1. I М.И. – А.Т. (с оказией) Москва —…

…Поздравляю тебя с Новым годом и желаю от всей души и со всею силою душевной, которая у меня сохранилась, успешного труда и еще раз труда.

Писать мне по правде не о чем. Перед праздниками почти не была дома (стояла в очередях, но что-то бестолково). Результаты были довольно скудные… даже твои папиросы пока не получила, хотя ходила на день иногда по два раза. Зато достала бутылку водки и бутылку мадеры. Водку отдала в счет долга, а мадеру мы пили под Новый год. Правда, это не была традиционная встреча, рюмки были подняты не в 12, а в 7 часов, но это обусловливалось возрастом моих дорогих гостей.

Прежде всего я их всех выкупала (несколько дней не было газа, и раньше сделать купанье не удалось). Затем, чистые и вымытые, они пришли в нашу утепленную комнату. Стол был уж накрыт. Здесь стояли: графин с мадерой, колбаса на тарелке, наш непременный винегрет, а также коробочка с остатками шоколадного набора и блюдечко с кедровыми орешками. Ну, начался пир…. Дети улеглись, а я взяла книгу… Так с «Племянником Рамо» (Дидро) я досидела до 12, послушала немного Калинина и легла…

В 12 часов раздался телефонный звонок – поздравили с Новым годом Маршаки. Исаковские вечером звали к себе, даже обещали проводить. Но я, как подумала, что буду там сидеть без тебя и особенно возвращаться без тебя, и какая тоска идти ночью одной, – поблагодарила и отказалась…

2. I Р.Т. <Смоленск> На Запольной

С утра не утихает вьюга – дикая, допетровская, как почему-то сказалось утром в поезде. Новый год справлен не хуже, не лучше, нет, все же, пожалуй, лучше, чем в прошлом году или 5 лет назад. Настроения, мысли все исключительно грустные, как будто я уже совсем стар и ничего не успел. Помолодеть, втянуться в работу – главная сейчас для меня задача. В работе, может быть, еще я воскресну.

–

3. I Р.Т.

День из самых тяжелых. Работа не дается, чтение не оживляет (Тургеневские повести), к вечеру перетерпелся, решил, что, может быть, Теркина до поры до времени мне не «рубать». Пусть хоть будет все в тетрадке, чтоб везде и всегда наготове. Может быть, вернее пописать мелкие вещи, лирику.

Сегодняшний набросок начала главы «Теркин на том свете».

18. I А.Т. – М.И. П/п 15205-К – Москва

…Я тебе послал бумаги писчей и письмо, если оказия не лопнула. Там я тебе писал, что по приезде из Москвы болел несколько дней гриппом. Я и до сих пор не окончательно здоров, но все же грипп позади. Сегодня-завтра еду в части. После того буду писать, пока возможно. Тимоша получил месячный отпуск… и уехал в Москву… Числа 20-го или 25-го ты ему позвони… Если ты получишь папиросы, то можешь с ним прислать. Буду весьма рад, т. к. уже московские запасы раскурил и раздарил давно. Так-таки ничего не слышно про Васю <Теркина>. А продолжать писать я как-то уже не мог. М.б., после поездки пойдет веселей. Настроение среднее. Жизнь обычная – читаю, переписываю стихи в тетрадку – готовлю исподволь новую книжечку «Фронтовой хроники»…

19. I Р.Т. <Смоленск> На Запольной

Поездка на Витебск. Телеграмма из ГлавПУРККА. Сборы в Москву. Тяжелое впечатление от бомбежек и пр. Вторая телеграмма, откладывающая вызов до 2.II. Не от того было грустно, что сорвалась поездка, поездка будет, но уже ясно, что это не из-за «того». Наверно, какое-нибудь совещание. Много зря потраченного времени. Терзаться поздно, не поздно, может быть, налечь на весла, как ни далеко уже отнесло лодку. Попробуем написать до отъезда главу о том свете…

–

23. I Р.Т.

Переписка стихов в книжку «Фронтовая хроника». В <стихотворении> «Какой-то немец…» выпали две строчки:

Может быть, и еще выпадет пара строф.

Хорошие мысли о переделке и развитии «Дома у дороги» – знамя?

Хорошее настроение. Может быть, не придется ехать в Москву, если здесь будет процесс.

26. I

Командировочное предписание:

Подполковнику Твардовскому А.Т.

С получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Москву по вызову ГлавПУРККА.

Срок командировки 11 дней: с 28 января 1944 г. по 7 февраля 1944 года. Основание: Телеграмма зам. нач. ГлавПУРККА генерал-майора Шикина. Зам. ответ. редактора Бубенков.

7. II

Отметка на командировочном предписании:

Срок пребывания в Москве продлен до 20 февраля.

Нач. отдела печати ГлавПУРККА полковник… (подпись неразборчива).

10. II Р.Т.

Москва. Пленум. Пустые дни. Попытки продолжить главу «Дед и баба».

Все за первый день: и ощущение потери стиха, и мысль о ненужности III ч[асти], под которую запрошен отпуск и с объявлением которой не остается даже того горделивого чувства, что было бы…

–

12. II Р.Т.

Туго, туго. Переход к сиденью в яме не дается.

26. II Р.Т.

Второй день отпуска.

Переписал в тетрадь вступление к III части, внес две-три, убрал две-три строфы.

Глава первая будет покамест без изменений.

Начало ее, уже отрубленное, будет для следующей главы:

8. III Р.Т.

Глава получается средненькая, только бы совсем не рассыпалась.

Оскретки.

–

–

–

–

Собрать бы записанные и не записанные на войне, подслушанные и слышанные анекдоты, диалоги, миниатюрные рассказики – это было бы то, что возможно покамест об этой войне.

8. III Р.Т.

К «Дому».

13. III Р.Т.

Глава <«Над Днепром»> требует развития наступательного мотива, так, чтобы оставление героем родного дома в стороне было как бы в порыве вперед, в радости наступления. Во всяком случае встречи и радость освобожденных людей должны его компенсировать. Что-то большее, чем родные места – родина, – ведет его. И вместе с тем – «прости».

Остатки, наброски.

Теркин и смерть – глава, которая, может быть, будет отнесена ко второй части, где говорится, что он «ранен тяжело». Русский раненый лежал. Теркин лежит на снегу, истекая кровью. Смерть присела в изголовье:

15. III Р.Т.

Вчера одним присестом набросал главу «Смерть и Теркин». Кажется, это рекордная выработка за все время писания этой книги. Глава помещается покамест что после «В наступлении» (II ч.), но, скорее всего, будет в этой третьей, может быть, будет заключительной. Сегодня задача – переписать ее набело, по возможности, обстругав. Затем – ближайшие дни отдать главе о родине Теркина, идущей в «Красноармейце» по порядку. С обработкой главы «Теркин и смерть» буду считать отпуск уже оправданным. Остальное будет, что успею еще, как премия. Может быть, успею тронуть и «Дом».

Сегодня опять вспомнил о еще довоенном замысле «Московского романа». Многое выступает в воображении уже как картина, конкретные ситуации. Главный герой (вроде Н. Дорошенкова, погибшего ныне) – немолодой студент, человек со стажем практической жизни за плечами, приехавший в Москву с жаждой науки, навыками самоученичества и провинциальным восприятием столицы («сгущенный мир»).

–

21. III Р.Т.

Одна из ближайших «философских» глав: «Кто воюет на войне».

22. III Р.Т.

Сейчас глава будет «Днепр и Сож» – белорусская сказка. Элемент поэтической настоящей народной сказки будет нов и хорош в книге.

Начало: так, мол, и так: где-то я читал или слышал сказку о Днепре и брате. – Сказка. – Днепр за нами, Сож за нами. А может быть, объявится некоторая символика.

–

«Смерть и Теркин» последний раз подпортил удлинением и украшением, в котором глава не нуждается. Освободить все дельное и живое от излишнего и надуманного и переписать в чистовую тетрадь впереди среди чистых листов – в запас. Скорее всего, пойдет во второй части.

–

Торопят варварски – в каждый номер главу и ограничивают совершенно хамски неуважительно – 3–4 номера, и слезай. Кто может знать, сколько? Задача – по возможности вытерпеть и выполнить все, а для «Знамени» вновь все перепахать и улучшить. Иначе – безвыходность. А окончательное окончание книги, может быть, еще отложится, т. е. теперь я уж могу считать, что книга есть, она может продлиться или прекратиться, в ней каждая глава – последняя.

24. III Р.Т.

Третий вариант «Смерти». Совещание у Косыгина о гимне РСФСР. Может быть, войду в «колхоз» – Исаковский, Сурков, я. Наибольший процент вероятности реального. Наименьшая возможность схалтурить для мастеров этого дела. Может быть, что выйдет из отрывка «Россия».

31. III Р.Т.

Гоню главу о Днепре, состоящую покамест из вздохов, восклицаний, умолчаний и оговорок, за невозможностью дать батальную ситуацию переправы и вообще, может быть, по слабости. Первоначальная затея «сказки» о двух реках отложена. Успел только бегло, черно перемахать готовую прозу в примерные белые стихи…

–

Вечная память – стихи для конца войны:

9. IV Р.Т.

Домучил и сдал главу «На Днепр».

В целом – с предыдущей главой – ощущение вынужденного продолжения, натяжек, повторений. Из всего, что написано за отпуск, одна главка – новость для себя и действительно продолжает книгу «Смерть и Теркин». Что-то ушло, оборвалось где-то позади, когда все с Теркиным было естественно, необходимо. Похоже, что остался я с ним один, одному мне он интересен, одного меня занимает эта штука. Выводы:

Ко всему написанному сейчас относиться не иначе как к черновым наброскам. Все придется разделать на новом подъеме духа.

Следующая глава «Кто воюет на войне» – пусть будет не напечатана, но должна быть хороша для себя.

На этом покамест прервать срочную работу. Пусть Теркин, сколько его есть в печати, поживет так.

Может быть, еще до конца войны напишу для себя «Теркина на том свете». Это существенно и сулит многие возможности.

Только после войны (впрочем, может быть, и нет) последняя глава.

Потом переписать всю штуку от начала до конца, строка за строкой, и только тогда уж считать оконченной. «Боль моя, моя отрада, отдых мой и подвиг мой».

Строки отходов последней главы «На Днепре».

–

–

10. IV Р.Т.

Едва вывел себя из депрессии вчера чтением статей Т. Манна. В них много нашлось утешительного. При всем кровном моем, довоенном отвращении к характерной неметчине Гете и его апологетов, всегда черпал что-то приятное и полезное из чтения того и других. Даже, можно сказать, стиль моей работы, терпение, тетрадки и т. п. – все это от неметчины, которая давно уже пришлась мне ко двору. Но дочитал вчера статью о Гете до места, что гуманнейший Манн не только оправдывает, но чуть ли не восхищен известным присоединением Гете к приговору о казни девушки-детоубийцы – не мог продолжать. Вот оно, окаянное их самовосхищение. Невольно стал сравнивать это с национализмом Достоевского в Дневнике Писателя. Насколько все же лучше, душевнее, и богаче, и щедрее наш русский человек. Мы если уж признаем свойственное нам хамство, так уж признаем и осуждаем, и ненавидим его в нас. А они хоть и понимают ограниченность бюргерского мира, хоть и что, а все ж от самолюбования мерзостью не могут отказаться…

–

15. IV Р.Т.

Среди бед и тревог семейных и пр. обратился вновь к Дому у дороги. Вчерашняя беседа с Кулешовым помогла ощутить особенность построения этой штуки. Так же правильно он сказал и о Теркине, что теперь он может все более приобретать конкретно-человеческие черты, уступив свою прежнюю роль весельчака и говоруна, и затейника другим, в частности ординарцу Фоме.

–

Отходы при перенесении отрывков в новую тетрадь:

–

–

…Все это и многое другое отвлеченно-восклицательное – отойдет. Главный мотив – дом. Дом без хозяина, дом на дороге отступления, дом, покинутый всеми. Дом у дороги, куда заползает наш раненый… Куда приходит солдат земли чужой. Трагедия в стенах дома. Дом – дзот противника. Горящий дом. Хозяин, пришедший на пепелище. Обгорелая коса на пожарище. А ему некогда, ему еще далеко идти – солдату-сироте. Он вернулся в часть и спешит поесть, заливаясь слезами.

23. IV Р.Т.

Вчера подписал договор с Воениздатом на издание избранного Теркина. Сегодня утром, впервые после годичного перерыва, читал главы по радио. Это и еще кое-что – результат собственных скромных усилий.

Не страшно, а даже приятно, что Теркин затягивается окончанием, что впереди будет еще и еще раз возможность поработать над ним, поискать чего-то. Лишиться такого запаса даже горько, как я испытал по прошлогодней полуусловной точке, которую поставил было.

Такого рода работе полезно даже то, что она не гладко, не огульно проходит. Составление «Избранных глав» позволило представить возможность решительного ужатия книги при окончательной обработке. Например, глава «О войне» с легкостью выпадет.

Завтрашний день полон внешней неопределенности: то ли оставит А.С. <Щербаков> еще на месяц, то ли придется ехать в Смоленск, куда и очень нужно ехать, и жаль оторваться от наладившейся работы и установившегося мира в семье. Еще месяц здесь – и могли вполне настроиться на добрый лад все дела. Кончаю составление книжки «Фронтовая хроника». С «Сельской» ее связывает только название одного из слабейших стихотворений – «Данилин счет». В ней значительна доля вещей, уже выходивших неоднократно в других сборниках – «Баллады». В общем она кажется довольно цельной. Есть, правда, стихи, которые на один раз в книжке, особенно «Громак», написанный на ходу, по нужде газетной и без всякого «электричества».

30. IV Р.Т.

Четыре дня в Архангельском, в угнетающе сытой и удобной обстановке пустующей дачи правительственных лиц, – четыре дня – то бу-бу-бу-бу-бу, то еда, то сон, то скучные прогулки в скучной подмосковной роще. Но уже отстать, бросить задачу было нельзя. Работали, засыпая, лежа с Михаилом Васильевичем <Исаковским> на пуховых жарких постелях, на прогулках; первые две строчки окончательно утвердились у меня уже в машине по пути в Москву.

Державин и Фет. Комната, где умерла Н.К. Крупская.

2. V Р.Т.

Праздник – обычно грустный, но трезвый. Заносил в тетрадку, начатую как-то до войны, обрывки юношеских записей. Дело нестоящее. Важна та бумага, тот почерк и т. д., а не одна та бедная глупость.

Переводил «Теркина» в «Воина». Конец не удается вполне, но глава эта по сравнению с предыдущими двумя – радость. Из тех двух нужно будет сделать одну, но еще не видно как. Возможно, все «смоленское» в книге придется уменьшить до чуть заметного мотива. Иначе – нужно лезть в дебри конкретизации, паспортизации образа.

–

Хорошо было бы напечатать «Смерть» в счет того, что от меня требуется за отсрочку с отпуском. А потом и отдохнуть от хорея, и обдумать все, и поработать над другим чем-нибудь. Незаконченность Теркина приятна, как обязательство, которое уже в значительной мере выполнено и не в тяжесть, а в радость. Приятно, что оно, дело, есть, продолжается, что оно еще что-то обещает для самого себя, что оно дозревает в тебе, и ему это не во вред.

–

7. V Р.Т.

Из «Вступления» вынул 5 строф, что дало возможность видеть, что и еще тесней можно его сделать.

«Отчий край» и «На Днепре» – два наброска одной главы. Ездил на дачу к Суркову, хорошо думал о чем-то – спокойно, свободно от суеты и пессимизма.

9. V Р.Т.

Из 400 строк двух глав смонтировал начерно одну в 240 строк. Уже одно это облегчает душу. С машинки еще пройдусь пером, сокращу еще по возможности, введу связки и подчищу переходы. Таким образом, в «Знамени» (решил сдать в печать имеющиеся главы) будет уже вместо двух вялых набросков одна более цельная и содержательная глава, пусть даже она и останется не из самых лучших.

