Доктор Мажио долго стоял, склонившись над телом бывшего министра. В тени, поверх луча моего фонарика, он был похож на колдуна, изгоняющего смерть. Я не решался прервать этот ритуал, но меня беспокоило, как бы Смиты не проснулись в своем башенном номере, и я все-таки заговорил, нарушив его раздумья:
— Самоубийство есть самоубийство, ничего другого они не докажут.
— Они смогут доказать все, что угодно, — ответил доктор Мажио. — Не обольщайтесь на этот счет. — Он стал опоражнивать левый карман министра, оказавшийся сверху. — Этот человек был лучше многих из них, — сказал он и, точно банковский клерк, проверяющий, нет ли в пачке фальшивых банкнотов, стал внимательно разглядывать каждую бумажку, близко поднося ее к глазам, к толстым выпуклым стеклам очков, которые служили ему только для чтения. — Мы с ним проходили вместе курс анатомии в Париже. Но в те дни даже Папа Док был вполне порядочным человеком. Я помню Дювалье во время эпидемии тифа в двадцатых годах…
— Что вы отыскиваете?
— Смотрю, нет ли тут чего-нибудь, что может связать его с вами. Этому острову очень кстати католическая молитва: «Дьявол, аки лев рыкающий, иский, кого поглотити ему».
— Вас он еще не поглотил.
— Дайте срок. — Записную книжку министра он спрятал к себе в карман. — Сейчас нам некогда этим заниматься. — Потом перевернул тело навзничь. Сдвинуть его было трудно даже доктору Мажио. — Я рад, что ваша матушка умерла вовремя. На ее долю и так много всего пришлось. Одного Гитлера хватит на человеческую жизнь. — Мы говорили шепотом, чтобы не разбудить Смитов. — Кроличья лапка, — сказал он. — Приносит счастье. — И сунул ее обратно. — А дальше что-то тяжелое. — Он держал в руке мое медное пресс-папье в виде гробика с буквами «R.I.P.». — Вот не знал, что у него было чувство юмора.
— Это моя вещь. Он, наверно, взял ее у меня в кабинете.
— Поставьте ее на то же место.
— Послать Жозефа за полицией?
— Нет, нет. Здесь тело нельзя оставлять.
— Это самоубийство. Не могут же они взвалить вину на меня.
— Ваша вина будет в том, что он прятался у вас в доме.
— Но почему у меня? Я его не знал. Встретился с ним как-то на одном приеме, вот и все.
— Посольства строго охраняются. Он, видимо, поверил вашей английской пословице: «Дом англичанина — его крепость». Надежд на спасение у него было так мало, что он цеплялся за афоризмы.
— Первый мой вечер дома — и такая чертовщина!
— Да, действительно. Еще Чехов писал: «Самоубийство явление нежелательное».
Доктор Мажио выпрямился и посмотрел на мертвое тело. У людей черной расы сильно развито чутье, диктующее им, как себя вести подобающе случаю, — образование, полученное на Западе, не вытравляет в них этого чутья, а лишь меняет форму его проявления. Прадед доктора Мажио, вероятно, стенал бы в каком-нибудь бараке для рабов, взывая к безучастным звездам, доктор Мажио произнес краткое, тщательно сформулированное слово над покойником.
— Как бы ни был велик страх человека перед жизнью, — сказал доктор Мажио, — самоубийство остается мужественным актом — актом ясного математического ума. Самоубийца исходит из теории вероятности: столько-то шансов против одного-единственного, что жить будет горше, чем умереть. Его математическая интуиция была острее инстинкта самосохранения. Но вы только представьте себе, с какой силой этот инстинкт требует, чтобы ему вняли в последнюю минуту, какими он оперирует доводами, отнюдь не научными.
— Мне думалось, что, будучи католиком, вы безоговорочно осуждаете…
— Я не практикующий католик, а вы к тому же переносите отчаяние в область теологическую. Вот в этом отчаянии никакой теологии не было. Ведь он, бедняга, нарушал правило. Ел мясо в постные дни. Инстинкт самосохранения этого человека не вооружился заповедью Божией в качестве довода, оправдывающего бездействие. — Он сказал: — Сойдите вниз и возьмите его за ноги. Тело надо убрать отсюда.
Лекция кончилась, заупокойное слово было произнесено.
С каким облегчением чувствовал я себя в больших, квадратных руках доктора Мажио. Точно пациент, безропотно подчиняющийся строгому режиму, необходимому, чтобы выздороветь. Мы вытащили министра социального благосостояния из бассейна и понесли его к подъездной аллее, где с потушенными фарами стояла машина доктора Мажио.
— Когда вернетесь, — сказал доктор Мажио, — пустите воду и смойте кровь.
— Пустить-то пущу, а вот пойдет ли она…
Мы привалили его к спинке заднего сиденья. В детективных романах трупу с такой легкостью придают видимость пьяного, а этот мертвец был бесспорно мертв — кровь уже не текла, но, чтобы увидеть страшную рану на шее, стоило только заглянуть в машину. К счастью, по ночам никто не решался выезжать на шоссе; в эти часы работали одни лишь зомби, восставшие из могил, да тонтон-макуты. Что касается тонтонов, то они, безусловно, дома не сидели: еще не доехав до конца подъездной аллеи, мы услышали их машину — чья другая могла появиться в такое позднее время? Мы погасили фары и стали ждать. Машина медленно поднималась вверх от столицы, нам были слышны пререкания тех, кто сидел в ней, перекрывающие фырканье мотора, который работал на третьей скорости. У меня создалось впечатление, что машина дряхлая и ей не одолеть длинного подъема к Петьонвилю. Что мы будем делать, если она испустит дух у въезда в «Трианон»? Тонтон-макуты, конечно, явятся в отель за подмогой и за даровой выпивкой, несмотря на поздний час. Нам показалось, что мы ждали бог знает сколько времени, прежде чем машина миновала въезд к отелю и затихла вдали.
