, как и много-много веков назад, через весь мир полз на юг. То была самая могучая, самая неторопливая сила на земле. Двигаясь с нарочитым, неотвратимым постоянством, спокойно и величественно, эта сила корежит горы и долины, изменяет лик самой планеты. Раньше она уже обрушивалась на мир и, прежде чем отхлынуть, заставила первобытного человека отступить к самому экватору. Теперь это явление повторялось снова, прямо у меня на глазах. Словно зачарованный, наблюдал я, как белые груды неспешно ползут на юг.

Мы висели высоко над твердым, блестящим потоком, а он все полз и полз вперед — пока не скрыл под собой последний клочок земли на южном горизонте. Вокруг, на сколько хватало глаз, простирались одни лишь искрящиеся ледяные поля. Воздух в машине внезапно сделался жутко холодным. Когда иллюминаторы начали зарастать морозными узорами, я поспешил включить обогреватель, и стекла вскоре очистились. Мы продолжали мчаться в будущее, но в белом пространстве под нами не было заметно никаких изменений.

Я дернул Лэнтина за рукав, и, когда он повернулся, крикнул:

— Может, вернемся?! — И указал на блестящие скопления льда внизу.

— Нет! — прокричал он сквозь рев бури. — Я хочу немного покружить! — С этими словами он отключил временную волну, и мы прекратили перемещение во времени. Циферблаты показывали, что нами пройдено чуть больше пятнадцати тысяч лет.

Когда машина прекратила двигаться сквозь время, ветер снаружи утих, и мы получили возможность разговаривать нормальным тоном.

— Здесь нет ничего, кроме льда, — произнес Лэнтин. — И мы не знаем, как далеко он тянется. Думаю, лучшее, что мы можем сделать — это летать по большому кругу и высматривать любой признак присутствия Рейдера. Если мы ничего не найдем, можно будет продолжить перемещение во времени и, останавливаясь каждые несколько сотен лет, снова кружить по округе.

Я согласился, и мы тут же привели этот замысел в исполнение: взлетели на высоту примерно двух миль и по дуге, которая в конечном счете должна была привести нас в исходную точку, рванули на запад. Пока машина неслась вперед, мы оба, расположившись у обзорных окон и внимательно оглядывали расстилавшийся внизу ландшафт — всюду, куда ни кинь взгляд, лежал один только лед.

Мы достигли точки примерно в двухстах милях севернее того места, откуда начали свой облет, и уже поворачивали обратно, когда Лэнтин вдруг вскрикнул и резко остановил машину.

— Смотри! — выпалил он, указывая на север.

Взглянув в том направлении, я поначалу не увидел ничего, кроме ослепительно сверкающих льдов. Однако постепенно мои глаза различили на горизонте какое-то черное пятнышко. Прежде чем я успел высказаться по этому поводу, Лэнтин повернул машину и выжал из нее полную мощность — на предельной скорости мы устремились на север, к далекой крапинке.

По мере нашего приближения, пятно превращалось в широкую полосу, а ее цвет из черного становился зеленым. Когда мы подлетели ближе, то выяснилось, что лед впереди обрывается, и дальше идут зеленые поля, холмы и долины. Тут и там виднелись рощицы низкорослых, скрюченных деревьев.

Мы летели дальше — все так же на север, — пока оставшиеся позади ледяные поля не скрылись из виду. Пробирающий до костей холод, который мы ощущали над ледником, уступил место летнему теплу. Первые карликовые деревья сменились могучими лесными великанами — хотя по большей части край под нами представлял собой открытые поля и поросшие зеленью холмы.

— Ничего не понимаю, — сказал я Лэнтину. — Где это видано, чтобы жаркая, субтропическая страна, вроде этой, располагалась дальше к северу, чем поля глетчерных льдов?

— Да, это странно, — согласился доктор. — Но, между прочим, вполне объяснимо. Помнишь того исследователя, который где-то на Аляске отыскал жаркую низину? Она в буквальном смысле отапливалась паром. Каким-то образом внутренний огонь планеты поднялся почти к самой поверхности, и его жар, воздействуя на ручьи и реки, превратил ту низину в огромный, заполненный паром котел с почти тропическим климатом. Вероятно, то же самое произошло и здесь. Недра Земли сместились и выдавили наверх часть внутреннего расплавленного ядра, жар которого противодействовал леднику и не дал ему захватить эту часть страны. Под поверхностью Земли творятся удивительные вещи, Уилер.

— Наверное, ты прав, — произнес я. — Однако здесь нет никакой жизни, Лэнтин. Нет никаких… — Я внезапно умолк и через обращенный на запад иллюминатор уставился наружу. Западный край небосвода ярко пылал, знаменуя приближение заката, и там, вдалеке стоял город. Темный силуэт на фоне разгорающегося заката.

Город этот, насколько мы могли видеть из времямобиля, был просто волшебен. Угловатый, ступенчатый абрис зданий четко проступал в сияющих лучах вечернего солнца и напоминал очертаниями Нью-Йорк, каким он видится на горизонте в тот же самый закатный час. Все постройки имели прямоугольную форму и внушительный внешний вид. В центре города, намного превосходя высотой остальные здания, стояло могучее сооружение. Его прямые, перпендикулярные стороны и плоская крыша нависали над всеми прочими постройками — это было хмурое, безжалостное господство.

Рядом раздался судорожный вздох, и, оглянувшись, я увидел, что Лэнтин тоже всматривается в контуры далекого города. Он остановил машину, и мы вместе уставились на мегаполис будущего.

— Нужно лететь туда, — быстро проговорил я. — Понаблюдаем издалека, узнаем о городе все, что сможем. Как думаешь, это логово Рейдера?

— Возможно, — произнес Лэнтин. — Однако следует проявить осторожность, Уилер. Не стоит соваться туда вслепую, ведь мы не знаем, что за народ там обитает. К тому же нам нельзя рисковать машиной. Для нас недопустимо, чтобы ее уничтожили или украли, поскольку она — наше единственное средство вернуться в родное время. Разумнее всего было бы спрятать машину на некотором удалении от города, а затем приблизиться к нему пешком. И, прежде чем соваться туда, нам нужно как следует разведать обстановку.