Полумеханическая работа переписывания привела, как почти всегда, к параллельной работе мысли над чем-то другим. Родилась затея, которая – только не сглазить и не перегреть в себе – делает осмысленным и выгодным возвращение на Сортировочную. «Поездка в Загорье» – повесть не повесть, дневник не дневник, а нечто такое, в чем свяжутся три-четыре слоя разновременных впечатлений от детства до вступления на родные пепелища войсками в 1943 г. и до нынешней весны, когда я совершу эту поездку на несколько дней. Речь будет идти как бы о последнем, но вместе и прошлогоднем посещении и приезде в 1939 году, чему уже пять лет, и о приезде первом в 1930 или 1929 году, и о житье тамошнем в детстве и ранней юности.

Предчувствуется большая емкость такого рода прозы, и очень отрадно поработать именно в прозе, как бы восполнить неестественно большой пробел в этом отношении во всей моей военной работе.

Чего-чего не вспомнить при таком плане и не связать опять же с тем, из чего я и с чем еще долго будет неразлучно мое художническое существование. Окончательно надеюсь разделаться лишь после войны с «Паном Твардовским»!

Что это все – от эгоцентризма? Нет, нет. Дело только в том, чтоб, говоря как будто про себя, говорить очень не про себя и про самое главное. Хуже, когда наоборот.

Итак, вторая весна разлуки с «Теркиным» на неопределенный срок ради иной работы. «Дом у дороги» лежит, но, может быть, после отпуска в прозу я лучше примусь за него. Он терпит, хорошее из строк не пропадет. Порядочный писатель всегда должен иметь неоконченные вещи в столе или в чемодане.

Сборы в «Красноармейку» теперь окрашены радостным и нетерпеливым настроением вновь задуманной штуки. Из нее, пожалуй, с легкостью можно будет дать какие-то куски и в газету. Все в том, чтоб вырвать сразу же машину для этой тыловой поездки.

22. V А.Т. – М.И. Смоленск – Москва (с оказией)

…Первым литературным произведением моим по приезде сюда является это письмо. Тому причин много. В первую ночь, как приехал сюда, произошла зверская бомбежка, о которой тяжело даже говорить. Правда, все мои целы, но окна западной стороны дома высыпались. Бомбежке подвергся вокзал и прилегающие районы, но переживать ее в течение 1,5 часов было скучно во всем городе и даже его окрестностях. Подробности ужасны, они еще не все выяснены. Внезапность налета предопределила его многожертвенность и т. п. Пишу об этом, только зная, что письмо будет тебе передано из рук в руки. Говорить об этом не нужно.

Это первое, что помешало заняться чем-либо сразу.

Второе – новый редактор. Нужно было с ним встретиться, договориться, дать ему рукопись, за которую я боялся и боюсь, т. к. она решительно не то, что печаталось в «Красноармейце», в частности, включает «Смерть и воин», каковая глава там, как я тебе рассказывал, вызвала зловещий шум и толки. Так или иначе, я вынужден был дать редактору то, что считал сам последним вариантом. Сверх ожидания и зам., и сам отнеслись очень хорошо. С завтрашнего номера начинается печатание третьей части в том виде, как я привез ее сюда. Редактор либерален, щеголеват, он из литераторов, полная противоположность Тимоше, но бог знает, да еще я, как редактора умеют быть хороши поначалу. Речь не об этом. Меня испугало то, что к Теркину он относится в полную меру, так вот, как мог бы относиться человек очень мне сочувствующий и готовый рискнуть за меня. Побывав в ПУ фронта, он заявил, что в номере газеты, где начнется 3-я часть, будет передовая статья «Василий Теркин». Похоже, что он это уже согласовал, продумал, но меня, старого труса, больше бомбежки пугает то, что гниды вроде Панова <редактор «Красноармейца»> могут за это вцепиться, и мне не за себя страшно, а жаль будет хорошего человека, которому попадет, может попасть, если так выразиться… Третьей причиной после бомбежки и редакционных отношений являются – картошки. Картошек этих оказалось очень много (три раза ездил на грузовой), не считая того, что осенью привозил. Но бросить это дело нельзя было. Все, чем я мог и могу на данном этапе помочь «колхозу», заключалось в этих картошках… Два добрых дня я потратил на картошку. Уставал не меньше, чем во Внукове. Но сегодня зато спокоен, что главное дело по семейной части сделал. Четвертое. Мы стоим последние дни на старом месте… Это, между прочим, определяет мое положение, что я не живу прочно ни там, ни на квартире. Переедем подальше, тогда уж буду на одном месте – худо ли хорошо. Паек за прошлое мне в некоем урезанном виде выдали, это оказалось очень хорошо для данного периода, когда уже все очень истощилось. Сейчас варят суп с соленой рыбой, выданной мне вместо мяса, и благословляют судьбу. Немного консервов и сахару я разделил: часть положил себе в чемодан, чтобы иметь НЗ на случай житья в лесу. Часть картошки отвез в редакцию, часть – одному деду за молоко для малышей. Прости, что пишу тебе завхозное письмо – именно такими делами я занимался эти дни, а еще томился тяжелой тоской и жутью от результатов бомбежки.

Каждую ночь ждем повторения…

Многие ночуют в Чертовом рву, в ямах. …Не спеши с переписыванием «Избранных» – делай помалу, самое главное – питайся получше, пользуйся отсутствием могучего едока…

23. V А.Т. – М.И. П/п 35563 – Москва

…Редактор едет в машине – еду в ПУ фронта на совещание. Спешу передать с товарищем сегодняшний номер…

Целую тебя и детей.

М.И. вспоминает:

В конце мая А.Т. принял участие в посевной кампании соседнего с Тишиным колхоза (поселок Ермаки). Несколько раз он выступал здесь, читал из «Теркина» и «Дома у дороги», вручал по завершении посевной комплекты фотокарточек передовикам за ударный труд, отмеченный их собственными фотопортретами, выполненными редакционным фотографом.

Тогда же, в конце мая, на одной из разрушенных улиц Смоленска поздним вечером к мирно шедшим А.Т. и В. Глотову привязалась группа подвыпивших бойцов, навязывая драку. Один из них даже ударил А.Т., на котором была одежда без знаков различия. Поиски хулиганов, о которых А.Т. заявил в комендатуру, не дали результатов. Но случай этот А.Т. пережил болезненно.

2. VI Р.Т.

Почти месяц как прервалась работа, сперва еще в Москве в предотъездные дни за хлопотами и делами, затем в Смоленске и на Сортировочной за бомбежками, картошками и встречами, которые тем легче, чем больше перед тем вынужденного или простого безделья. Наконец «инцидент» в Смоленске («нанесение подполковнику Твардовскому удара») и его тяжелые душевные последствия – глупость влечет за собой глупость. Начинаешь быть искренне суеверным. Записывать не было сил, времени, охоты вплоть до переезда сюда, в комнатку из грязных досок под крышей-потолком немецкого дома-барака на болтах.

Здесь четвертый день. Успел всего лишь переписать механически в тетрадь уже напечатанную главу, Смерть и Теркин написать десяток писем из редакции начинающим…

Погода все это время, начиная от Москвы, прямо-таки способствующая всему плохому и обидному: холодная, ветреная, унылая, как только может быть уныла весенняя непогодь. Может быть, влияние погоды на душу незаметней и сильней, чем обычно кажется. Испытывают же его даже кони, например. Сегодня потеплело и впервые стало «отлегать» от души все связанное с «инцидентом».

Впереди однообразие тягостной тыловизны стоячего фронта, «конно-стрелковая подготовка», как почему-то называем мы введение ежедневных двухчасовых строевых занятий.

О Загорье вел речь с замом. С редактором не успел, а сейчас все как-то не на тему. Может быть, вплотную за это приняться лишь после войны. И поездка чтобы была, когда позарастет все, что натоптала война, но, может быть, все-таки поехать нужно и теперь, пока не все забылось, но уже несколько улеглось. Во всяком случае заметки к книге можно и нужно вести уже сейчас, начерно в тетрадь, касаясь того, что уже отлежалось и определилось в душе достаточно.

Очень трудно, обидно и стыдно отчего-то. Как будто за все за то, что время дало мне понять, почувствовать или угадать лучше многих, мне положено быть в том явно неловком и приниженном положении, в котором я очутился накануне 35-го года жизни, что пойдет мне с 8 июня. Но плакаться хуже, чем молчать просто.

Стихотворение, присланное в редакцию открыткой.

Воспроизведено точно, кроме пунктуации.

Скорее всего, этот кавалер никогда не станет поэтом, но это – поэзия, несмотря на всю малограмотность и техническую беспомощность текста.

3. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Сашенька, чтобы покончить с дачей, скажу, что… взошло все, что я сеяла при тебе, кроме салата… Лук уже большой, через неделю можно щипать без вреда. Посеяла огурцы. Остались помидоры и тыква (которую проращиваю и которая взошла), возобновлю горох и редис второй очереди. Повторю, пожалуй, салат…

Валя сдала экзамены на одни пятерки и получила похвальную грамоту. По этому поводу дала ей 50 руб., которые она истратила на мороженое.

Теперь о твоих делах… Мне осталось переписать «Муравию» и с полдесятка стихотворений. Конечно, если я перевезу детей <на дачу>, я могу сделать все это довольно быстро… Сегодня позвонили из Военгиза и сообщили, что срочно нужно согласовать с тобой следующие места избранных глав «Теркина»:

(24 строки)

Все эти «поправки», как ни коробят, но, если ты всмотришься – легко выкрашиваются из текста… Кроме того, я подумала, теперь у тебя есть «Смерть и воин», где ты выложил, отпел за раз все эти волновавшие тебя в свое время мотивы. Я не стала торговаться по мелочам, сказала, что все эти три места опустить. Но вот еще одна и последняя поправка («Дед и баба») —

Я пришла в ужас. Я поняла, что без этих строк глава перестанет быть главой, лишается своего изящества и даже теряет что-то в своей связи с предыдущими… Это жутко…

Тяжело и неприятно мне при мысли, что, будь ты здесь, – может быть, отвоевал бы что, а нет – исправил бы и уж, конечно, своею рукой… А так тяжело от этой неспособности ни исправить, ни отвоевать…

М.И. вспоминает:

Редактор выходивших в Военгизе избранных глав «Теркина» – Михаил Васильевич Исаковский – попытался переделать строки таким образом, что часы (взамен им починенных, но вновь остановившихся) Теркин привезет неизвестно откуда. Сотрудник Военгиза, с которым я имела дело, объяснял необходимость поправок массовым тиражом. В военгизовском издании 1944 г. глава «Дед и баба» заканчивалась строфой, исправленной Исаковским: «Как не так! И уж готова // Бабка вновь пустить слезу. // Хватит, бабка, двое новых // Я в подарок привезу». Но в последнюю минуту в Военгизе съели еще одну строфу: «Как дойдем до той границы // По Варшавскому шоссе, // Вот тогда, как говорится, // Отдохнем. И то не все…» Словом, изымалось всякое упоминание о гибели и смерти. С точки зрения военной редакции, советская армия представляла собой в полном смысле слова коллектив бессмертных бойцов.

8. VI Р.Т.

День моего рождения. Исполнилось 34 года. Нахожусь в 5-й Армии, у Карханова, помылся в бане, б[ывшей] деревенской, черной, но без каменки и полка.

Поездка малосодержательная, унылые тыловые выпивки с женами, «беседы», «встречи», машина на плохих колесах. Летом эта местность еще унылее, разореннее и печальнее. Без населения. Пустая деревня, рассказывал Баканов, был регулировщик – и тот ушел вслед за войсками, осталось 6 скворешен со скворцами.

Снайперы Русаков, мальчишка из-под Москвы, успевший побывать под немцами, призваться, наслужиться (101 убитый немец, два ордена и медаль, и Эзеркиев (?) казах (100) – оба 22–23 г. рождения. Ребята с орденами. Говорят, как будто читают очерки о себе. Правильные литературные обороты, несвойственные вступления. «Нелегко убить человека, который наделен»… «Что нужно для снайпера? Во-первых – ненависть к врагу»… Комсорг, узнав о моей работе, решил 100 и 101, конечно, условно, но от этого значительность их деятельности не снижается. Допустим, что 56 и 58. Все равно. Где! Как!

8. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Пишу тебе с нового места… Сижу в дощатом бывшем немецком бараке, отделенный от товарищей щелистой перегородкой в одну тесину, сплю, встаю, ем и хожу на строевые занятия (новость нашего быта)… Не пишется, потому что трудно обвыкнуть, а чуть обвыкнешь – вдруг ехать куда-нибудь. Я становлюсь поневоле докладчиком, выступателем и лит. консультантом. Новый редактор хорош, но он хочет, чтоб и работа была хороша. Балдею от стихов и прочего, что приходится читать, отписывать, исправлять и т. д., и чувствую, что уже запускаю это дело. И, как подумаешь, за каким лядом я должен заниматься этим, а не своим прямым безотлагательным делом, так тоска. А делом заняться – это для меня не шутки. Не на каждой кочке я могу вдруг запеть. Во избежание жалобного тона письма на эту тему больше не говорю. Обойдется. Долго ждал иллюзорного вызова для доработки гимна, но, видимо, там уже все перевернулось. А иной причины для приезда в Москву у меня-таки нет. Как-то там дело с Василием моим?..

Сидя здесь, думаешь: чего там ни произошло, ни поделалось в Москве, а на самом деле небось ничего и нет: книжки нет, Военгиза нет, денег у тебя нет.

А еще как вспомню, что ты завязалась с дачей, а машины нет, и – господи! – ничем не поможешь, тем более отсюда.

Со стороны быта я устроен сносно. Стал даже поправляться, сказывается регулярность, режим казарменной жизни. О работе можно было бы много говорить, много есть всяких мыслей и планов, но работы фактически нет. Здесь уже не Смоленск.

Посылаю это письмо, уезжая в командировку…

10. VI P.T.

Поездка при всей скудости интересных впечатлений оказалась, как я и хотел, хорошей встряской обленившейся, отыловевшей душе. Пока стреляют и убивают, пока идут и едут туда, стыдно говорить и думать об усталости, об условиях. Из дивизии мне показались эти условия заманчиво-привилегированными, такими, которые нужно, не теряя времени, полностью использовать. С завтрашнего утра за работу, за главу о встрече с солдаткой, у которой Теркин ночевал, идя из окружения.

Еще нет вполне уверенных, обязывающих строк.

Это даже не набросок:

Надо бы сделать записи некоторых мыслей о природе-погоде, об умерших в 40-х гг. садах, как черном предзнаменовании, о войне, у которой столько уже периодов, полос, слоев, начиная с финской зимы… Но трудно чем-либо заняться посторонним потому, что нужно делать неотложно и что еще не начало удаваться.

–

Тридцатипятилетний мужик продолжает записывать бог весть что, без плана и порядка, без последовательности и обстоятельности, оставляя по лености при себе гораздо больше, но в то же время не имея сил оборвать эти записи.

–

10. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Сегодня на рассвете возвращался из командировки…

Любые поправки и исключения для Военгиза меня не страшат. Вся печаль в том, имеет ли все это серьезное значение или только предварительное, внутрииздательское…

«Избранные стихи» не считай также книгой окончательной. Это лишь использование возможности как-нибудь в каком-нибудь виде издаться пока что.

Теперь о тебе. Не было у бабы порося, как это там говорится, так у тебя с дачей. Поменьше ты убивайся над этими делами. Перевезешь детишек – и пусть сидят, а сама отдохни, очухайся. Я знаю, что такие уговоры на тебя оказывают обратное действие… И питайся получше… Что касается меня, то скажу тебе кратко: я пережил одну тяжелую неприятность, очень обидную и нелепую. Сейчас все хорошо. Приехав оттуда, где стреляют, я даже в своей дрянной каморке увидел что-то привлекательное и уже дорогое, как всякое жилье, где предстоит сделать что-то путное или где это уже сделано. Я наконец начинаю, оставив другие заботы и замыслы, писать.

…Писать буду главу о посещении Теркиным солдатки, это будет напоминать главу «Перед боем». В ней, этой главе, мне хочется сказать много всякого о войне, которой три года, и т. п.