Я спросил доктора Мажио:
— Куда мы его денем?
— Далеко отъехать не удастся ни вверх, ни вниз, — ответил он. — Всюду заставы. Это шоссе идет к северу, и караульные на нем не спят, боятся проверки. Тонтоны затем, должно быть, и ездят. Если машина у них не застопорит, они проверят полицейский пост у Кенскоффа.
— Вам только что надо было проехать заставу по пути ко мне. Как же вы объяснили?
— Сказал, что тут одна женщина не оправилась после родов. Если мне повезет, караульный не станет об этом докладывать. Случай слишком заурядный.
— А если доложит?
— Скажу, что не нашел хижины.
Мы выехали на главную магистраль. Доктор Мажио снова включил фары.
— Если нас кто-нибудь увидит, — сказал он, — подумают, мы тонтоны.
Наш маршрут сильно ограничивали заставы, одна вверх по шоссе, другая — вниз. Мы сделали ярдов двести кверху — так будет ясно, что Филипо миновал «Трианон», что он не туда пробирался, — свернули во второй проулок налево, где стояли небольшие дома с заброшенными садиками. В прежние времена здесь селились люди тщеславные, но не слишком преуспевающие, они были на пути к Петьонвилю, но туда так и не добрались: адвокат, бравшийся за мелкие дела, неудачливый астролог, врач, предпочитавший пациентам бутылку рома. Доктор Мажио знал точно, кто из них живет в своем доме, а кто убежал от поборов, которые тонтон-макуты взимали по ночам на строительство нового города — Дювальевиля. Я сам пожертвовал на него сто гурдов. Мне же все эти дома и садики казались одинаково нежилыми и запущенными.
— Вот сюда, — решил доктор Мажио.
Он проехал несколько ярдов в сторону от шоссе. Мы не могли потушить фары, руки у нас были заняты, некому было держать фонарик. Фары осветили поломанную вывеску, на которой осталось только: «…пон. Ваше будущее вам откроет…»
— Значит, его уже нет, — сказал я.
— Он умер.
— Естественной смертью?
— Насильственные смерти считаются здесь естественными. Его убила обстановка.
Мы вытащили тело доктора Филипо из машины и поволокли его к разросшемуся кусту бугенвиллеи, чтобы не было видно с дороги. Доктор Мажио обмотал правую руку носовым платком и вынул из кармана покойника маленький кухонный нож, которым режут мясо на бифштексы. Возле бассейна глаза его оказались зорче моих. Он положил нож в нескольких дюймах от левой руки министра. Он сказал:
— Доктор Филипо был левша.
— Вам известно решительно все.
— Вы забыли, что мы с ним вместе изучали анатомию. Непременно купите другой такой же нож.
— У него семья?
— Жена и сын шести лет. Он, верно, думал спасти их своим самоубийством.
Мы сели в машину и задним ходом выехали на шоссе. У поворота к отелю я вылез.
— Теперь все зависит от прислуги, — сказал я.
— Они побоятся говорить, — сказал доктор Мажио. — Свидетели у нас могут пострадать не меньше обвиняемых.
Мистер и миссис Смит спустились к завтраку на веранду. Мне чуть ли не впервые пришлось увидеть его без пледа, переброшенного через руку. Они хорошо выспались и с аппетитом ели грейпфруты, гренки и джем. Я опасался, как бы им не вздумалось потребовать какой-нибудь диковинный напиток с названием, изобретенным рекламной фирмой, но они примирились с кофе и даже похвалили его.
— За всю ночь я проснулся только раз, — сказал мистер Смит, — и мне послышались чьи-то голоса. Может быть, мистер Джонс приехал?
— Нет.
— Странно. Последнее, что он мне сказал на таможне, было: «Вечером увидимся у мистера Брауна».
— Его, наверное, умыкнули в другой отель.
— Я думала искупаться перед завтраком, — сказала миссис Смит, — но Жозеф чистил бассейн. Он у вас, как видно, на все руки.
— Да. Жозефу цены нет. Но к ленчу он, безусловно, управится.
— А что с нищим? — спросил мистер Смит.
— Он ушел еще до рассвета.
— Надеюсь, не на пустой желудок? — Он улыбнулся мне, как бы говоря: «Я, конечно, шучу. Я знаю, что вы человек добрый».
— Жозеф, безусловно, позаботился об этом.
Мистер Смит взял еще один гренок. Он сказал:
— Мы с женой решили поехать утром в посольство и расписаться там в книге для посетителей.
— Вполне разумное решение.
— По-моему, этого требует вежливость. А потом я, пожалуй, вручу рекомендательное письмо министру социального благосостояния.
— На вашем месте я бы сначала справился в посольстве, не произошло ли каких-нибудь перемен за последнее время. Если, конечно, письмо адресовано определенному лицу.
— Да. Некоему доктору Филипо.
— Тогда обязательно надо справиться. Перемены здесь происходят быстро.
— Но в таком случае меня, вероятно, примет тот, кто заменил его на этом посту? Цель, с которой я сюда приехал, должна заинтересовать министра, ведающего и здравоохранением.
— Вы мне еще не говорили, какова…
— Я приехал сюда в качестве представителя, — сказал мистер Смит.