…Если мне поддаться идущим отовсюду предложениям и приглашениям выступать, докладывать, – то забыть все. Вот уж не думал прославиться как докладчик…

P.S. В поездке мне исполнилось 34 годика. День этот не был отмечен ничем особенным, кроме скромной, скупой фронтовой выпивки среди, в сущности, чужих людей. Но это не предмет для меланхолии…

14. VI P.Т.

Через час-другой придут два У-2 за мной и Слободским для выступлений в Воздушной Армии фронта. Когда-то мне казалось недостижимым делом уметь выступать с докладом, председательствовать на большом собрании и т. п. Едва прикоснувшись к этому, вижу, что все это дело, например доклад, – совершенные пустяки по сравнению с работой. В первом случае достаточно быть «как люди», во втором – только «как сам» – со всем риском, отвагой, какая нужна, чтоб довериться чему-то зыбкому, исключительно «твоему» и как бы несуществующему до некоей апробации.

Чувствую, как в теперешней жизни легко мне встать на самопаразитический путь выступлений, докладов, после которых так соблазнительно предстоят выпивки и закуски. И все меньше упорства и усидчивости к «своему». Ведь именно это погубило Фадеева, может быть, бесповоротно.

Задумал обучиться здесь вождению машины. Чтоб хоть что-нибудь вынести из этого бесплодного периода.

Сегодня – не работник в ожидании машин и подготовке к выступлениям (доклад и Теркин, Теркин). Но, чтоб горн не затухал совсем, переписываю сюда то, что набросалось вчера и третьего дня.

Больше самостоятельности от «Перед боем» – пусть лишь одной строкой напоминает…

16. VI А.Т. – М.И. (с оказией)

…Ездил я благополучно на передовую. Много думалось и чувствовалось, но главное – то ли личная, то ли всеобщая усталость от всего этого. Это все перешло все нормы, а продолжает быть, и там оно само по себе, как будто нет и не может быть иной жизни. А иная жизнь уже забывает об этом и идет своим чередом, уже больше вспоминая войну (и то редко), чем ощущая ее сегодняшнее напряжение. Словом, трудно это все выразить и очень трудно при всем этом работать. Я уже чувствую, что этот материал не дает прежней искры, поскольку его берешь в прежнем, военном плане. Все отволновалось, человек как бы говорит: хватит, дайте мне просто небо, без самолетов, дайте мне просто шутку, без смерти, стоящей за ней. А я уже знаю, что мне уже в жизни, если буду жив-здоров, ни за что не взяться, кроме войны, которую я к тому же и не могу понять до конца…Настроение у меня среднее, порой плохое…. Хоть бы мне немного радости, хоть бы выход книжки – я бы, может, воспрянул бы, а так из самого себя без конца – трудно…

…Дело в том, что мучительный период в работе совпадает с настоятельной, служебной необходимостью выступать в печати и делать всякое другое, чего я не могу не делать… хочешь не хочешь, выходит не выходит – а делай… Третья часть, кроме «Смерти»[40], меня сейчас все более расстраивает. Я уже абсолютно уверен, что «офицером» Теркина делать нельзя… Теркин с принятием «офицерства» утрачивает главное в нем: свободу души, речи, поведения, характера. А без этого – ему 15 коп. цена. Об этом еще поговорим, я только даю тебе тему для размышления. Это все работа, в конечном счете…

17. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Ты мне дал непосильную задачу, посоветовав думать над тем, делать тебе Теркина офицером или же оставлять, как он есть. Милое мое дитя, как ты не мог бы за меня родить, так точно и я не могу это за тебя решить. Чувствую отсюда, что все твое плохое настроение, неуравновешенность, досада и т. д. происходят оттого, что тебе нельзя, забыв обо всем на свете, окунуться с головой в работу, окунуться так, чтобы не в голове решать этот вопрос (делать его офицером или нет?), а в работе, – она сама подскажет, сама поведет правильно. Но вот что я тебе хочу сказать.

Когда ты впервые сказал мне, что сделаешь Теркина офицером, я в душе отнеслась к этому так, как в некоем возрасте встречают день рождения (вот, дескать, годом больше, годом хуже). Я понимала, что некую свою прелесть он от этого чина должен потерять. Но я сдержалась и ничего не возразила тебе потому, что знала – во мне говорит консервативное чувство. То чувство, которое долго держит некоторых твоих читателей в плену старых вещей, не давая им решительно и безоговорочно полюбить новые твои вещи. Так было с «Муравией» и «Теркиным», так будет (я думаю, что будет) с «Теркиным» и еще какой-нибудь твоей поэмой.

Ведь не могу же я поверить тому, что, придя к выводу сделать Теркина офицером, ты сам не представлял, что это сопряжено и с потерей одних качеств, и с приобретением других. Ты думал об этом. Но одно дело думать, а другое дело находить. Вовсе не плохо ты стал нащупывать это новое качество в новых главах. Эти осторожные штрихи, блики на прежнем портрете – все это говорило о том, что ты чувствовал необходимость менять выражение лица героя и правильно поступал, что делал это так осторожно, выводя его из прежнего, а не заменяя другим.

Надо ли ему быть офицером? Ну, хорошо. Предположим, что его за подвиги только награждают, а не производят в чины. Пусть он останется до конца войны рядовым. Но вот ты что мне скажи: может ли он не измениться внутренне, может ли человек, три года варившийся в огне и дыму, три года встречавшийся с другими и разными людьми, три года ночевавший в разных местах, шагавший по разным краям и республикам, лежавший в госпиталях и т. д. и т. п., может ли этот человек без изменения, все с той же шуткой-прибауткой дождаться конца войны? Может, но поумнеть он должен, как другой за 10–20 лет. Поумнеть, внутренне подтянуться, посуроветь, поугрюметь, может быть, – словом, он тот же, да не тот.

Вот теперь и посуди, от офицерского ли чина зависит этот облик? Нет. Офицерский чин – это внешний атрибут. Реальность этого атрибута, мотивированность его в том, что действительно у нас в армии и за срок, и за качество службы рядового делают офицером. Но что Теркин твой должен постепенно меняться – это закон и поэтический, и жизненный.

…Сам ты в эту болезнь вошел, сам ты из нее и выйдешь. Я твердо знаю одно: ты с делом справишься, ты замечательный поэт, в своей работе ты железный, терпения у тебя на сорок монастырей хватит. Больше веры в себя, меньше раздражения на окружающее, на мелочи, все постепенно войдет в норму, постепенно ты овладеешь материалом, сосредоточишься на нем, и он покорится тебе. А сейчас, я чувствую, у тебя такой хаос от неустроенности бытовой, от всякой нелюбимой работенки, от того, что вот сейчас, сию минуту, нельзя сесть пробовать, ворочать так и так, примеряться, прикидывать – словом, действовать. А когда не действуешь, перестаешь верить, что сумеешь сделать.

Все, Сашенька, будет хорошо. Мне кажется, что тебе нужно писать сейчас отдельные главы независимо от того, офицер Теркин или нет. Пиши ту главу, которая у тебя внутренне сформировалась, выяснилась, не приурочивая ее тотчас же к той – второй или третьей – части. Все это не раз и не два переменится. И не это важно.

Важно, что новые черты образа будут находиться в больших поисках, в тяжелых трудах. Для этого надо много перепробовать, много бумаги исписать. Ты говоришь, что во всем разочаровался, кроме «Смерти и воина». А я скажу, что это неправда. «Смерть и воин» – это лебединая песня твоя, прощание с прежним Теркиным. Недаром она возникла уже тогда, когда ты почувствовал необходимость лепить образ дальше. Конечно, это сильная глава. Но в твоих несовершенных новых главах больше заложено потенциальной энергии и больше творческих возможностей, чем в этой самой совершенной главе. Она вся в прошлом, эти все – в будущем. И сейчас, когда ты лишь полон сомнений, а работать не имеешь возможности, тебя, естественно, тянет на прежний, проторенный тобою же путь. Ты себя чувствуешь так легко в своей прежней теркинской форме. А тут еще генерал под локоть толкает: пишите так – ведь так ловко и весело получалось. Не слушайся, Саша. Надо так, – сначала будет трудно и, может быть (по сравнению с уже достигнутым), плоховато; да зато потом будет вдвое здорово. А мне кажется, как я тебя знаю, что и сразу неплохо будет…Это, Саша, новый барьер на пути. Надо его брать. Все для этого у тебя есть. «Не обижен, брат, ты силой, мы признать должны» (прошу прощения) <из «Теркина»>.

Еще раз советую тебе: пиши, что пишется, что хочется. Не применяйся к «частям». Все постепенно станет на место…

…Жду я тебя каждую минуту. Когда стукает лифт на нашей площадке, я прислушиваюсь – а вдруг ты? Если бы можно нам было с тобой поменяться местами – тоже поменялась. Ты бы работал в своей комнате, а я сумела бы приспособиться там. Говорю это, Саша, не для кокетства и рисовки, а как чувствую… Печатание 3-й части в «Красноармейце» опять всколыхнуло народ: стали поступать письма. Во всех них – одно требование: продолжать и писать больше… Украинец, который пишет о «России», говорит, что ему стихотворение так понравилось, что он согласен, чтоб «целый журнал был списан вашим стихом». Читатель из Ашхабада пишет, что «Немые» по своей стихотворной магии напоминают Пушкина. Отзывы о Теркине вызваны как радиовыступлениями, так и печатанием… Оля перед отъездом на дачу написала тебе письмо… И теперь, встречая меня, говорит, как о чем-то решенном: папочка скоро приедет, я ему писала… Валя чувствует себя на даче хорошо… Бродит с детьми, уходит в рощи, в окрестности… Выполняя одно ее поручение (искала летнее задание по ботанике), нашла в учебнике любопытную записочку… Это ее обязательство перед собой… Если достанет белый хлеб – то довески будет отдавать нищим (обычно она их съедала сама). Сколько тут детского, и в то же время это уже сознательный контроль над собой…

…Хочу еще раз тебе сказать: делай нового Теркина, пиши новые главы, не прикидывая особенно…

20. VI Р.Т.

Не удержался, попробовал «перевести» стихи бойца, фамилию которого так и не смог разобрать. Может быть, они тем и хороши были, что совсем неумелые. Во всяком случае это – не находка[41].

Решил после поездки к летчикам (оказывается, был возле Починка – узнал, когда уже улетал) не томиться принудительным «Теркиным». Пописать чего придется – того, другого. Вроде стало на душе свободней и ясней. Нельзя ездить на одном хорее, который я уж заездил. Для себя, может быть, удастся написать «Теркина на том свете».

Травма смоленского случая то будто проходит, то нет.

21. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Считаю возможным заняться вещами небольшими. В нынешней моей обстановке это легче, а недостаток разнообразия моих жанров, может быть, будет несколько ликвидирован… На днях сделал одну миниатюрку, которая, собственно, принадлежит перу одного бойца, но у него до невозможности беспомощно… Сейчас я вижу, что оно не доведено, но в нем для меня уже по одному, может, тому, что это не я придумал, есть что-то волнующее и безусловно поэтическое. Может быть, еще потому, что совпадает с настроением нашего фронта.

Вчера я сдал статью к трехлетней годовщине войны «Над картой Родины». Она всем у нас понравилась. Будь это в иных условиях, она бы могла быть напечатана в любой большой газете…

…Времени для себя, для настоящей работы маловато. День мой проходит так. Я встаю в 7 ч. (подъем в 8, но я так уже привык), умываюсь, поливаю мой сад (под окном, на высокой немецкой завалинке, укрепленной березовыми палками в белой коре, я посадил несколько кустов каких-то неизвестных мне цветов с затоптанных немецких клумб возле нашего домика; они принялись, и теперь у меня под окном не пыльная глина и сухой дерн, а зеленые, очень живучие стебли этих цветов. На других участках завалинки трава, которая там сама собой взяла силу), топлю печку, если дождливо или холодно, кипячу чай вчерашний и порой еще до завтрака успеваю что-либо сделать. От завтрака (суп чаще всего) до обеда в 2–3 часа – работа. После обеда курение на лавочке или городки, мертвый час, в который от заведенности порядка я иногда сплю, потом строевые занятия, обязательные для всего офицерского состава. Опять работа, ужин, какое-нибудь совещание и сон. Правда, все это может вдруг нарушиться…

…Сегодня поеду в Смоленск…

23. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Пишу тебе под свежим нагревом вчерашнего дня. Мне так хотелось все время немного чего-нибудь радостного во внешних вещах – какой-нибудь весточки о каком-нибудь движении. И вот вчерашний вызов к генералу, откуда я должен был говорить по телефону с Баевым. Я мало горевал, мало даже вдумывался в те поправки и исключения, которые там сделаны, – все равно это лучше, чем ничего. Более всего жаль, пожалуй, что конец книги столь пресный. И ясно, что это не Щ[ипачев], а сами военгизовцы придумали изменять концовку: Щипачев пропускал же ее в «Красноармейце». Но бог и с ней.

Главное, что ты теперь с деньгами, и герой имеет 300 тысяч экземпляров. Да еще как-никак выйдет гослитовский, да в «Знамени» продолжение, да в Смоленске будет еще издание. Смотришь, целая книга и идет вширь, несмотря ни на какие случаи. А я столько переболел всем этим. Начинал уж думать, что так и надо.

Сейчас вряд ли удастся продолжать работу, погода меняется[42]. Но это уже меня не беспокоит…

23. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (с оказией)

…На днях имела встречу (случайную) с В.Ф. Асмусом. Он передавал тебе горячий привет. Разговор наш шел вокруг тебя, и его мнение было вот какое: Теркина надо или кончать, или писать новую вещь на новом накопившемся материале, или же доводить до конца, но обновляя его. Это мнение, как видишь, совпадает с моим, хотя мной не продиктовано…

24. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…В Военгизе… в последнюю минуту съели у тебя еще одну строфу:

Тут вряд ли можно возразить против купюры. Сейчас на все лады склоняется Берлин. И лозунг – до границы – уже никого не прельщает… Посылаю тебе письмо и 2 коробки «Казбека»… Посылаю «Литгазету». В ней статья Эренбурга (правда, сокращенная). Я слышала его (читал эту статью) по радио. Выступление производило очень сильное впечатление. Обрати также внимание на стихи М. Матусовского. Хорошая тема испорчена неумелостью, какой-то торопливостью или безвкусием – не знаю (стоят слова вроде первые попавшиеся – ладошки, бугор). Но мне кажется, что стихи… свежи поворотом темы – солдат, но когда сбросил «гимнастерку, – стал на плотника похож»…

P.S…Тут получала без тебя, но на тебя, американский подарок. Две вещи ценные: пальто (черный драп) и отрез на костюм. Пальто как будто коротковато на тебя (хотя в плечах должно быть хорошо), а костюмный отрез наверняка не понравится: почти голубой материал. В таких костюмах только на курортной набережной гулять – панама на голове и тросточка в руке…

…Сашенька, корреспонденции твои я вижу в «Вечерней Москве» раньше, чем приходят твои вырезки. Сегодня в «Вечерке» от 7-го <числа> корр[еспонденция] «В Минске». Хочу тебя просить об одном: будь осторожен, не зарывайся… Мне кажется, под конец ты как-то махнул рукой на осторожность, лезешь в города, чуть-чуть освобожденные, в самое пекло, в пожарище. А я тут вижу, что народишко редеет и мне очень-очень тревожно…

27. VI Р.Т.

Поездка за Витебск. Новизна: вступление в город одним из первых. Отчетливое «ура», бомбежка нашими самолетами окраины города, пулеметные очереди.

Написал комковатую статейку – мало было времени, а план неплохой, сложившийся в дороге.

В дороге же и еще на выезде задумалось стихотворение о четвертом лете войны. Похоже, что я думаю, только когда снимаюсь с места, а в остальное время только перемалываю и утаптываю.

Как три года назад – пыль дорог, грохот с неба и с земли, запах вянущей маскировки с запахом бензина, тревожное и тоскливое гудение моторов у переправ – и праздные луга и поля – все как три года назад. И только – мы идем на запад и занимаем города. И мы долбим противника с неба и с земли, и окружаем, и пленим, и обгоняем – бьем – мы. Но топчем землю мы родную, и мы жестоки. А земля – она как будто постарела, как мать стареет вдруг от беды. Как мать от горя и беды. Ее цветенье – повторенье как будто мягче и смиренней. И все на свете ждет конца.

27. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Я вчера вернулся из поездки, был в Витебске, в который вошел, когда еще там шел бой. Написал, как видишь, плохо и мало, но все дело было во времени: писал после долгой дороги, плохой ночи накануне и т. п., словом, причин много. Статья о трехлетии войны, конечно, лучше. Но я зато привез тему для стихов, за которые сейчас и взялся. О четвертом лете войны.

…Сегодня же приехал Воробьев <Е.З.>, который говорил с тобой по телефону и передал мне маловероятную версию о «Теркине», – про нее ты не пишешь в письмах. Ты напиши все так, что там тебе говорил Кулешов. С Исаковским не виделся и вряд ли увижусь… начались, как ты видишь, большие дела. А скоро мы уедем еще дальше, так что и со Смоленском связь моя прервется окончательно. Завтра, если будет оказия, поеду. Хочется видеть живую московскую душу, услыхать хоть скупые речи Михваса <М.В. Исаковского>… Я очень скучаю по дому, по тебе и детям, по настоящей работе, которой здесь, с грустью приходится признать, не получается. О «Теркине» я думаю своим порядком, и мне бы хотелось дорубить намеченное именно теперь. Если то, что предстоит, будет хорошо сейчас, оно и потом будет хорошо. А после этого не доберешь. Так мне чувствуется из характера самой вещи.

30. VI Р.Т.

Сегодня в газете «Ласточка». В номер сдаю стихи «Минское шоссе» на вышеизложенную тему. Настроение – писать все, что идет под руку, – наступление обязывает так же, как некогда горестный и страшный отход.

Ближайшие темы:

Белоруссия. (Что за край мы освобождаем – песни, сказки, поэзия, природа, «буросо» – в не– обязательном плане личной моей симпатии.)

В наступлении (наброски к Теркину с обозначением «С натуры» в скобках).

Минск, куда уже нужно завтра-послезавтра ехать.

30. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Завтра, должно быть, выеду с задачей попасть в итоге поездки в Минск. Дни чудесные, настроение поголовно праздничное, и я, плохо ли, худо, пишу чего-то с жаром, как в первые дни войны, только по другой причине. Нужно писать и печатать в газете, что придется: статейки, наброски к «Теркину», стихи. Сегодня написал стихи о четвертом лете. Может быть, передам их в центральную печать, если подвернется случай, нет – пришлю, как всегда, вырезку. Сегодня посылаю статейку.

В городе <Смоленске> не застал Мишу <Исаковского>, он уже уехал, и хорошо, так как следом опять был жестокий сабантуй…

Мы в большом движении, растянулись эшелонами, трудно, но хорошо. Мне всерьез кажется теперь, что уже скоро, скоро!

Я испытываю сейчас хороший подъем духа, беззастенчивость относительно планов и замыслов и желание только с доброй нагрузкой на своем посту служить, как положено, в такие дни. Там будет видно. Впереди уже маячит и отдых, и возможность все передумать и перебелить сначала. Я думаю, что тебе также сейчас лучше. Хоть радио питаешься. Ведь еще такого радио, кажется, не было. Мы буквально живем от сводки до сводки. Все полно предчувствия наилучших неожиданностей… Как я хочу видеть наконец «Теркина» в книжке!

P.S. В прилагаемой статейке полностью приведен стишок <«Ласточка»>, о котором я тебе писал и который переделал было, но теперь кажется, что напрасно и неудачно…

5. VII Р.Т.

Белоруссия, под Борисовом, дер. Панское. Вот наконец я в полном походном состоянии. У меня ни стола, ни койки, переезд за переездом, но на душе хорошо и свободно, может быть, потому, что ничего серьезного не пишу и не приходится думать об этом. Спал в сенях избы, выбегая в подштанниках на улицу смотреть, как палят зенитки. Думал, лежа, думал и не мог додуматься, отчего мне так хорошо. Вернее всего, от ощущения близости завершения войны, от успеха, который сказывается физически. Сейчас пишу эту страницу в жаркой, гудящей мухами, но чистой, раззанавешенной плащ-палаткой белорусской хате с очень красивым потолком (матицы поперек, а не вдоль, как у нас обычно, и они не широкие, как доска, а балки, опиленные ребром; потолочная доска в доску, в меру закопченные, но заметно мытые). Пишу за столом, покрытом льняной скатертью, не сильно беленой. Справа у перегородки – пианино, неизвестно, кто на нем играет и играет ли. Слева койка полковника с последним, лежащим на ней в нижней рубашке и с полотенцем от мух в руках. На улице – куры, песчаная пыль, колодец с удивительно чистой и вкусной водой. И мне так мила эта сохранность деревни, жилья, всего, что вокруг.

В сущности, я уже в самой ранней юности, при первых проблесках сознательности поэтической, я уже очень любил все это: всякое дерево живое и мертвое, всякую стреху, под которой такая благостная тень и паутинка, всякое огородное, и садовое, и полевое растение и цветение.

Идем с полковником купаться в мелкую здешнюю речку с очень холодной водой.

4 или 5.VII A.T. – М.И. П/п 55563 – Москва (с оказией)

…Опять записка, а не письмо. Живу – 500–600 километров в сутки туда-обратно, пишу в таких условиях, что трудно требовать чего-либо доброго, но настроение хорошее, мне довелось видеть то, о чем можно было только мечтать: успех такой, что он на лице каждого солдата, стремительность, необычность и фольклор, как в то лето, только по-иному.

Обнимаю тебя, дорогая, сажусь в машину, еду в Вильно, кот[орого] еще нет, понятно. Как писать тебе, если то, что у меня сегодня сверхновость, для тебя при получении письма будет чем-то давним и неинтересным.

7. VII Р.Т. Лагойск

Уже очень далеко в глубине Белоруссии, в свежих по освобождении местах, где еще душно от пожарищ и т. д., но все далеко от «фронта». Ощущение близости – немцы, окруженцы.

Местность, живописная по-новому для меня, холмы с хлебами и лесами по скатам с ровной и причудливой разделительной линией – как разрез. Много воды, речка с подорванной плотиной (шум у костела – показалось ночью, что шумят древние клены в ограде), неподалеку чудное, круглое на карте и в натуре озеро с теплой и глубокой водой – купаться можно только с одного места, где песочек чисто пляжный, а кругом явор и «дрыгва».

Купанье, трезвость, неизменное чувство хорошего, что происходит и что стоит прямо-таки в воздухе, намерение заняться «периодизацией» войны, так как последний и не похожий на все прежнее период по своему значению позволяет смотреть на все предыдущее уже вполне историческим взглядом.

Темнеет. Квартира чистая, люди хорошие.

Перепишу записи в тонкую тетрадь, другой нет. Можно будет ее вшить сюда, хотя она, пожалуй, будет иметь особый и не столь отрывочный и клочковатый характер.

11. VII Р.Т. Лагойск

Поездка под Вильно. Бездна новых впечатлений. Необходимость приземлиться – писать. Мог бы писать:

Очерки (Дорога, Нина Зубкова).

Теркина.

Дом у дороги, которому наступление дает и подсказывает сюжет. (Рассказ… о матери, вышедшей с тремя детьми из ада оккупации, эвакуации, рабства, концентрационного лагеря и т. п.)

Стихи о женщине, чей муж сейчас в лесу.

Сегодня едем дальше – под Сморгонь.

11. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Я все время на колесах с малыми остановками в пути. Мы так растянулись, и так много нового в нашей жизни. Это напоминает мне 1941 г., только все наоборот. Мы с ходу врываемся в города, мы вклиниваемся, окружаем и т. п., они бегут, задерживаясь на иных рубежах и зло огрызаясь, они бродят по лесам («немцы-окруженцы»), в общем, об этом писать в письме нет возможности. Я в бездне новых ощущений, мне бы только время и место, только бы приземлиться, я бы мог писать все – и «Теркина» (заключительные главы), и «Дом у дороги», ему вдруг нашлось развитие и сюжет – простой и сильный, и стихи разные, и очерки, и даже рассказы. Но этого-то и нет у меня покамест, надеюсь, что будет. Сегодня опять едем (все) вперед. Так все время: еду со всеми и выскакиваю наперед с Бакановым. Чувствую себя хорошо, питаюсь лучше, чем на месте, купаюсь в реках и озерах, что встречаются на пути.

12. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Стихи твои <Минское шоссе> мне понравились. Хотя, безотчетно, томит меня вопрос: почему ты этому стихотворению и этой теме наступления придал грустный, я бы даже сказала, щемящий «дух сенца». Но молчу, молчу. Признаю тебя таким, какой ты есть… Сашенька, ты спрашиваешь о произведении «могучей кучки». Тут ничего нового нет… оно сдано в Совнарком. Поскольку Михаила Васильевича <Исаковского> не вызывают и новых поправок не требуют, это дает право заключить, что за основу оно принято. Но ведь его должен посмотреть «хозяин». А у него сейчас много дел… …Могу тебе повторить то, что слышала от Кулешова, а этот слышал от Вересова (шахматиста). Будто бы в некотором царстве, в некотором государстве не понравились некоторые произведения, и человек, которому не понравились эти произведения (будто бы Антокольского и Первомайского), сказал будто: дайте мне другие. Вот тут-то и «выдвинули» Васю <Теркина>. И сидит будто теперь этот человек и читает Васю, и начитаться никак не может. Как видишь, Саша, все это лишено настоящего правдоподобия, и ты поэтому не придавай серьезного значения этой версии…

14. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Спешу порадовать тебя хорошей новостью: в Военгизе был сигнальный Теркин и сейчас уже днями ждут контрольный экземпляр…

…Сегодня пришло письмецо со статейкой «О ласточке» – мне она очень и очень понравилась… Твои стихи… несравненно сильнее стихов этого неизвестного красноармейца. Но и им не хватает той отточенности, которая обязательна для таких миниатюрок… в такой крохотулечке должна быть ювелирная отделка. Надо, например, сказать не в траншейной нише, а просто в траншее (или в нише, но уже без траншейной), хотя должно быть понятно, что речь идет о землянке. Слаба строка: «Скучно тебе будет, птичка». Здесь требуется усиление, повтор, что-нибудь вроде скучно, скучно будет, птичка…

А статья хороша…

15. VII Р.Т. Заскевичи

Два месяца как я из Москвы, срок, может быть, самый вместительный за всю войну для меня: пройденное расстояние, новое ощущение успеха, близкого конца. Похожесть по времени года на тот период войны, что отмечен другой совсем памятью.

С деревушки Панское, куда мы вдруг выпрыгнули после идиллического сидения в Тишино – в 55 км от См[оленс]ка, – и которая так сильно поразила меня, едва ли не впервые за все наступления, своей сохранностью (деревня тесная – двор в двор, куры, скот, дети), – с этой деревушки началось наше отдельное от поезда и совместно с П[олитическим] У[правлением] передвижение. После Панского – Лагойск – горелый, с живописнейшими окрестностями, речкой и озером. После Лагойска – эта деревня Заскевичи (?), где второй день сидим на вещах, – уезжаем, задержка в связи с переменой намеченного пункта. Это уже будет западнее Вильнюса. На ближайшей очереди в сводке – Гродно. Выход на гос. границу дело 2–3 дней.

При таком движении все, что остается позади, как-то устаревает для души, утрачивает что-то, тыловеет. Но необходимо записывать, по возможности наверстать упущенное. Цель двоякая: сохранить неповторимую свежесть первого впечатления – раз; не наломать руку на одном только газетном оформлении впечатлений и приведении их к куцему итогу, не разучиться, а, может быть, поучиться писать.

–

Разница отношения населения к нашим войскам в районах до и за старой границей.

За старой границей немцы, по-видимому, не спешили грабить и т. д., считая эти районы наверняка своими. Срок Советской власти был слишком мал, чтоб людям исключительно мужицкого, панско-мещанского склада отличить ее по существу и положительно от 3–4 властей, что они пережили за недолгое время.

«Мы были под царем, были под поляками, были под Советами, под литовцами, потом под немцами, теперь под русскими».

Колхозы не успели здесь развиться и только как возможность пугали бедную собственническую душу. С тем большей легкостью люди укрепились в исконных отношениях землевладения (чересполосица, хутора).

Наконец, мужчины были дома. А с освобождением, пришедшим настолько внезапно, что немцы не успели показать себя в подлинной сущности населению, – с освобождением от немцев пришли суровые вещи военного времени: мобилизация всех призывных возрастов, постой войск и учреждений тылов, ущерб (грошовый) в хозяйстве в виде грезны луку, кружки молока, сожженной охапки дров. Но главное – мужья, сыновья, которые должны были сразу же записаться в поход.

По шоссе идут колонны пленных на восток, колонны новобранцев на запад. Среди пленных много власовцев, «белошивцев» и т. п. Одеты не всегда по полной форме. Колонны мобилизованных одеты «цивильнее», но с примесью военного немецкого сукна и пр.

Одни идут в плен, в лагеря, осенены позором и презрением. Другие идут на войну в самый последний, по-видимому, ее срок. На них войска смотрят с насмешкой и не очень дружелюбно:

– Три года отдыхали. Отъелись. Иди-ка, повоюй.

В глазах многих из этих воинов можно было бы угадать зависть темной мужицко-мещанской души даже к пленным: те идут на восток, отвоевались.

Там, на старой границе, там, сколько ни прошло дней, любая баба на всякую машину с солдатами, на каждого военного смотрит с жадным, безнадежным любопытством. Всякий напоминает ей мужа либо сына. Отсюда – отличительные приветливость и ласка к нам в каждой хате, при каждой встрече. Здесь – иное. Заметное равнодушие и привычная отчужденность от «постояльцев». Все по возможности спрятано, едят отдельно, слово приглашения не сорвется с языка. Оханье и стоны в ответ на просьбу дать перышко луку. Понятно, это не везде поголовно, но даже в той избе, где пишутся эти строки, это отношение выражено с такой определенностью и характерностью, что его нельзя считать случайным. Хозяйка не могла понять, что мы ей налили полчашки водки по обычной манере угощать того, у кого находишься. Она с готовностью выпила, но прежде сказала: «А може, вам молочка?» И это было первое за три дня предложение.

16. VII Р.Т. Вока, юго-зап[аднее] Вильно

Прибыли сюда, в имение гр[афов] Тышкевичей, дважды купались в пруде, занесенном белой ряской от цветения деревьев. Что дальше на запад, то как будто южнее – рожь уже бела на этих литовско-польских песчаных косогорах.

Записать сотую долю того, что нужно бы записать, нет сил. Едва ввалился, завтра есть оказия не то в Гродно, не то в Каунас.

Как после этого вернуться к эпизодам партизанской вольницы и рассказу <партизанки> Зубковой – трудно представить. Попытаюсь. Сейчас напишу письмо Маше.

У меня четыре формы высказывать то, что сейчас вижу, думаю и чувствую.

Стихи, которых почти не пишу.

Статьи-очерки, которые пишу плохо.

Дневник, который пишу отрывочно и лениво.

Письма Маше, которых давно не пишу по важным причинам: оказии нет, а писать и отправлять теперь по полевой почте – руки не берут. Физически невыносимо представить, что она получает сейчас мои письма, отправленные из Тишино.