— Американских вегетарианцев, — добавила миссис Смит. — Истинных вегетарианцев.
— А разве есть мнимые вегетарианцы?
— Конечно. Попадаются и такие, кто ест яйца с зародышами.
— Еретики и отступники вносили раскол во все великие движения, — грустно проговорил мистер Смит, — которые когда-нибудь знала история человечества.
— А что вегетарианцы намерены предпринять здесь?
— Помимо распространения бесплатной литературы — конечно, в переводе на французский, — мы хотим открыть в самом сердце столицы вегетарианский центр.
— Сердце столицы — трущобный район.
— Тогда в другом, более подходящем месте. Нам хотелось бы, чтобы президент и кто-нибудь из министров присутствовали на торжественном открытии и отведали нашу первую вегетарианскую трапезу. Пусть подадут пример народу.
— Но президент боится покидать дворец.
Мистер Смит вежливо посмеялся над тем, что он счел весьма красочным преувеличением с моей стороны. Миссис Смит сказала:
— Ну, от мистера Брауна поддержки ждать не приходится. Это не наш человек.
— Полно, полно, голубчик. Мистер Браун просто шутит. Я, пожалуй, позвоню в посольство сразу после завтрака.
— Телефон не работает. Но можно послать Жозефа с запиской.
— Нет, тогда мы возьмем такси. Если вы нам его достанете.
— Я пошлю Жозефа.
— А он у вас действительно на все руки, — резко проговорила миссис Смит, точно имея дело с южным плантатором.
Я увидел Крошку Пьера, поднимавшегося к отелю, и отошел от них.
— О мистер Браун! — крикнул Крошка Пьер. — С добрым, добрым утром! — Он помахал мне номером местной газеты. — Вот почитайте, что я о вас написал. Ну, как ваши гости? Надеюсь, хорошо спали? — Он взбежал по ступенькам, отвесил поклон столику, за которым сидели Смиты, и полной грудью вдохнул сладостный, благоуханный воздух Порт-о-Пренса, точно был не местный житель. — Какой вид! — сказал он. — Деревья, цветы, залив, дворец. — И хихикнул: — «Вдали все кажется прекрасней». Мистер Уильям Вордсворт {36}.
Я был уверен, что Крошка Пьер явился сюда не ради прекрасных видов, да и для дарового стакана рома было рановато. По всей вероятности, ему хотелось получить какие-то сведения, а может, наоборот, самому что-то сообщить. Его веселость вовсе не означала, что новости будут хорошие. Крошка Пьер всегда был в прекрасном настроении. Он словно кинул монету, чтобы решить жребием, какую из двух единственно возможных в Порт-о-Пренсе позиций ему занять — разумную или абсурдную, скорбеть или веселиться. Монета упала головой Папы Дока вниз, и Крошка Пьер веселился напропалую, весельем отчаяния.
— Дайте посмотреть, что вы там написали.
Я отыскал отдел светской хроники — он всегда помещался на четвертой полосе — и прочел, что среди прочих знатных пассажиров, прибывших вчера на «Медее», был достопочтенный мистер Смит, которого на президентских выборах 1948 года только небольшим количеством голосов победил мистер Трумэн. Ему сопутствует его элегантная и приветливая супруга, которая при более благоприятных обстоятельствах стала бы Первой леди Америки — украшением Белого дома. В числе многих других пассажиров был также пользующийся всеобщей любовью владелец интеллектуального центра Гаити, отеля «Трианон», который вернулся в Порт-о-Пренс из деловой поездки в Нью-Йорк… Вслед за тем я пробежал важнейшие новости на первой полосе. Министр просвещения излагал шестилетний план по борьбе с неграмотностью на севере Гаити — почему именно на севере? Подробности не сообщались. Может быть, он рассчитывал на хорошенький ураган? В 1951 году ураган Хэзел провел весьма успешную борьбу с неграмотностью во внутренних областях страны — количество жертв так и не было опубликовано. Далее следовало краткое сообщение о том, что границу с Доминиканской Республикой нарушил отряд мятежников, их оттеснили обратно, взяты в плен двое, имевшие при себе американское оружие. Если б президент не поссорился с американской миссией, оружие, вероятно, приписали бы чехам или кубинцам.
Я сказал:
— Ходят слухи о новом министре социального благосостояния.
— Нельзя верить слухам, — сказал Крошка Пьер.
— Мистер Смит приехал с рекомендательным письмом на имя доктора Филипо. Мне бы не хотелось, чтобы он попал впросак.
— Может, ему следует выждать несколько дней? Я слышал, что доктор Филипо сейчас в Кап-Аитьене — вообще на севере.
— Там, где идут бои?
— По-моему, никаких серьезных боев там нет.
— А что за человек доктор Филипо?
Меня разбирало любопытство: хотелось побольше узнать о том, кто, умерев в моем плавательном бассейне, стал мне чем-то вроде дальнего родственника.
— Человек, — ответил Крошка Пьер, — который страдает расстройством нервной системы.
Я сложил газету и вернул ее Крошке Пьеру.
— О приезде нашего друга Джонса вы даже не упоминаете?
— Ах да! Джонс. А, собственно, кто он такой, этот майор Джонс? — И мне стало ясно, что Крошка Пьер явился сюда не столько сообщить какие-нибудь сведения, сколько получить их.
— Наш попутчик. Больше я о нем ничего не знаю.
— Он ссылается на дружбу с мистером Смитом.
— Значит, так оно, вероятно, и есть.
Как бы ненамеренно Крошка Пьер повел меня по веранде, пока мы не завернули за угол, где чета Смитов не могла нас видеть. Белые манжеты далеко вылезали у него из обшлагов на черные руки.
— Если вы будете говорить со мной по душам, — сказал он, — может быть, я окажусь вам полезен чем-нибудь.
— По душам? О чем же?
— О майоре Джонсе.
— Да не называйте вы его майором. Это ему как-то не подходит.
— Вы считаете, что он…
— Я о нем ничего не знаю. Ровным счетом ничего.
— Он собирался остановиться в вашем отеле.
— Видимо, нашел себе пристанище в другом месте.
— Да. В полиции.
— Как так?
— У него, кажется, обнаружили что-то недозволенное в багаже. Не знаю, что именно.
— В британском посольстве это известно?
— Нет. Но вряд ли они смогут чем-нибудь помочь. Такие дела должны идти своим путем. Пока что ничего плохого с ним не сотворили.
— Как же быть? Посоветуйте, Крошка Пьер.
— Это, вероятно, просто недоразумение, но тут возникает вопрос престижа. Начальник полиции человек с гонором. Если бы мистер Смит поговорил с доктором Филипо, доктор Филипо мог бы поговорить с министром внутренних дел. Тогда для майора Джонса все ограничилось бы штрафом за чисто формальную провинность…
— В чем же она заключается, его провинность?
— Такой вопрос тоже носит чисто формальный характер, — сказал Крошка Пьер.
— Но вы сами говорили, что доктор Филипо где-то на севере.
— Правильно. Тогда, может быть, мистеру Смиту лучше обратиться к министру иностранных дел. — Он горделиво взмахнул газетой. — Министру будет известно, какая важная персона мистер Смит, потому что он, несомненно, уже прочитал мою статью.
— Я сейчас же поеду к нашему поверенному в делах.
— Вот это неправильный ход, — сказал Крошка Пьер. — Польстить самолюбию начальника полиции гораздо проще, чем ублажать национальную гордость. Гаитянские власти не принимают протестов иностранных граждан.
Почти такой же совет я получил в тот же день от британского поверенного в делах. Это был человек высокого роста, со впалой грудью и с болезненным выражением лица, чем-то напомнивший мне в первую нашу встречу Роберта Льюиса Стивенсона {37}. В словах поверенного слышались и нерешительные нотки, и примиренность с крушением, и юмор — сокрушили его условия жизни в столице, а не посягательства туберкулеза. Ему были не чужды мужество и юмор человека, потерпевшего крах. Так, например, он всегда держал в кармане темные очки и надевал их при встречах с тонтон-макутами, которые носили темные окуляры в обязательном порядке, для устрашения. Он собирал литературу по флоре островов Карибского моря, но все самое ценное отослал в Англию, равно как и своих детей, ибо в доме всегда мог вспыхнуть пожар — для этого было достаточно канистры с керосином.
Не перебивая меня, поверенный терпеливо выслушал мой рассказ о злоключениях Джонса и советах Крошки Пьера. Мне казалось, он нисколько не удивился бы, если бы я поведал ему и о министре социального благосостояния, покончившем с собой у меня в плавательном бассейне, и о том, как мы избавились от трупа, и втайне был бы благодарен мне, что его не поставили в известность об этом. Когда я кончил, он сказал:
— Я получил телеграмму из Лондона относительно Джонса.
— Капитана «Медеи» тоже запрашивали из их пароходства в Филадельфии. Но в той телеграмме ничего особенного не было.
— Меня, так сказать, предостерегают. Не советуют особенно идти ему навстречу. Я подозреваю, что в каком-то консульстве кто-то получил из-за него нахлобучку.
— Тем не менее британский подданный в тюрьме…
— Да, согласен, это уж слишком. Но все-таки не следует забывать, — правда? — что веские причины для ареста могли быть даже у этих мерзавцев. Я буду действовать осторожно, как мне советуют в телеграмме. Начнем с официального запроса. — Он протянул руку над столом и рассмеялся. — Никак не отвыкну от привычки браться за телефонную трубку.
Наш поверенный был идеальный зритель — зритель, о котором, вероятно, хоть изредка мечтает каждый актер, — умный, внимательный, умеющий смеяться и в меру наделенный критическим чутьем. Он постиг эту науку, повидав столько посредственных пьес, когда в хорошем, а когда и в плохом исполнении. Мне почему-то вспомнились слова моей матери, сказанные ею в последнюю нашу встречу: «Какую же роль ты сейчас играешь?» И я, кажется, действительно играл сейчас роль — роль англичанина, озабоченного судьбой своего соотечественника, роль солидного бизнесмена, который ясно сознает свой долг и обращается за советом к представителю своей монархии. На время я забыл о переплетении ног в машине марки «пежо». Наш поверенный безусловно осудил бы то, что я наставил рога члену дипломатического корпуса. Этот сюжет был слишком близок к фарсу.
Он сказал:
— Вряд ли мои запросы дадут какой-нибудь результат. Министр внутренних дел ответит, что дело находится в руках полиции. Может быть, даже прочтет мне лекцию о разграничении функций судебной и исполнительной власти. Я не рассказывал вам о нашем поваре? Это случилось в ваше отсутствие. Я пригласил к обеду своих коллег, а мой повар вдруг исчез. Ничего не купил, ничего не приготовил. Его схватили на улице, когда он шел на рынок. Моей жене пришлось открыть консервные банки, которыми мы запаслись на всякий случай. Суфле из консервированного лосося не понравилось вашему синьору Пинеда. (Почему он сказал «ваш сеньор Пинеда»?) Потом я узнал, что повар мой сидит в полицейском участке. Освободили его только на следующий день, но это было уже поздно. Ему учинили там допрос, кто у меня бывает. Я, разумеется, заявил протест министру внутренних дел. Сказал, что меня следовало предупредить об этом и я сам отпустил бы его в полицию в удобное для нас время. Министр ответил мне просто-напросто, что мой повар гаитянин, а с гаитянами он вправе делать все что угодно.