16. VII А.Т. – М.И. П/п 55563. Юго-западнее Вильно – Москва

…Я в таком непрерывном движении, что не нужно удивляться, если и подолгу не будет от меня ничего… Я жив-здоров, благополучен, много пишу, кое-что старался пересылать тебе в вырезках, не все имею сам, так как от редакции всегда впереди на 100–200 километров… Настроение хорошее и, понятно, не может быть иным теперь – дело близко к концу… Стараюсь записывать, что вижу и думаю… Обращаются ко мне все больше «Комсомолка» и ТАСС. Но это мне неважно, я лишь хочу хоть таким способом давать тебе знать о себе…

17. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 или Смоленск

…Отправляю тебе первый экземпляр Теркина <Военгиз>…

В Детгизе изменения. – У бывшего твоего редактора… – изъяли отдел современной худож[ественной] литературы. Этот отдел ведет теперь некто Пискунов. Я звонила ему. Из этого разговора мне стало ясно, что книжка по каким-то причинам у них заморожена и заморожена прочно… У них были какие-то совещания по этому поводу, и то, что после этого ее все же отложили, – это нехороший знак. Тут, конечно, много навредил редактор… который боялся выйти раньше, чем книга появится еще где-нибудь… Он, конечно, ничего не сделал, чтобы защитить, отстоять эту книгу…

18. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Прежде всего о Теркине в Гослите… книжка печатается, и с ней все благополучно… Звонила сегодня в «Знамя»… С Теркиным никаких эксцессов пока не произошло, да и рано для эксцессов. Он еще где-то читается, может, и есть замечания, но до «Знамени» они еще «не доведены». А вот со стихами, которые они у тебя так выпрашивали, – получилось плохо: «Третье лето» совсем не пойдет (и это было сказано довольно твердо), а в «Солдат и солдатка» требуется поправка (родильный мотив нужно убрать)…

Я так думаю, что тебе прямо-таки необходимо прислать мне что-нибудь великолепное, пафосное, «Гром победы раздавайся, веселися храбрый Росс» и т. п. Только в этом случае пойдут и «Солдатка», и «Третье лето»… вокруг этого «Третьего лета» ходят какие-то слушки. Четвертый день нездорова. Грипп… Вчера вели через Москву немцев. Впечатление крайне сложное; об этом можно целое письмо написать, силы и настроение не те.

Шлю тебе неизвестное письмо Чехова. Должно понравиться…

18. VII Р.Т.

Дорога сюда и особенно сам Вильнюс радует своей не сравнимой ни с чем прежним сохранностью. Вильно через два-три года будет городом с малыми приметами войны, хотя, правда, видел я его не весь. Большинство домов требует только остекления, а много и стекол целых.

Усадьба, в которой разместились, по-польски красива и форсиста. Дом новый, 900-х годов, скорее благоустроенная и слишком монументальная дача, чем помещичий дом. Зато хороши пруды – один над другим, а парк наполовину лес, часть его по ту сторону ж[елезной] д[ороги] даже вырублена немцами по их обычной методе. Сосны, дубы, вязы, ни одной березы или осины. Все это высоко над водой пруда и разделено на участки глубокими, занесенными полудикой дремучей зеленью оврагами, которые подверглись в свое время отделке: вдруг выходишь на тропу, под которой угадывается прежняя щеголеватая дорожка, натыкаешься на заглохший бассейн, где из деревенских камней и привозного цемента смастачены всякие причуды, на которых играла когда-то вода. Водопады сохранились только у двух прудов – в проломах плотин. Вода с нарочито аляповатых камней падает на другие такие же уступы и терраски.

Великолепие зряшное, запущенное. Черные и красные провода связи тянутся через культурные некогда лужайки, висят на парковой молодой поросли.

Мест для купанья и гулянья так много, что не знаешь, что со всем этим делать. Как на большом дурном банкете, где всего много, больше, чем нужно людям, чтоб выпить и закусить с удовольствием, и от этого невкусно, в чем не хочется признаться.

Зацвела липа, вечером услыхал запах. Зенит лета. По одному этому запаху мог бы вспомнить все четыре лета войны, какими они были для меня. Жаль, что мало хорошего о себе вспоминать, кроме разве работы над Теркиным в 42 году, когда вновь нашел его.

–

Поездка в Гродно. Как и бывает, все не так, как представляется по предварительным данным. И, кроме того, с этим городом дело особое, – это не Минск, не Витебск. Все города перед этим занимались нами в результате окружения их, выхода далеко на запад. Город взят, значит, война уже далеко, хотя бы группы и группировки противника были не только в городе, но и восточнее его, как было с Минском. Здесь немцев выпихнули из города, но они – вот они за рекой и даже удерживают частичку города. Бьет артиллерия и минометы, постреливают автоматчики с чердаков и из окон. Население, главным образом, в подвалах. Оно еще не пережило весь срок тяжкой муки этого сидения. Не может еще вздохнуть в радости избавления от страха, которая обостряет и радость избавления вообще от немцев. И еще – особые обстоятельства: 1939 г., когда Гродно был едва ли не единственным очагом длительного и яростного сопротивления поляков нашим войскам, потом немцы, теперь опять мы, вступающие в город с боями. И вообще это уже глубоко Западная Белоруссия, она очень недолго побыла Советской, и много здесь всякой сложности – национальной, политической и пр.

В городе продержались мы с редактором часа два, делая по возможности вид друг перед другом, что страшно нам не очень. А было очень страшно, томительно до отвращения. Не испытываешь ни малейшего любопытства, томишься собственной неприкаянностью, праздностью здесь, где идет тяжкое дело, которым люди занимаются по крайней необходимости. А ты стоишь здесь с задачей постоять здесь, поглазеть и рассказать затем не это, а то, что принято рассказывать в случае занятия города, и не иначе, как уже рассказывалось, хотя здесь совсем другое.

Женщина на улице:

– Скажите, скажите, когда же окончится этот ужас?

– Какой ужас? – хотя самим вполне понятно. – Это наши снаряды летят.

– Но если туда летят наши, то оттуда должны лететь их снаряды, так ведь? Вы знаете, у меня дочка лежит третий день в подвале, не ест, не пьет, ребенка оставила (она, знаете, замужем, в 39 г. здесь был из Москвы командир, они поженились, он уехал перед самой войной в Москву, в командировку), лежит.

В этом (Гродно) и в том, что происходит под Каунасом, уже приметы того, что не могло, наконец, не обнаружиться даже в этом сказочно-успешном наступлении.

–

19. VII Р.Т.

Нина Зубкова, партизанка-диверсантка из заброшенных сюда через фронт в 42-м г. Тульская девчонка неполных двадцати лет. Обманула мать, будто ей повестка из военкомата, а на самом деле выпросилась сама «на фронт». Говорит уже на полубелорусском языке. Рассказ ценен особенно тем, что она рассказывала, не угадывая, что мне особенно ценно в ее рассказе. Поэтому одинаково освещала и геройское, и разбойничье, и подрывы поездов, и попойки у пани с гитарой и гусями, и умерщвление семьи начальника полиции (в этом деле она отказалась резать детей и говорила об этом, как о своей вине), и о муках осадного сидения партизан на острове озера Палик в дни отступления немцев под ударами наших войск. Что дальше? Чего она хочет после войны? – Учиться? Не-ет. Пойду в воинскую часть. Куда же мне еще?

Сейчас передали сообщение о наступлении 1-го Украинского фронта на Львовском направлении. Какая могучая власть единого ума и воли, управляющих всей этой гигантской, чудовищно громоздкой штукой. Похоже, что едва начали уставать белорусские фронты, как пошло там и, кажется, не менее грозно. Насколько мы сильней, умней, умелее, богаче, организованней, чем три года назад. И это после трех лет такой войны, на нашей земле и почти один на один со всем немцем!

Школа самой войны. Тому, кто воевал под Москвой, под Ржевом, не говоря уж о Сталинграде или Ленинграде, – почему не воевать под Вильно и даже под Варшавой.

–

Нина Зубкова. В отряде у нее была кличка почему-то мужская: «Костя». – «Зовите Костю ужинать».

Страшнее всего ждать взрыва. Страшно, что вот он сейчас ухнет, и еще страшнее, что его не будет, что что-нибудь не так. И уползать далеко, сделав, что нужно, на рельсах («рапида»), не могли, должны были еще обстрелять подорванный эшелон.

Когда все было сделано, достали пару лошадей, ребята выпили еще и еще, легли – я в телегу, а сверху как кто уселись ребята, и понеслись мы в глубь района. Неслись так, что если б что-нибудь, то убились бы насмерть. Прикатили в деревню, где были люди из «Истребителя». Я осталась лежать в телеге, накрытая одеялом, дождь был, а ребята в избу и там опять пить. Выходили какие-то меня звать, а потом кто-то взял меня на руки в темноте и, знаете, ка-ак поцелует! И сейчас не знаю, кто такой. И в избе по лицам понять не могла – кто целовал.

–

В хвосте колонны плетется боец босиком, ноги потерты. Идет, прихрамывая и матерясь:

– Все равно немца догоню, мать его…

Хохот.

–

Узбек, заглядывающий в двери костела, где служба.

– Чего тебе там, не лезь.

– Кино!..

–

– А ты в танке горел? – довод у склада трофейной водки, обращенный к часовому.

–

Поп, процессия с хоругвями и хлебом-солью, встречающая батальон освободителей.

Замполит:

– Не нужно, не нужно, товарищи, у нас все есть. Красная Армия обеспечена всем необходимым…

–

Поп, пришедший к командиру части посоветоваться, служить ли панихиду по бойцам магометанского вероисповедания, павшим вместе с русскими.

– Служить, служить…

– Я так и думал.

21. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Появился в «Комсомолке» твой очерк («Дорога») – это самая последняя весточка от тебя и самый лучший твой очерк. Он и Маршаку понравился (он же и вырезку мне прислал).

Говорила с ним по поводу Теркина, коего он крестный отец (редактор). Он обещал поговорить с зав. издательством… Приходят понемногу письма о новом Теркине. Наверно, около двух десятков набралось… Все просят книжку. Когда получу авторские (да, может, прикупить удастся), пошлю самым симпатичным читателям…

26. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 Вока – Москва

…«Вечерка» – случайность, корреспондент ТАСС передает в ТАСС, а оттуда материал идет во все газеты, кроме главных. Еще со мной связался здесь корреспондент «Комсомолки» т. Карельштейн. Он передал две статьи, и обе они напечатаны, как говорится в телеграмме Буркова (редактор «Комсомолки»), в которой он благодарит меня…

Я собираюсь теперь не так много ездить, а больше работать на месте. Думаю, помимо всего, написать здесь что-то из «Теркина». Кажется, это будут те две главы, которые после себя будут требовать лишь заключительной. Условия для работы сейчас не очень хороши, но все же сносны. Если вставать пораньше, то можно и тишины прихватить часок-другой. Я много купаюсь, чувствую себя хорошо, одолел даже кровоточение десен усиленным пожиранием зеленого лука и проч. Боже, если бы ты видела, сколько здесь земляники в иных местах было! Я пошел однажды, и у меня колени были заляпаны ягодой – ступить негде, в 15 минут я набрал банку в 4 кило. Вспоминал о тебе и моих крошках, которым бы это было райским праздником…

Здесь я (опять!) представлен и на днях, должно быть, получу, наконец, кой-никакой орденок…

Милая, умная головка моя, Маша, благодарю тебя за все от чистого сердца. Мне радостно, что ты там живешь не в унынии, а в кипучей деятельности…

27. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (с оказией)

…Шлю 4 экземпляра Теркина и заодно отчитываюсь в использовании 10 авторских… четыре тебе, два остались в неприкосновенном запасе, в шкафу, три послала на фронт самым неотложным читателям, один дала Бакановой… Баканову… подпишешь по приезде в Москву…

…В Военгизе обещали продать еще экземпляров 10–20… Тогда из этих экземпляров я буду удовлетворять читателей… …Стихи, которые ты прислал («Здесь немцы были») переписала на машинке… «Минское шоссе» Щипачев забрал для «Красноармейца». Будет номер – появятся стихи и в «Огоньке», и в «Красноармейце». Но ты не бойся. Тебе за это не попадет, а с меня взятки гладки – из партии исключить нельзя, а голову откусить из-за одного стихотворения – неуважительная причина. Посылаю тебе и приготовленный в подарок блокнотик, хотя, если ты обзавелся тетрадками, – эффекта он не произведет. Может быть, его карманный формат выручит, используешь все же…

…Ни с гимном, ни с премиями сдвига нет. Все остается по-прежнему. Недавно я видела во сне страницу газеты «Правда» с напечатанным текстом. Знаешь, так крупно напечатано, а сверху отчеркнуто линейкой – группа авторов и какое-то выражение, как это во сне бывает, – его смысл мне был ясен – дескать, текст условный. Я рассказала Мих. Вас. <Исаковскому> сон, он говорит: это хорошо, Мар[ия] Иллар[ионовна], Эль Регистан тоже видел во сне строчку напечатанную…

Письмо Марьенкова прилагаю. У него дела несколько лучше…

27. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва (с оказией)

…Через час едет в Москву один хороший майор из ПУРККА.

Спешу черкнуть тебе… …Получил «Теркина» и письма. Спасибо, спасибо за все, моя дорогая. Удивительная вещь: что дальше от тебя и дольше без тебя, то ты становишься лучше не только в моем представлении, но и сама по себе. Сколько хороших слов и строк в твоих письмах, в твоих хлопотах, заботах, опасениях и надеждах… «Теркин» вышел в образцах и выйдет полной двухчастной книжкой в Гослите… «Хронику» отложить пока… Я так далек сейчас от обычных литературных забот и огорчений. Все будет хорошо, к нормальной работе я вернусь с большим запасом. Помилуй бог не увидеть того, что происходит теперь в наступлении, в дни этого невероятного, душу потрясающего торжества армии и народа, торжества, которое хоть и не воскрешает убитых и замученных, но живым компенсирует за 41-й год, за все. Но это я уже чего-то из своей очередной статьи, от которой я оторвался, чтобы написать тебе это письмецо…

…На днях ездил в Минск, но его <Кулешова> там не нашел – от бомбежек все там деятели выезжают за город. В Минске, кстати, я устроил на квартиру М.С. Гофман… Гофман получила письмо от Ефрема (Марьенкова) – он ранен под Выборгом в грудь (четыре ребра перебиты), лежит в госпитале в Ленинграде… при случае передай Исаковскому, пусть ему черкнет пару строк, письмо его такое мученическое. М.б., ты тоже черкнешь ему открыточку – он будет тебе так благодарен…

28. VII Р.Т.

На столе уже как будто установился тот приятный беспорядок и умеренная захламленность, при которых писать и писать, но пишется мало и на очень заниженном уровне. Даже в эту тетрадку еле собрался и, преодолевая отвращение, занес то, что значится по сегодняшнее число, из прежней, неудачной тетрадки.

Переписывать дневники, уже убедился в этом когда-то, дело кепское. Неловко переписывать все подряд, всякую глупость, которая терпима, только занесенная однажды, но и нехорошо, не имеет смысла корректировать то, что стоит под определенной датой. Записи, ведомые мною уже много лет, потому, м.б., и плохи, не удовлетворяют, отягощают, что они не суть дневник, но и не что-нибудь строго рабочее, дельное. Угадать – что и по какую меру записывать – это уже творческий труд, и лень от него уводит по возможности, и отвлекает, как и от всякого иного труда, даже более, т. к. в ином труде стимулирует некий предвидимый результат, а здесь только желание видеть заполненными страницы тетради. Впрочем, лучше, чем ничего, даже то, что получается в конце концов.

–

Наградные огорчения. Постепенно люди сближаются в некие минуты, чаще всего за выпивкой, во взаимопонимании относительно того, как легко иные получают ордена, и того, насколько заслуженно было бы получить их данным лицам по самым строгим признакам и требованиям. А награда, которую уж очень заслуженно <ждешь>, и, много раз поговорив об этом в тонах горького недоумения перед несправедливостью начальства, награда такая, если ее и получишь в конце концов, так она не в радость.