— Но Джонс — англичанин.
— Предположим. Однако сейчас не прежние времена, вряд ли наше правительство пошлет сюда фрегат. Я готов сделать все, от меня зависящее, но, по-моему, Крошка Пьер дал вам разумный совет. Попробуйте сначала другие пути. Если они ни к чему не приведут, я, конечно, заявлю протест — завтра утром. Что-то мне кажется, не первая это каталажка, в которой пришлось побывать Джонсу. Тут важно не перестараться.
И я почувствовал в себе какое-то сходство с актером в роли короля в «Мышеловке», которого Гамлет предостерегал от переигрывания {38}.
Когда я вернулся в отель, плавательный бассейн был полон, садовник, прикидываясь сильно занятым, сгребал граблями несколько листиков с поверхности воды, из кухни доносился голос повара — все было почти как раньше. У меня даже были гости, ибо в бассейне, увертываясь от граблей, плавал мистер Смит в темно-серых нейлоновых трусиках, которые так пузырились в воде, что зад у него был похож на круп доисторического животного. Плавал он брассом, не спеша, и ритмически покряхтывал, делая выдох. При виде меня мистер Смит стал на дно бассейна, теперь он был похож на какое-то мифологическое существо. Всю грудь его покрывали длинные космы седых волос.
Я сел около бассейна и крикнул Жозефу, чтобы он принес ромового пунша и кока-колу. Мне сделалось не по себе, когда мистер Смит зашагал к лесенке через глубокий сектор — он шел так близко от того места, где умер министр социального благосостояния. Я вспомнил Холируд в Шотландии и несмываемые пятна крови, пролитой Риччо {39}. Мистер Смит отряхнулся и сел рядом со мной. На балконе номера Джона Барримора появилась миссис Смит и крикнула ему:
— Вытрись, голубчик, не то простудишься!
— Солнце быстро меня обсушит, голубчик! — крикнул в ответ мистер Смит.
— Накинь полотенце на плечи, не то спалишься.
Мистер Смит повиновался ей. Я сказал:
— Мистер Джонс арестован полицией.
— Бог мой! Быть того не может! Что он такого сделал?
— Может быть, и ничего не сделал — это не обязательно.
— С адвокатом он виделся?
— Здесь это невозможно. Полиция не разрешает.
Мистер Смит обратил на меня непреклонный взгляд.
— Полиция всюду одинакова. Такие вещи часто случаются и у нас, — сказал он, — на Юге. Негров бросают в тюрьму, отказывают в защитниках. Разумеется, от этого не легче.
— Я был в посольстве. Там сомневаются, что смогут помочь.
— Возмутительно! — сказал мистер Смит. Это относилось скорее к позиции посольства, чем к обстоятельствам ареста Джонса.
— Крошка Пьер считает, что в данный момент лучше всего вмешаться в эту историю вам, — может быть, повидать министра иностранных дел.
— Я постараюсь помочь мистеру Джонсу, чем только могу. Тут, очевидно, произошла ошибка. Но почему этот журналист думает, что со мной посчитаются?
— Вы были кандидатом на президентский пост, — сказал я, и тут Жозеф подошел с подносом.
— Я постараюсь помочь, — повторил мистер Смит, сосредоточенно глядя в свой стакан с кока-колой. — Мне мистер Джонс очень понравился. Никак себя не заставлю называть его майором — в конце концов хорошие люди попадаются и в армии. Типичный англичанин — из лучших представителей этой нации. Произошла какая-то нелепая ошибка.
— Мне бы не хотелось, чтобы у вас были осложнения с властями.
— Меня не запугать осложнениями, — сказал мистер Смит, — ни с какими властями.
Приемная министра иностранных дел помещалась в одном из выставочных павильонов недалеко от порта и статуи Колумба. Мы миновали музыкальный фонтан, уже давно не играющий, и городской парк с лозунгом Бурбонов: «Je suis le drapeau Haitien. Uni et Indivisible. François Duvalier», подошли наконец к длинному современному зданию из бетона и стекла и поднялись по широкой лестнице в большой холл с фресками гаитянских художников, уставленный мягкими, удобными креслами. Здание это имело столь же отдаленное отношение к нищим на площади у почтамта и к трущобным кварталам, сколь и дворец Кристофа «Сан-Суси», но развалины его будут выглядеть гораздо менее живописно, когда серебряная пуля наконец-то найдет свою цель.
В холле было человек пятнадцать — все буржуа, толстые и преуспевающие на вид. Женщины в нарядных туалетах цвета электрик и ядовито-зеленых тонов оживленно беседовали друг с другом, точно за чашкой утреннего кофе, и оглядывали с ног до головы каждого вновь входящего. Воздух этого помещения, пронизанный неторопливым перестуком пишущих машинок, сообщал достоинство даже тем, кто являлся сюда в качестве просителей. Минут через десять после нашего прихода мимо нас с твердой уверенностью в силе дипломатических привилегий тяжелой поступью проследовал сеньор Пинеда. С сигарой во рту, не глядя по сторонам, он без спросу прошел в дверь, ведущую на один из внутренних балконов.
— Там кабинет министра, — пояснил я. — Южноамериканские послы все еще персона грата. Сеньор Пинеда в особенности. У него в посольстве нет политических беженцев. Во всяком случае, пока еще нет.
Мы ждали уже сорок пять минут, но мистер Смит не проявлял нетерпения.
— Тут, видимо, дело поставлено правильно, — сказал он только, когда после коротких переговоров с чиновником количество просителей сократилось на два человека. — Министров надо оберегать.
Наконец в холле опять появился Пинеда, по-прежнему с сигарой, но уже новой. Этикетка с нее не была сорвана, он никогда не срывал этикеток, потому что на них красовалась его монограмма. На сей раз я удостоился поклона — на секунду мне даже показалось, что он остановится и заговорит. Этот поклон, видимо, не прошел незамеченным для молодого человека, который сопровождал его до лестницы, так как, вернувшись, он вежливо спросил нас, что нам угодно.
— Пройти к министру, — сказал я.
— Министр сейчас очень занят. У него совещание с иностранными послами. Надо многое обсудить. Дело в том, что завтра он вылетает на сессию ООН.
— Тогда мистера Смита следует принять немедленно.
— Мистера Смита?
— Вы не читали сегодняшней газеты?
— Мы так заняты.
— Мистер Смит приехал вчера. Он кандидат в президенты.
— Кандидат в президенты? — недоверчиво переспросил молодой человек. — Здесь, на Гаити?
— Он приехал сюда по делам, но обсуждать их будет с вашим президентом. Сейчас ему хотелось бы повидать министра до его отъезда в Нью-Йорк.
— Будьте добры подождать минутку. — Молодой человек прошел в одну из комнат внутреннего двора и тут же выскочил обратно с газетой в руках. Он постучал в дверь министерского кабинета и вошел туда.
— Мистер Браун, вы же знаете, что я уже не кандидат в президенты. Это быта демонстрация нашей идеи, сделанная раз и навсегда.
— Тут вам не надо вдаваться в такие подробности, мистер Смит. И как-никак вы принадлежите истории. — Глядя в его честные светло-голубые глаза, я почувствовал, что, пожалуй, слишком далеко зашел. И добавил: — Ваша идея пребудет… — но не мог уточнить, где именно. — Она принадлежит настоящему в такой же мере, как и прошлому.
Молодой человек уже стоял около нас — номера газеты при нем не было.
— Будьте добры пройти со мной.
Министр чрезвычайно любезно сверкнул навстречу нам зубами. Я заметил, что газета лежит у него на краю стола. Ладонь, протянутая нам, была большая, квадратная, розовая и влажная. Он сказал на превосходном английском языке, что с большим интересом прочитал о приезде мистера Смита и что уже не надеялся иметь честь, так как завтра вылетает в Нью-Йорк… Из американского посольства не поступало никаких сообщений, иначе он, конечно, нашел бы время…
— Поскольку президент Соединенных Штатов, — сказал я, — счел нужным отозвать своего посла, мистер Смит решил нанести вам неофициальный визит.
Министр сказал, что ему это понятно. И добавил, обратившись к мистеру Смиту:
— Насколько мне известно, вы должны быть у президента?
— Мистер Смит еще не просил принять его. Ему хотелось повидаться сначала с вами — прежде чем вы отбудете в Нью-Йорк.
— Я должен заявить протест в Организацию Объединенных Наций, — горделиво пояснил министр. — Не хотите ли сигару? — Мистер Смит взял одну. Я заметил, что этикетка у него была с монограммой сеньора Пинеды.
— Протест? — переспросил мистер Смит.
— Нарушения границы со стороны Доминиканской Республики. Америка снабжает мятежников оружием. У нас есть доказательства.
— Какие доказательства?
— У двоих пленных обнаружены револьверы производства Соединенных Штатов.
— К сожалению, их продают повсюду.
— Мне обещала поддержку Гана. И надеюсь, что другие афро-азиатские государства…
— Мистер Смит пришел сюда совсем по другому вопросу, — перебил я их беседу. — Его большой друг, который приехал вместе с ним, арестован вчера полицией.
— Американец?
— Англичанин, по фамилии Джонс.
— А британское посольство посылало запрос? Это, собственно, касается министра внутренних дел.
— Но достаточно одного слова вашего превосходительства…
— Я не вправе вмешиваться в дела других ведомств. Весьма сожалею. Мистер Смит поймет меня.
Мистер Смит вторгся в наш диалог с бесцеремонностью, которой я и не подозревал в нем:
— Но вы же можете выяснить, в чем состоит обвинение.
— Обвинение?
— Обвинение.
— Ах, обвинение!
— Вот именно, — сказал мистер Смит. — Обвинение.
— Но обвинения может и не быть. Вы предвосхищаете события в их худшем варианте.
— Так зачем держать его в тюрьме?
— Мне об этом деле ничего не известно. Вероятно, надо что-то выяснить.
— Тогда его следует вызвать в суд и выпустить под залог. Я готов внести любую сумму в пределах разумного.
— Залог? — переспросил министр. — Залог? — Он повел сигарой в мою сторону, взывая о помощи. — А что такое залог?
— Это своего рода взнос государству на тот случай, если обвиняемый не явится в суд к назначенному сроку. Сумма залога может быть довольно значительная, — добавил я для соблазна.
— Надеюсь, вы знаете, что такое «Хабеас корпус» {40}, — сказал мистер Смит.
— Да, да. Конечно. Но я основательно подзабыл латынь. Вергилий, Гомер {41}. Некогда заниматься, вот беда!