Почему так устала душа ото всего и не хочется писать, надоела война? По той же, кажется, причине, по которой мужик, помогавший другому мужику колоть дрова тем, что хекал за каждым ударом, первым устал, говорят, и отказался от работы, не то попросил уж лучше топор. Мы хекаем, а люди рубят. Мы взяли на себя функцию, неотрывную от самого процесса делания войны, издавать те возгласы, охи, ахи и т. п., которые являются при том, когда человек воюет. Для него каждый новый этап, каждый данный рубеж либо пункт, за который идет, он должен практически драться, нов и не может не занимать его сил с остротой первоначальной свежести, а для нас, хекающих, это все уже похоже, похоже, мы уже по тысячам таких поводов хекали. Это все неправильно, но довольно подходит к настроению, которое, несмотря на оглушительные успехи наступления (вчера было пять салютов!), дает себя знать, чуть ты огорчишься чем-нибудь внешним, чуть выйдешь из состояния приподнятости душевной, при которой только и можно что-либо делать.

29. VII Р.Т.

–

–

Опять к переезду. Только обвыкнешь, присмотришься чуть, войдешь чуть-чуть в ритм – свертывай. И это хорошо. Но тут не одно то, что, чем чаще переезды и дальше расстояния, тем лучше по существу, но и видимость того, что вот и мы передвигаемся, занимаем все новые пункты, и малые радости устройства на каждом новом месте.

Первая копна снопов в поле – прощай, лето. Здесь уже жнут, убирают снопы на полях чересполосицы и на хуторских. Многое напоминает наше деревенское детство, здесь все, как много лет назад.

На днях как-то утром послышалось в обычной летней росной и туманной свежести что-то неуловимо-явственное, нелетнее. А тут еще похолодание. И вода в озере очистилась от белой ряски позднего пуха всевозможного цветения, стала жестче и как будто прибыла в берегах. Вот, надумалось в то утро, теперь уж должны петь молодые петушки, нынешней выводки. А вчера и сегодня они уже то и дело затягивают свои тонко хриплые грустные голоса возле служб усадьбы.

–

Если б не знать, что от бомбежки ежедневно погибает много людей, можно было бы увериться, что бомбят всегда не там, где ты стоишь, а всегда где-то чуть в сторонке. Так неизменно бережет бог. Почти каждый день в пути или на месте видишь и слышишь, опасаешься и дрожишь. Немец последовательно бомбит города и железнодорожные узлы, которые теряет. Привыкнуть, убеждаюсь, нельзя.

–

Вряд ли, кажется сейчас, можно будет ввести Теркина в этот период и дать ему развернуться. Он родился в иной срок. Но наперед гадать не стоит. М.б., все удастся, только уж это нельзя на ходу. И, конечно, он не офицер. «Книга про бойца». А строчка «наступает офицер» должна чуть быть повернута: как бы, вроде, чуть не…

–

Близость моря начинает сказываться обилием озер, очень чистых и очень глубоких.

На днях ездили впятером на виллисе ловить рыбу в озере по соседству. Поймали бреднем штук десять мелких, да насобирали у берега острова набитой толом мелочишки, но какая красота и необычность обстановки. Маленький, в одну улицу чистенький городок меж двух озер, не то одного, разделенного греблей. Обглоданные, как говорится, ветрами и временем руины каких-то крепостей и замков, к которым примыкают крошечные картофельные огороды поляков. Тридцатилетний парень, владелец лодки, которому у нас быть бы по-деревенски бог весть кем, на замечание наше о красоте мест сказал:

– Да ничего, если б здесь хоть две фабрики, чтоб работа была. – И о чем бы он ни говорил – о притеснениях от литовцев, о немцах и т. д., все у него получалось о работе, о должности и т. д.

Он нам рассказал (вряд ли точно, т. к. он малообразован и не начитан) о замке, который возвышался из зелени полулеса-полусада одного из больших островов на озере. Литовский круль Ягелло, женившийся на польской крулеве Ванде <Ядвиге> возвел его, кажется – в 14 в. Он же, согласно легенде, вывез и поселил здесь в качестве огородников или садовников крымских караимов. (В городе действительно много татарского типа лиц женщин.) Караимы наряду с литовцами – люди, эксплуатирующие поляков и вообще более ловкие, продувные, по словам нашего поляка. Сколько раз это слышно от поляков, что их обижают десятки национальностей и что законы их страны издавна как бы против поляков. Подумаешь о многолетнем национальном унижении, дроблении, перекраивании Польши, и не удивительно, что это народ, с одной стороны, гонористый, форсистый, с другой – беспринципный, попрошайнический, приниженный. Если действительно я по крови из поляков, то не могло не сказаться на моем характере кое-что из польского. В сущности, дальше деда, бомбардира-наводчика варшавской крепостной артиллерии, я предков не знаю. Отец говаривал, что Гордей Васильевич из дворян, имел образование и в солдаты попал по бедности своего отца, промотавшегося и вроде как утонувшего в реке. Но все это полно сомнительной романтики, которую по честолюбию батя придавал своим рассказам.

Троки, название городка, слово, м.б., татарское. Троки – ремешки у седла для приторачивания клади.

Тоска, однообразие политуправленчески-корреспондентской, бездельно-развязной и хищнической в большинстве братии, отсутствие вина и решимости к трезвости.

Полковник Баканов, звание которого и должность по несоответствию одного другому утешало меня, как пример. Баканов получил приглашение в «Красную звезду». Наградные огорчения, которых уже не компенсировать. Если б не озеро здесь, то совсем бы пропасть от скуки и вшей.

30. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Спасибо за посылку большое… В общем, дитя мое, мне ничего не нужно, кроме того, чего ты прислать мне не можешь – смену брюк, гимнастерки, которые едут где-то позади и, боюсь, что в Берлине я уже найду материал, а эти все еще будут подтягиваться. А пока что гимнастерочка на мне такая, что из нее можно было бы с успехом варить что-нибудь – навариста будет… Озерное обилие, предваряющее море, выручает. Вошь редкая и не назойливая. Я… отдал один комплект обмундирования, хоть и плохонький, своим смоленцам, а то б у меня была перемена… …Насчет «беречься», ты сама понимаешь, что это то же, что «папочка, не попади под трамвай», – помнишь? Я не в том возрасте и не того характера, чтобы для ради проверки нервов лез туда, куда не надо, но куда надо – надо, дорогая, и все…

«Теркина» посылай, куда и кому найдешь нужным, но гл[авным] обр[азом] фронтовикам…

Что-то не идет еще, хотя нечто вяжется. Завтра с утра переезд. Записать бы сегодняшнюю поездку в Троки и за Троки <Трукай> и несколько о людях: 1) Данилов; 2) боец, спасший Витебский мост (безвестный); 3) агитатор полка.

31. VII Р.Т. Стаклишки

Давно знаю, что нельзя размеры вещи строить в воображении из желания написать на две колонки, до подвала и т. п., а <нужно> угадывать их из внутреннего хода. Вернее, воображаешь, конечно, как бы исходя из содержания и его возможностей, но нельзя хотеть длинного, как нельзя хотеть и краткости, графически зримой. Стихи о границе, скорее всего, должны быть небольшими и не очень хорошими газетными стихами. «Берлин, берегись: идем!»…

–

День приезда. Завтра командировка, которая и нужна, и не нужна мне. Нужна потому, что не сидеть же мне здесь, раз я на фронте и раз такое наступление идет, а не нужна, потому что писать есть о чем, пишу мало.

–

Места, где были вчера, и по дороге сюда и вообще, так красивы своей холмисто-лесистой и озерной красотой, сочетанием древних развалин с современными хуторскими, или фермерскими, игрушечными усадебками и т. д., что, кажется, эта красота должна как-то отстояться в глазах живущих здесь людей. Кажется, пожил бы здесь – и сам стал красивее. Но все это испорчено какой-то приниженностью людей, страдающих из поколения в поколение от национальной и политической несвободы, от малоземелья и худоземелья – в практическом, а не живописном смысле, от безработицы, войн, «освобождений», переподчинений, этнографической путаницы. Старики в большинстве знают хорошо русский, служили в русской армии, имеют в СССР родных, считают себя «за Россией» (поляки); наш возраст – люди, испытавшие некоторое (м.б., и очень значительное) охмеление от национализации Польши, а затем успели воевать против немцев и против нас, с немцами против нас либо с нами против немцев и т. д. А дети теряют годы обучения не только из-за войн, но и из-за литовизации… Евреев нет, и о них не вспоминают…

А все-таки очень красивые, чуть грустные места. И, наверно, эта пора – лучшая для этой местности. Изжелта-белые пятна ржаных полей по скатам холмов, вперемешку с темной зеленью лесов и синевой озер. Каждый поворот узкого шоссе, выбегающего то в хлебное поле из лесу, то ложащегося греблей меж двух озер, то уходящего в лес, который с одной стороны высоко-высоко уходит вверх по крутизне горы, а с другой, – уходит вниз так, что верхушки дерев в уровень с дорогой – каждый отрезок дороги способен вызвать детскую мечту о том, что вот хорошо бы здесь или вот здесь и т. д. построить домик, поселиться, жить тихой, красивой и полной некоего подвига жизнью, писать что-то очень хорошее, встречать изредка приезжающих друзей в этой обстановке, вызывающей благоговейное уважение.

Хуторская семья с гостями из Вильно, прибывающими в связи с бомбежкой. Девушка с рукой, перевязанной выше локтя и осколочком в сумочке, который она показывает новым людям без малейшего, впрочем, кокетства. Она, виленская гимназистка, уже вторично ранена (первый раз в 41-м г. – осколком стекла из окна, также при бомбежке – в надбровье и висок у самого глаза). Папаша, который при первом обращении к нему сделал стойку, руки по швам – солдат, полковой писарь, затем делопроизводитель военкомата где-то в Сызрани. Фотография штаба полка, во главе с начальником штаба капитаном в кителе, где и писарь стоит в заднем ряду. С тех пор у него такие же усы, толстые, немного грустные, – солдатские.

В озере ничего не поймали, подошли к дому, где стояла машина. Папаша попросил зайти «в квартиру». Попросил так почтительно и неуверенно, почти безнадежно (он видел наши «два просвета» на погонах и сперва прочел их неправильно, думал, что мы поручики и подпоручики, а потом и вовсе оробел), что, казалось, не сильно приглашает. Вошли, на столе – сыр, масло, хлеб и крупный серый литовский сахарный песок. Выпили по чашке кофе, покуда старик рассказывал, как он пострадал за укрытие двух наших командиров, оставшихся здесь в окружении в 41-м году. Вошла хозяйка, тяжелая, с колыхающимся большим передом.

– Не знакомые вам те товарищи? – спросила она, поздоровавшись. Мы не поняли. Оказывается, она всем нашим показывает фотографию двоих наших хлопцев в гимнастерках с отложными воротничками. На обороте написано: «Смоленской области, Руднянского района, Морозовский с/с, дер. Хомутовка. Погодин…»

– Незнакомые?

И ей было достаточно уже того, что один из нас уроженец Смоленской области, а другой был в деревне Хомутовке (Зеленцов), когда она была прифронтовой.

– Подожду еще, потом напишу по этому адресу.

И замечательно было то, что эти люди, хуторяне-поляки, казалось бы, ничем особым не обязанные Советской власти, оказав человеческую помощь людям нашей армии, уже были привязаны каким-то интересом к их судьбе и симпатией к нам. Неточно. Это один из мотивов того чувства своих со стороны России, которое сложилось исторически. Опять не точно, но ясно, что это не корысть. Еще я не встречал и не слыхал случая, чтобы кто-нибудь хотя бы здесь, в западных, молодых наших краях, укрыл немца-окруженца. Этого не сделает даже тот, кто более или менее мирился с немцами, покуда они были здесь. В нас верят, в него нет, хотя бы в отдельных случаях симпатии, определяемые социально-имущественными моментами, распределялись и так и сяк.

–

На днях выступал по глупости в мотоцикловом батальоне, не знал, что за это редактор получит наручные часы, но встретил там тихого и даже как будто недоваренного майора Марченко, агитатора полка. Этот человек в ходе нынешнего наступления очутился с восемью бойцами осажденным в блиндаже немцами, окруженными в районе Витебска. 16 часов он отбивался от немцев, сбрасывавших в блиндаж гранаты, бидоны с бензином, потерял ранеными четыре человека, обгорел до ресниц, ранен в руку пулей – тушил огонь в окне, а немец стремился помешать и пробил руку, основание большого пальца. Уже вылечился, побывал в Москве, получил Отечественную войну I ст., воюет.

В статейке «В Витебске» я упоминаю о герое, спасшем большой витебский мост, – перестрелял в последнюю минуту немецких подрывников. Фамилия его у нас называлась в газете. На днях кто-то говорит, что это не тот, а другой боец, и он представлен к званию Героя СССР. А тот будто тоже награжден, и к этому были, помимо моста, причины. А говорят, что и этот не тот. А где он тот и понимает ли он, что он совершил. И жив ли он, здоров или похоронен далеко позади своей части, ушедшей за сотни километров. А может, сейчас сидит где-нибудь в ямочке под Каунасом или уже далеко в тылу, в госпитале.

–

Прочел на днях в «Огоньке» статью покойного П. Лидова «Первый день войны», рассказ летчика Данилова, слышанный нами с Лидовым во вторую годовщину войны на КП полка истребителей (командир Голубов, сбивший недавно в один вылет 2 самолета). Рассказ передан в основном верно, но в нем ни грана той непосредственной красоты, которая была в грустном непосредственном изложении человека, в первое утро войны сгоряча сбившего 6 самолетов противника, человека, сбитого и раненного в то же утро (под Гродно) и затем выбиравшегося из окружения с помощью добрых советских людей и не сбившего за два года затем ни одной вражеской машины. И что не записал, то соврал: ужин, который мы ели, сменен чем-то литературно-газетным.

3. VIII Р.Т.

После поездки в 11-ю гв[ардейскую] армию и в 33-ю.

Утро августовское, зернистое, с осенней свежестью и дымным густым туманом так вдруг напомнило утра где-то под Каневым на левом берегу Днепра в 1941 г. Кажется, вообще не осталось ни одного перехода во временах года, ни одного памятного ощущения, запаха, чтоб это уже не связывалось с войной. И, наверно, всю жизнь будет напоминаться она всем, что есть самого дорогого в природе.

Тяжелая лунная ночь, сердцебиения, вдруг в огороде увидел ползущие к окну фигуры, а что там есть кто-то, почувствовал каким-то чутьем. Оказались – огуречники, убежавшие от оклика. Но нервность и невероятная подавленность так и не проходила всю ночь и связывалась в какую-то тревожную новеллу, навеянную отчасти рассказом Воробьева о нервной усталости давно воюющих людей (майор в орденах и с нашивками многих ранений, рыдающий после бомбежки, что не причинила ему никакого вреда, кроме мгновений муки страха, которая ему уже невыносима).

…Совершенно отчетливо почувствовал себя постаревшим. В висках много седых волос, которые когда-то, впервые обнаруженные, были вроде усиков у юноши, он их щиплет и желает, чтоб росли быстрей.

Есть что записывать, от чего входить в работу, в мысли, но еще нездоров.

Награжден Отечественной войной II степени. Можно бы обидеться, что это за три года войны, за Теркина, но это даже не так – ведомственное награждение по должности и званию.

7–11.VIII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Воротился из командировки, думал вступить на границу с В[осточной] Пруссией, был близко, но все же не вступил пока еще. Война подходит к рубежам, на которых немцы становятся вдвое-втрое зубастей.

Наградили меня орденом Отечественной войны II степени. Награда чисто ведомственная, согласно должности, звания и очередности. Так что она не только не порадовала меня, но скорее даже уколола безразличием к тому, что я делал на войне три года в отличие от других полит. подполковников. Ну бог с ней. Не огорчайся и ты. Одно хорошо, что теперь есть надежда вырваться на малый срок в Москву.

На фронте, куда ни приедешь, всюду «Теркин» военгизовский. Многие знакомятся с ним впервые. Великая вещь 300 тысяч экземпляров – этого нельзя не почувствовать. Жаль только, что это не книжка…

10. VIII Р.Т.

В Минске, когда устраивал Гофман на квартиру, видел в приемной райсовета человека, который в ожидании какого-то оформления бумажек на жилище рассказывал о восьмимесячном сидении в подземелье вместе с двадцатью шестью другими евреями. Вышел он в числе тринадцати человек, оставшихся в живых. Зовут его Добин Панхас Яковлевич. Осенью 43-го г. он в числе нескольких семей и одиночек-евреев бежал из гетто, надеясь на близкое освобождение города от немцев. Укрылись в подвале сгоревшего дома, на месте которого был поставлен какой-то сарайчик. Питались бог весть чем, выходили поодиночке на разведку, умиравшие оставались там же. Рассказ, по словам Добина, подробно записан от него корреспондентом «Известий» Рузовым.