Я сказал мистеру Смиту:
— Считается, что в основе здешнего судопроизводства лежит Наполеоновский кодекс.
— Наполеоновский кодекс? {42}
— Англосаксонский свод законов несколько отличается от него. В частности, правом «Хабеас корпус».
— Но человеку все-таки должны предъявить какое-то обвинение!
— Да. И предъявят — со временем. — Я быстро заговорил с министром по-французски. Мистер Смит французский знал слабо, несмотря на то, что миссис Смит дошла уже до четвертого урока по самоучителю Гюго. Я сказал: — Не произошло бы политической ошибки. Кандидат в президенты большой друг этого Джонса. Вам не следовало бы восстанавливать его против себя — накануне вашего прибытия в Нью-Йорк. Вы знаете, как в демократических странах считаются с оппозицией. Если это дело не слишком серьезное, я бы посоветовал вам разрешить мистеру Смиту свидание с его другом. В противном случае он, безусловно, подумает, что этого Джонса… может быть… ну, что с ним плохо обращались.
— Мистер Смит говорит по-французски?
— Нет.
— Видите ли, в чем дело: полиция иной раз превышает свои полномочия. Мне бы не хотелось, чтобы мистер Смит вынес неблагоприятное впечатление о ее методах.
— Может быть, вы прежде всего пошлете туда врача — человека доверенного, чтобы он… привел там все в порядок?
— Скрывать нам, конечно, нечего. Но арестованные иной раз плохо себя ведут. Я уверен, что даже в нашей стране…
— Значит, мы можем на вас положиться, вы поговорите со своим коллегой? И еще я бы посоветовал, чтобы мистер Смит оставил у вас небольшую сумму — конечно, в долларах, а не в гурдах — в виде компенсации за повреждения, которые мистер Джонс мог нанести полицейскому.
— Я постараюсь помочь. Если этим делом не заинтересуется наш президент. Тогда мы все окажемся бессильны.
— Понимаю.
Над головой у него висел портрет Папы Дока — портрет Барона Субботы. Облаченный в черный кладбищенский фрак, он посматривал на нас сквозь толстые стекла очков своими близорукими, ничего не выражающими глазами. Ходили слухи, будто иной раз Папа Док лично наблюдает, как жертвы тонтонов умирают медленной смертью. Взгляд, вероятно, оставался таким же. Надо полагать, что смерть интересовала его с медицинской точки зрения.
— Дайте двести долларов, — сказал я мистеру Смиту. Он вынул из бумажника два банкнота по сто долларов. Я увидел, что в другом отделении бумажника у него хранилась фотография жены, закутанной в плед. Я положил деньги министру на стол, мне показалось, что он бросил на них пренебрежительный взгляд, но, по-моему, мистер Джонс большего и не стоил. В дверях я оглянулся и спросил: — А доктор Филипо сейчас в городе? Мне надо бы поговорить с ним относительно канализации у меня в отеле. Хочу проводить новую.
— Он, кажется, на юге, в Ле-Кей. Там проектируют строительство больницы.
Каких только проектов не замышляли на Гаити! Каждый проект всегда сулит деньги подрядчикам, пока он остается на бумаге.
— Значит, о дальнейшем вы нас известите?
— Конечно, конечно. Но я ничего не обещаю.
Теперь его голос звучал почти резко. Мне часто приходилось наблюдать такое следствие взятки (эти двести долларов были, разумеется, совсем другой коленкор). Взятка меняет отношения между людьми. Человек дающий в какой-то степени лишается своего превосходства, а принявший взятку смотрит на него сверху вниз, как женщина, за которую уже заплачено. Может быть, я совершил ошибку. Может быть, следовало повернуть дело так, чтобы мистер Смит оставался неясной угрозой. Шантажист всегда сохраняет за собой преимущество.
Однако министр сдержал слово: на следующий день нам разрешили свидание с арестованным.
Самым важным лицом в полицейском управлении оказался сержант — куда важнее секретаря министра, который сопровождал нас туда. Секретарь тщетно пытался поймать взгляд этой персоны, но ему пришлось выстоять в очереди у стойки вместе с другими просителями. Мистер Смит сел рядом со мной под фотографиями расстрелянных мятежников, все еще выгоравшими здесь на стене. Мистер Смит посмотрел на них и быстро отвел глаза в сторону. В небольшой комнате как раз напротив нашей скамьи сидел рослый негр в щегольском штатском костюме, ноги у него были задраны на стол, и он в упор смотрел на нас сквозь темные очки. Может быть, виной тому были мои нервы, но во всем его облике я чувствовал что-то отвратительно жестокое.
— Он нас запомнит, — с улыбкой сказал мистер Смит.
Негр понял, что речь шла о нем. Он нажал кнопку звонка на столе, и к нему вошел полицейский. Не переменив позы, не переставая смотреть на нас, негр спросил его о чем-то, полицейский тоже посмотрел в нашу сторону и ответил; глазенье продолжалось. Я отворачивался, но эти два круглых черных стекла неизменно притягивали к себе мой взгляд. Они были точно линзы бинокля, в который тонтон наблюдал повадки каких-то двух зверушек.
— Мерзкий тип, — опасливо проговорил я.
И вдруг заметил, что мистер Смит выдерживает его взгляд. Черные очки не позволяли уловить, сколько раз тонтон мигнул за это время, он мог и вовсе закрыть глаза и незаметно для нас дать им отдых, и все-таки победа в этом поединке осталась за неослабным взглядом голубых глаз мистера Смита. Тонтон встал и затворил дверь своей комнаты.
— Браво! — сказал я.
— Я тоже его запомню, — сказал мистер Смит.
— Он, видимо, страдает от излишков кислот.
— Это весьма возможно, мистер Браун.
Мы просидели так, наверно, больше получаса, прежде чем секретарь министра иностранных дел добился, чтобы его заметили. В странах с диктаторской властью министры приходят и уходят, в Порт-о-Пренсе удерживались на постах только шеф полиции, глава тонтон-макутов и начальник дворцового караула — только они одни могли обеспечить прочное положение своим подчиненным. Сержант полиции отправил секретаря министра восвояси, как мальчишку на побегушках, и мы пошли следом за капралом по длинному тюремному коридору, куда выходили двери камер и где пахло зверинцем.
Джонс сидел на ведре, опрокинутом вверх дном, около соломенного тюфяка. Лицо его перечеркивали ленточки пластыря, а правая рука была забинтована. В порядок его привели, по мере возможности, но кусок сырого мяса пошел бы на пользу его левому глазу. Двубортная жилетка с ржавым пятнышком подсохшей крови казалась здесь особенно неуместной.
— Ну, ну! — с веселой улыбкой приветствовал он нас. — Кого я вижу!
— Похоже, вы оказали сопротивление при аресте? — спросил я.
— Это их версия, — живо ответил он. — Сигарета есть?
Я дал ему сигарету.
— Без фильтра?
— С фильтром нет.
— Ну что ж, дареному коню… Я с утра почувствовал, что дела идут на лад. В полдень мне дали тарелку бобов, а потом меня стал обрабатывать врач.
— В чем вас обвиняют? — спросил мистер Смит.
— В чем обвиняют? — Это слово вызвало у него такое же недоумение, как и у министра.
— Что вы такое сделали, мистер Джонс? Что они вам говорят?
— Да у меня и возможности не было что-нибудь сделать. Я даже таможню не успел пройти.
— Но должен же быть какой-то повод для ареста? Может, вас приняли за кого-то другого?
— Пока что мне ничего вразумительного не сказали. — Он осторожно дотронулся до глаза. — Вид у меня, должно быть, аховый.
— И это вся ваша постель? — негодующе спросил мистер Смит.
— Мне приходилось спать и не в таких местечках.
— Где? Я не могу себе представить, чтобы…
Ответ Джонса прозвучал неопределенно и неубедительно:
— Да в войну, знаете ли… — Он добавил: — По-моему, вся беда в рекомендательном письме. Вы, правда, предупреждали меня, но я думал, вы преувеличиваете — как судовой казначей.
— От кого оно у вас?
— От одного человека, с которым я познакомился в Леопольдвиле.
— Что вы делали в Леопольдвиле?
— Да это было год назад. Я ведь много разъезжаю.
Я подумал, что пребывание в тюремной камере для него дело обыденное, все равно как в очередном аэропорту во время долгого перелета.
— Мы вызволим вас отсюда во что бы то ни стало, — сказал мистер Смит. — Мистер Браун говорил с вашим поверенным в посольстве. Мы были вместе у министра иностранных дел. Мы внесли за вас залог.
— Залог? — Джонс был куда большим реалистом, чем мистер Смит. — Знаете, чем вы действительно сможете мне посодействовать, если на то будет ваша воля? За мной, конечно, не пропадет. При выходе отсюда дайте сержанту двадцать долларов.
— Пожалуйста, — сказал мистер Смит. — Если вы считаете, что это поможет.
— Еще как поможет! А кроме того, мне надо уладить это дело с рекомендательным письмом. У вас найдется бумага и ручка?
Мистер Смит дал ему то и другое, и Джонс стал писать.
— А конверт есть?
— Конверта, к сожалению, нет.
— Тогда я изложу все несколько по-иному. — Он помедлил минутку, потом спросил меня: — Как по-французски фабрика?
— Usine.
— Иностранные языки мне никогда не давались, но по-французски я немного насобачился.
— В Леопольдвиле?
— Отдайте это сержанту и попросите доставить по назначению.
— А он умеет читать?
— Думаю, что умеет. — Джонс встал, возвращая мистеру Смиту авторучку, и вежливо проговорил, как бы отпуская нас: — Очень мило, друзья, что вы меня навестили.
— Вам предстоит еще одно свидание? — насмешливо спросил я.
— Откровенно говоря, бобы начинают оказывать свое действие. Мне предстоит свидание вот с этим ведром. Если бы вы не пожалели бумажки…
Мы собрали по карманам три старых конверта, оплаченный счет, листка два из записной книжки мистера Смита, а я добавил к этому почему-то не уничтоженное мною письмо от моего нью-йоркского агента, в котором тот высказывал сожаление, что в данный момент у него нет на примете клиентов, желающих приобрести отель в Порт-о-Пренсе.
— Какое мужество! — воскликнул мистер Смит, когда мы вышли в коридор. — Оно-то и помогло вашему народу пережить блицкриг. Нет! Я вызволю его отсюда, даже если придется идти ради этого к самому президенту.
Я взглянул на сложенный пополам листок, который держал в руке. Фамилия адресата показалась мне знакомой. Это был один из старших чинов тонтон-макутов. Я сказал:
— Не знаю, следует ли нам дальше впутываться в эту историю.
— Мы уже впутались, — горделиво проговорил мистер Смит, и я понял, что этот человек мыслит высокими категориями, чуждыми мне, такими, как Человечество, Справедливость, Право на счастье. Недаром же он выставлял свою кандидатуру на президентский пост.