Я был потрясен этой историей и не стал по спешке записывать ее подробно, только зная, что она уже записана. На каком-то месте рассказчика прервали – бумажка для него была готова, но там была не то другая квартира, не то две комнаты вместо трех, не то еще что, и я слышал своими ушами, как этот человек из подземелья говорил, настойчиво сопротивляясь решению:

– Позвольте, но как же можно жить в такой квартире? Как же можно жить?

И лицо его, землисто-бледное, нездоровое лицо человека с того света, выражало старательно искреннейшее сознание невозможности поселиться в назначенной ему квартире.

– Как же можно жить?..

–

Анекдоты.

Родной брат командира корпуса, генерал-лейтенанта, у него ординарцем. Утром, когда готовился завтрак, я видел этого пожилого солдата, нес он какой-то бидончик и говорил тому, что остался сзади, у повозки, по-видимому, привезшей молоко и прочее:

– Как же это, братец, некипяченое? Как же это, братец ты мой, некипяченое – генералу?..

Потом оказалось, впрочем, что не этот ординарец является родственником генерала, но мог быть и тот на его месте.

–

Рассказывали об одном ездовом. Остановил коней у сада, видит, пасека, давай «лазать» мед. Его подобрали замертво, кони же были заедены насмерть.

–

– Немец пошел бедный. Куда не тот, что в обороне. Бывало, в первую траншею ворвись, тут тебе шоколад, сигареты, то, другое. А теперь тридцать верст за день дашь, на закурку не разживешься…

–

Утро в литовской усадьбе. Свертывается командный пункт, заводятся машины, хозяин застенчиво подбирает сено, растасканное по двору для ночлега. Война ушла от его двора, прогромыхивает далеко на западе.

–

Пушки во ржи, пушки, замаскированные снопами, зеленым горохом, пушки на марше, пушки впереди, сзади, с боков. Командир соединения, узнав, что на его участок идут свежие немецкие танки, говорит:

– Пусть. У меня девятьсот стволов. Ждут работы.

–

Опять, чуть доберешься до огня, до реальной ежеминутной опасности «попасть» – все то же чувство едва выносимой неприкаянности, ненужности твоей здесь.

Что значит привычка к опасности? Знание, что и когда действительно опасно. Я видел молодцеватого генерала-фронтовика, который мгновенно скатывался в ямочку, чуть мессер нарывался на песок, где мы все сидели. И вот комкор и его зам, перебираясь на новый к[омандный] п[ункт], ведут вслед жен, которые неизвестно за какой нуждой пребывают при них («Повоюют три года без бабы. ППЖ <походно-полевая жена> заводить? А если жена хорошая?»). Идя по Москве первый раз и зная из календарной статистики, что ежедневно под колеса попадает около десяти человек, ты во власти страха и повсеместной опасности. И действительно, если не будешь осторожен, можешь скорей других попасть под трамвай. Но если ты живешь там, ты идешь, беседуешь с приятелем, глазеешь по сторонам и т. д. и механически переходишь улицу там, где надо, или там, где нельзя, но с навыком, с инстинктом времени, который позволяет тебе шмыгнуть перед самым носом машины, и с привычным доверием ко всему, что обеспечивает твою сохранность, – сигнализации, бдительности водителей, надежности тормозов и т. д. И при всем этом ты все-таки можешь попасть под колеса, быть изувеченным, убитым, искусанным, но легко относишься к этой возможности, такой редкой и минующей тебя день за днем, год за годом.

В привычке к опасности на войне есть что-то похожее на эту привычку городского пешехода, но аналогия, конечно, касается только чего-то, а не всего.

Еще замечается, что чувство страха злей и неотвязней при наличии некоторых общих «благоприятных» моментов: плохого настроения, недовольства собой (а казалось бы, здесь наоборот! Нет), угрызений совести, похмелья и т. п. И гораздо слабее при общем хорошем самочувствии, осознании себя на своем месте («Я не виноват, если буду убит»), сознании долга и вообще чего-то хорошего за собой: верности, честности, незаурядности.

И огромное значение – ответственность за множество людей, подчиненных, доверенных и доверившихся тебе, видящих в тебе образец.

Наконец, возможность огрызнуться, ответить тому безымянному и безвестному, что посылает тебе смерть, страх, – смертью же и страхом.

Только теперь можно понять, представить, доугадать, насколько серьезно было наше сопротивление противнику в 41-м году и насколько страшна была война среднему личному немцу, хотя он знал, что успех на его, неличного немца, стороне, что мы отступаем, попадаем в окружение, теряем города, области. И вдруг какая-то минометная батарея стоит, покуда есть чем кидаться, или бомбардировщик, выскочивший вдруг в глубокий тыл к противнику с его превосходством в воздухе…

–

Дороги хорошие, но узкие, рассчитанные только на гужевой транспорт. Тишина полей с несколько перестоявшим урожаем. Мужики и бабы, не говорящие по-русски. Работа на полях (косят рожь не с лапкой, а с гладкой дужкой из прутика у косы, потому что кладут рожь на ниву, а не от нивы, как у нас). Стрижка овец в усадьбах, молотьба. Есть много приятного, напоминающего мне мое хуторское детство (ручной труд на полях) во всем этом.

Дорога лесом – то сухая, обдаваемая запахом сосновой суши и гари (выжиги на вырубках), то свежая, прохладная в сырой тени с песком, будто мокрым, мягко шумящим под колесами.

–

Края, где война прошла взад-вперед, не покусав людей, не обезобразив землю.

Августовская благость, любимая с детства пора, что нынче так подходит моему возрасту.

Только теперь, кажется, я научился любить природу не только загорьевскую, смоленскую, русскую, а всю, какая есть на божьем свете, любить, не боясь в чем-то утратиться, потерять свою «самобытность», не томясь, свободно.

Неман – в самом слове уже не русское, немецкое. А все уже далеко за Неманом.

Раненые. Солдат на грузовике с длинноносым, небритым, суровым и вместе напуганным лицом, именно более солдат, чем боец.

Полковник, тяжело раненный в грудь, трясущийся на телеге, на руках у санитара, а м.б., ординарца. Раз-другой открыл глаза, подведенные уже безнадежной темью. На груди и шее что-то свеже-кровавое, м.б., клочья одежды, может быть, мяса, во что не станешь вглядываться. Мы обогнали телегу на своем виллисе, обдав пылью лицо и то красное, что было у него на груди и под подбородком. До сих пор не знаю, действительно ли мы не могли взять его на виллис с телеги или просто не пришло в голову.

Пешие, на машинах, одиночками и группами. Кровь – конец строгости в одежде. Он уже может идти без пояса, с нижней рубахой, торчащей из штанов, с распоротым рукавом, без шапки.

–

А наши русские бабы и девки – орловские, брянские и т. д. бредут, бредут оттуда из-за Немана, по проселкам, где и не натоптано войной как следует, краем непуганных ею людей, бредут к родным местам, точно торопятся еще поспеть к жнитву, к уборке (кругом – хлеб, труд, тишина), бредут к обгорелым трубам, к пепелищам, к незажитому горю, которого многие из них еще целиком и не представляют себе, какое оно там ждет их.

–

Дом в лесу, пустой, захламленный, скорее всего, немцами-ночлежками, беглецами. Вытоптанный малинник, грядки огурцов, поломанная пасека, кучка гусиных перьев в крови под садовыми кустами. Внутри дома все настежь. Сено на домашних диванах. Кости, огрызки, остатки пищи, письма, адресованные в Германию. Запах откуда-то – не то из подвала, не то с чердака – трупный?

–

Огневой налет на деревушку, видимый со стороны: лес – темно-сизый, кудлатый, обваливающийся и рассыпающийся в пыль по горизонту. Жуть!

–

13. VIII Р.Т.

Дни хлопот не обмундированного, поезд, приезд Глотова и затруднения с его судьбой. Недомогание (не дизентерия ли?), помехи (приезд Юхельсон и пр.). В голове – о Теркине (вчера в бане; настоящая радость бани только в наступлении) и о миниатюрах «Из дневника» или в этом роде. На большое даже по размеру не хватит сил. А строчки, мысли, ходы подверстываются, и необходимо изучать новые размеры.

17. VIII Р.Т. Москва, 3-й день пребывания

Как-то оставшись один в избе, в Стаклишках, возвратился к давнишнему началу главы:

15-го завтракал (пил чай) в поезде, куда приехал с тем, чтоб получить в Вильне костюм в мастерской. По дороге из Стаклишек – не под влиянием езды на виллисе, ходкой и садкой курдупой[44] машинке, не то от желания этих дней – придумать «оказию» в Москву, задумал-таки «оказию»: поехать в Москву на машине, чтоб описать «путь фронта», с заездом в Загорье и т. д. до Москвы, до окопов трехлетней давности. Тут же в это ввязалась загорьевская придумка, занимавшая меня еще до наступления. В поезде поделился замыслом кой с кем из не-начальства. Не выйдет, говорят. Никто все равно не поверит, что тебя интересует «путь фронта», все равно будет это понято, как желание попасть в Москву любым способом. Жаль, думаю, что пропадет такая затея. И вдруг решаю написать это стихами, свободно, от себя. И обойтись без фактической поездки. С этой мыслью и был, когда меня по дороге из поезда в Вильно встретил другой редакционный виллис с приказанием Козбинцева вылететь немедленно в Москву. Через 5–6 часов сборов, устройства и дороги в попутном дугласе я был у себя на ул. Горького. Вечером поехали к детям на дачу, вчера просидел день в ЦК, сегодня жду звонка, чтоб идти к Жданову (вопрос о Знамени), возможно, перемена судьбы, но вне зависимости от этого я решил писать эту штуку, план ее и ход заманчиво и свежо развертывается в голове, если не обман, стих уже чувствуется.

22. VIII Р.Т. Москва

Еще раз убеждаюсь, что я простодушен, если не сказать более. Я не сумел воспользоваться готовой возможностью порвать с «Красноармейкой» в связи с назначением членом редколлегии «Знамени». Для этого нужно было только промолчать, зная наперед, что ничего не меняется, Вишневский, так Вишневский, все равно мне делать свое дело. Три с половиной года я был в еще, м.б., более тяжелой компании, давно хожу в одной обойме с М. Слободским и Арамилевым, как прежде с Вашенцевым либо Палийчуком, и ничего от этого не менялось. А тут я поверил в «новую эру» журналов, простодушно высказался о механическом подборе редколлегии, о возможности иного подхода к делу. Быть по-твоему – как бы сказала ситуация, и я «член» эфемерной, будущей редакции «Нового мира», а из «Знамени» выпал, теряя тем самым возможность, которая была наготове. Но и ругать себя за это не хочу: очень уж это стыдно – не сказать ничего, в какой бы тебя мешок и с кем бы ни запихивали, тем более что видишь возможность других содружеств и т. д. Словом, глупо, уныло. Придется сделать какие-нибудь судорожные попытки устроиться в «Правду» или <Красную> Звезду. Хоть худое, да другое.

ПОЕЗДКА В МОСКВУ

(Первые наброски) (9.VIII?)

В «Новом мире» рассказы Ефремова. Органичность, закономерность их появления сейчас примечательны. Рассказы не о войне в рамке войны. Природа, далекие девственные края Сибири, суровые физические испытания, приятные здоровому организму, опасности такие сладкие в сравнении с тем, что на войне. То, о чем может мечтать молодая душа, утомленная войной на фронте или в тылу. Быт войны станет объектом поэтического описания и интереса после, после, когда новое поколение станет готовиться к новой войне.

–

Вдруг набросал сегодня, хотя собирался развить и улучшить стихи о границе.

–

–

–

–

Очень черно, но близко к делу. Моя точка зрения не должна быть этой, но и этой, и другой. Так же и о генералах, которые в большинстве Теркины.

–

25. VIII Р.Т.

…Переписывал сегодня старые главки «Дома у дороги», почти механически, но не без приятства, с облегчением видя, что в ходах, строчках и словах как-то много прояснилось. Думал о поездке в Загорье, не то о поездке в Москву. В крайнем случае это – ближайшая послевоенная работа, вступление к прозе. А теперь бы доканчивать Теркина, чтоб потом для полного его издания переписать всего в новую тетрадь, скомпоновать окончательно, очиститься. Так же и с Домом у дороги. Не мудрствуя, изложить в нем историю страданий женщины с детьми под немцами, в рабстве, в муках и т. д. Лирический фон есть, нужно изложение дела (рассказ Кож-ва о бабе с тремя детьми, прошедшей все, что только можно вообразить, и сохранившей их).

Затем как раз…

Далее опустил излишне разжевывающие:

26. VIII Р.Т.

Продолжал набрасывать Теркина, новое в том, что мы как бы сетуем уже о славе, покинувшей нас теперь, когда хорошо.

Мысли об А.Н. Толстом в связи с продолжением Петра в «Новом мире», читать которое наслаждение в каждой строчке. Большой писатель с обширным самостоятельным хозяйством. И весь переиздается – от дореволюционных до нынешних. На всем печать работы художника, которая, чувствуется, и для него не что иное, как главное и, м.б., единственное в жизни истинное наслаждение. Сколько на свете таких ненаписанных писем, как то, которое отвлекало меня сегодня от работы, пока писал! Говорят, он серьезно болен. Старая штука: помрет, увидим сразу, кто был среди нас, какого человека потеряли.

Письмо о «Теркине», сравнивающее его с «Они сражались» не в пользу Шолохова. Писем теперь все реже даже при наличии 300 тысяч «Избранных глав» <Военгиз> Теркина. Это понятно, хоть и грустно.

3. IX Р.Т. Каунас

Курортный город, «гор.» – «хол.» <вода>.

Московский набросок:

Мысли о предисловии к полному Теркину, когда он будет, с беглой историей его писания и нечитания.

М.И. вспоминает:

Мысль о «закруглении»-окончании «Книги про бойца» появилась в авторских планах к концу лета 1944 г. И подсказали ее не одни фронтовые события, особенно явственные здесь, у границы, или, как тогда обозначали, «у самого логова врага».

Почему же, может возникнуть у кого-то вопрос, мотив финала возник до окончания сюжетного развития поэмы и до конца самой войны? Думается, не только предчувствие близкого конца, но и желание его направляли авторские помыслы. Торопило и чувство накопившейся усталости от работы под большим напряжением, обязательной, но нередко и нежелательной – не по собственному почину затеваемой, и вообще все тяготы фронтовой или полуфронтовой жизни с ее походно-бивачной обстановкой, бомбежками, командировками на попутном транспорте и лишь в последние месяцы на редакционном виллисе. Душа хотела перемен, торопила их, мечтала о нормальной жизни.

Заметное влияние на настроение оказывало и длительное замалчивание поэмы, придержание ее до поры в издательствах и на радио. Подобная политика тогдашних руководителей литературы заставляла самого автора сомневаться в необходимости продолжения работы. К тому же не было ощутимой поддержки и от собратьев по перу. Единственное за всю войну письмо из литературной среды с одобрением поэмы пришло от К.М. Симонова.

Новый, расширенный вариант заключительной главы «Василия Теркина», записанный 3 сентября 1944 г., был все же оставлен в запасе, оттесненный работой над продолжением ее (главами «По дороге на Берлин» и «В бане») и поэмы «Дом у дороги». В окончательной редакции глава «От автора» («Светит месяц, ночь ясна…») написана после войны – в июне 1945-го.

4. IX Р.Т.

Начало продолжения «Дома у дороги».

Перо не пишет, и вообще что-то не идет. Нужно перечитать все, что есть впереди, м.б., оттолкнуться.

Переезд на другую квартиру.

Все так не просто, что впору отчаяться, – нечем кончать начатое когда-то, в разное время.

В отрывках, хороших в отдельности, в строчках нет общей тяги обычного свойства, нет сюжета, истории. А для продолжения в сложившемся лирическом духе нужен иной запал.

Нет заглавия, что всегда – знак отсутствия темы.

Приходится считаться с началом. Хочется сохранить написанное тогда. Правда, кроме вступления, первой и второй главок («коси, коса») другое не имеет уже такой определенности и законченности. Я соскочил с зарубки, и шестерни стали обходиться. Хороших воспоминаний и удачных деталей может быть сколько угодно – и может при этом не быть того, что составляет целое, вещь.

Может быть так:

Начать этими тремя главками. В них обращено все к ушедшему на войну. Дальше в одну главу утоптать все: жена, семья, дом под немцами. Затем: нынешний этап войны, обращение к нему же: я тебе расскажу о твоей жене и детях, я встретил их там-то. И после описания встречи, как бы от имени (вперебой) весь путь мучений, плена, угона.

Спасение детей – ее главная и единственная задача. Она не герой, не партизанка и т. д., но она не держится и за дом, за корову.

Когда ее угоняют, они пишут на столбах, на березах, на стенах бараков и т. д., как бы обращаясь к нему. Он, видно, не прочел, м.б., его и нет, м.б., он и не дошел… Но мы прочли.

9. IХ Р.Т.

Дело дрянь. Рассыпаются куски и строфы, охотно становятся в тот или иной порядок и все более утрачивают силу своей связи и обязательности. Это сразу после главы «Коси, коса». И много хороших строк, поворотов, восклицаний и умолчаний не вяжутся между собой без внутренней частной истории. Как будто родилось несколько отступлений, побочных мотивов, авторских ремарок, а вещи нет и нет. Уже подумываю об отходе на прежние позиции – к теме одной материнской. Что-то мешает продолжать и в смысле несвоевременности 41-го года, хотя это не то, не совсем то, но не то. Горе мне, если безволие и усталость не позволяют мне справиться с задачей, но горе мне и тогда, если я чую закономерность неудачи. Но в последнем случае – меньшее.

10. IX Р.Т. Воскресенье

–

11. IX А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Живу – недавно – в совсем хорошей комнате, пишу, но хвастаться покамест нечем. Довел «Дом у дороги» до того места, откуда нужно продолжать, нашел как будто и тон, и поворот, но придвинулся вперед еще мало. Все прежде написанное доставило много хлопот. Менял, переставлял строфы и куски с места на место, придумывал связки, а потом вдруг казалось, что не только так, но вот и этак можно переставить. Все время ускользала связь и обязательность расположения, поскольку прямого повествования не было. И еще трудно было в душевном смысле вернуться к тому, что написано давно и под давлением общих тогдашних настроений и обстоятельств. Но это как будто преодолелось. Мне очень хочется, пока позволяют обстоятельства, сидеть над этим неотрывно («Теркин» потом), но этого нельзя, т. к. даже полное завершение дела не даст моей газете больше нескольких отрывков, а потом не угадать, как скоро это будет, а в газете я уже давно не выступаю, как говорится. Почему только отрывки могут быть напечатаны в «Красноармейке»? Потому, что в ней печаталось то, что было у меня зимой, а последующее по порядку не станет – есть изменения в композиции…

Решил, между прочим, хотя и большая неохота отрываться сейчас, когда работа уже пошла, решил употребить в дело свой замысел «Поездки в Москву» в статейном смысле. Но командировать меня могут только до Смоленска. Остальное придется додумывать. Все это отнимет минимум пять дней, причем придется торопиться, т. к. о все это дело приурочивается к годовщине взятия Смоленска.

О вызове в Москву постепенно начинаю забывать. Видимо, это дело засохло, но не жалею, что получилось так со «Знаменем», как оно получилось…

13. IX М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (Каунас)

…У нас все в порядке. Дети здоровы. Сдала «Избранное» в Гослит, хотя с грустью должна была констатировать, что эту рукопись не миновать переделывать еще…

На днях мне звонил Тарасенков… Конец главы «Дед и баба» – вполне удовлетворяет новую редакцию «Знамени». Одну поправку из просимых («Немец жить велел живым») Тарасенков снял, уразумев, наконец, что это не одно и то же, что «Велел долго жить», а о третьей… Думаю, что и от нее он откажется… «Где ж он, дед, Буденный твой?» – Его волнует анахронизм, а в то же время он понимает, что Малиновского не вставишь… Сейчас здесь <в Москве> идет совещание о песне. Докладчик Исаковский. Сделал неплохой доклад в горьковском стиле. Кулешов уехал с семьей в Минск. Новая его вещь (передавалась по радио на днях) мне не понравилась. Тема у нее та, которую я тебе сообщала когда-то (о письмах)… Исаковский тоже, видимо, недотянул (рифмует, например, акации – эвакуации)[46]…

17. IX Р.Т. Смоленск

Наши за Шешупой. Впервые они оказались на чужой земле. И хоть земля есть земля, все ж они по-особому ощущали холодок окопа, сыпучие стенки его, локти и колени их касались окопных стенок и дна обыкновенной ямы в земле, в земле – не той. Три с половиной года шли они по земле, потрясенной ужасными толчками разрывов, изрытой и израненной. И то была все еще своя, советская земля. Они страдали, зябли, умирали – и то была все еще своя земля. Наносили немцам жестокие удары, но он хоронил своих солдат на нашей земле. Окружали его армии, выходили ему в тыл на десятки и сотни километров, и все еще была своя земля. Так она велика и так далеко проник враг в ее пределы. И была уже очевидна победа, но одно сердце уже не ………… <пропуск в тексте>, а все еще была своя земля, несшая тяжесть войны на себе.

И вот они были на чужой земле.

Земля, для которой война прошла, начинается с первого гребня крыши, починенной свежей нынешней соломой (соломенная крыша дачи Т. Манна – перекрывали через каждые три года, чтоб была свежей, – немец!).

Литовец, убирающий сено на дворе, где спали бойцы. Начал было и смутился как бы, не желая показать нетерпение.

Последний изгиб Немана, уходящего вправо.

Лявониха. Вновь и вновь я переживал свою большую дорогу от начала до конца. Гдe и когда я слышал этот чудесный мотив удали, озорства и т. д. Машина стояла минут 15, меняли колесо, я сидел слушая, как гудела изба на взгорке, как гармонист-виртуоз выводил петушиные обороты. Запахнувшись плащ-накидкой, я прошел в дом, двери были настежь. Плясали двое – ухарь-лейтенант в пилотке, которая чудом лепилась на его необыкновенно густой шевелюре с чубами врозь, – и девушка в военном. Голенища сапог были широковаты для ее стройных, хоть не тонких икр, а юбка чуть тесновата для крепких бедер. Лицо ее было возбужденно, она зажмуривалась как бы от смущения, но плясала с упоением, видимо, ей нравилась и пляска, и этот лейтенант, что был под пару (нашивка о ранении) – шов разойдется…

В углу – боец под шум и грохот веселья с напряжением говорил, говорил, не было слышно ни слова, но жесты были так выразительны, что я наверняка знаю, о чем говорил этот солдат-тактик. Он делал обеими руками манящие движения (сюда, сюда), потом быстро сгибал клешнями и сводил их вместе с усилием, мол, не так просто, потом быстро взбрасывал руки со сжатыми по-особому кулаками, и торчком, торчком месил то пространство, что было обозначено сведенными вместе ладонями. Улыбка зачарованного на лице слушателя поляка – солдата русской армии.

Так с этим мотивом Лявонихи, который звучал в ходе машины, улавливался в ритме движения и не покидал меня, я въехал на земли самой Белоруссии.

Я был в этих местах и тем, кто уже вернулся домой, и тем, кто придет сюда, и тем, кто сражался за нее, будучи родом из иных мест. И т. д. Родная земля.

18. IX Р.Т. Смоленск

Полоса белорусских лесов и полей, тишина тыла. Вырубки по сторонам дорог, леса, опустевшие и подобревшие. Там ни одного немца, пожалуй. Не слышно историй насчет укрытия немцев. И, наоборот, во многих семьях документы и прочее о помощи нашим в 41-м г.

20. IX Р.Т.

Вчера ездил в Загорье с трезвым решением выполнить задуманный круг, но без обольщений чем-либо.

Гордеич и Федосеич (Диалоги)

Хлебные скирды, молотьба.

Дети у школы.

Загорье, усадьба.

Мих. Мартынович и Фруза (скрытая нежность обоих друг к другу – потеряли двух старших детей, перестрадали бог весть что, оба калеки).

– А там, как я посмотрел, там, извините за выражение, я скажу прямо, по-деревенски, там – кошмар!

21. IX М.И. – А.Т. Москва (с оказией)

…Нужно поздравить тебя с новым орденом (Отеч. войны I степени). Не знаю, дошел ли этот слух до тебя. Но это точно. Орден этот утвержден тебе по Юго-Зап. фронту. Сообщил Гроссман, который видел приказ…

26. IX Р.Т. Каунас

Поездка в Загорье

(План-набросок очерка)

Вступление

Утро в литовской усадьбе, где еще слышна стрельба, но война уже далеко. Хозяин.

Наши за Шешупой. И уже далеко позади остался фронт и прифронтовой город, а мысль не могла оторваться от этого события, как ни мало оно.

Первый свежекрытый соломой гребень.

Ездовой с печкой. «Надо!» «Лявониха!»

Западная Белоруссия. В польской семье. Одна из забытых историй 41 года.

Линия зимней обороны. «Как будет после войны». Но сколько этих линий. Война умирает постепенно, а началась сразу (?).

Дед с трубкой из противотанкового снаряда и в штанах из немецкого маскхалата.

Смоленск (?).

Загорье. Две семьи – родня и соседи.

15. Х Р.Т.

Опять выход из пике, затянувшегося в связи с поездкой в части. Всюду – гость, всегда угощения. В этом походе, как всегда. Хорошее в том, что почувствовал необходимость и охоту продолжать Теркина и просто повидал много интересного: русские люди допетровского переселения (староверы), августовские леса, в которых при всех их замшелости и обманчивой девственности угадывается недавнее прошлое – окопчики и т. д. Мог бы по настроению писать еще балладу о матери, сберегшей детей (м.б., для Дома, м.б., так). Письмо Маши с поздравлением (орден «по Юго-Зап. фронту»)… С волнением просмотрел средненький спектакль «Без вины» <виноватые> с хорошей Кручининой. Боже, что чего пропущено!

18. Х Р.Т.

Чтение. Серия награждений и омовений. Чувство близкой главы Теркина и опасности, что день за днем вылетают зря. Одни голенища для яловых сапог вошли в целую главу, м.б., Айхенвальд – о Толстом (не читал раньше, оказывается, все это знаю о Толстом и мог бы примерно так же рассыпаться). Мысли о книге «Поездка в Загорье», м.б., и назову по-другому, но писать буду обязательно.

21. Х

Вчера сам разматывался клубок давнего замысла «возвратной» главы:

М.б., я все знаю, м.б., я знаю даже, что муж к вам заходил, забежал, поспал урывком, догоняй опять войну.

Начал стихи о полном освобождении советской земли. Какая отрада, если получится что-то не теркинское и не в заезженном духе отрывков «Дома». А Теркин, бог весть, м.б., он написан и даже переписан (сверх) и не в логически-историческом его закруглении дело.

–

Чтение всеядное, равнодушное, не глубокое: Айхенвальд, Мопассан, Ипполит Тэн, Суворин (дневник) Восп[оминания] об Андрееве и т. д. Лень и тревога.

–

27. IX Р.Т.

Поскольку «Письма» начали печататься (подвергшись некоторой додержке и дополнениям), набросок стихов, м.б., и не развернется – мысль оттуда.

–

–

–

–

Медленное, но отрадное преодоление отвращения к писанию и проч.

4. XI Р.Т. Москва

Отрадное чувство возвращения к себе, способному к труду и замыслам, к терпению и мечтам. Моральный пример Мани, нашедшей силы, чтоб среди гибельных хлопот, забот и тревог быта работать и что-то успеть.

Много беготни, но хотелось бы сделать к празднику стихи.

Пробую перейти на размер, однажды испробованный, но не приведший еще к реальным результатам. Мне – чем теснее строка, тем лучше. Это, м.б., даже слабость моя.

8. XI Р.Т.

Из этой поездки в Москву увожу, по-видимому, не только примирение с Машенькой и удовлетворение, что кое-что успел по линии материально-хозяйственной, но и новое решение о работе, которая, даст бог, излечит меня от скуки и пьянства, – рассказы, которые я порчу в своих статейках, записываю впрок в тетрадках, разношу в газетном изложении.

12. XI Р.Т. Москва

Нет погоды, третий день живу «вне закона», с каждым днем кажется все бездарнее ехать поездом, тратить на это четверо-пятеро суток, тогда как даже вылети я через три дня, и то буду на месте скорее. С тоски начал разогревать строчки, с которыми приехал и от которых уже отказался было.

20. XI Р.Т.

Стихи закончил, находясь все время «на отлете». Читал в «Правде», понравилось, но день за днем стали «уточнять» по строчке, по словечку и губить. Впрочем, до сих пор не дали.

Третий день – новая тревога и неопределенность – разговор о «Красной звезде». Улетать, скорее всего, придется, без определенного решения и с уже необъяснимым, по обычному, запозданием. Тяжело, муторно, надоедно.

–

Война так велика, если взять хоть по одной линии от столицы до восточнопрусской границы, так велика от родного своего края до другого и от одного края до середины и от середины (Смоленск – рубеж – Витебск – Орша) до другого края, так много вобрала уже в себя погоды, природы, времен года и стольким, стольким не дала дойти даже до половины своей, что и мы, живые, вряд ли еще сознаем и т. д. Как бесповоротно мы постарели от нее, как много ушло, втоптано в эти годы.

И о многом (не самом ли главном?) уже нельзя начать говорить, не сказав вслух или мысленно: это было, когда война еще шла на нашей земле.

А обычный день войны нисколько не легче от того, что она названа уже идущей к концу.

–

Нужно добиваться назначения в «Кр[асную] зв[езду]», хотя это неизбежно обещает мне меньшую, чем в Красноармейке, свободу, и почти все сначала: поездки, писанье по заданию. А не плюнуть ли на все это и не улететь ли завтра?

21. XI Р.Т. Москва

4. XII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва (Горяевская открытка)

…День за днем откладываю написание письма тебе в ожидании пресловутой телеграммы – вызова. А ее нет и нет. Начинаю привыкать к мысли, что и не будет. Стихи в «Правде», говорят, были, но я не видел. Обстановка для работы стала похуже, а хуже всего, как я предполагал, неопределенность положения. В остальном все хорошо…

11. XII М.И. – А.Т. Москва (с оказией)

…Ты, вероятно, там нервничаешь и считаешь, что дело твое опять завязло. Оно-то почти так, но не безнадежно. Помни, Саша, что работать надо в любых условиях и при любых обстоятельствах. В этом наше утешение и спасение. Стихи твои, как ты, наверно, заметил, появились в «Правде», а не в «Звезде». Заметил ты, вероятно, и опущенную строфу, ту самую, относительно которой был разговор еще с тобой…

…Что же касается «Красного Воина», то они напечатали с несколькими купюрами. Но на другой же день прислали извинительное письмо (толстая хитрость) о невозможности согласовать и т. д…

Да, еще не сказала о книжке под заглавием «Возмездие». Она лежит в какой-то инстанции (читай: у толстого пуза)…

…Я все же уверена, что дело твое разрешится благополучно. Если не до нового года, то сразу после него.

Знаешь, с каким жаром человек берется за дела после всяких дат (новый год, день рождения и т. д.). Вот и наша «инстанция» отпразднует новый год и в один день решит дело в твою пользу…

Дети здоровы…

17. XII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Не пишу тебе, потому что хоть и примирился было с тем, что никакой телеграммы не будет, но все же каждый день ждал ее до сих пор… Телеграммы нет и нет, хотя приехал один наш человек из Москвы, говорит, слышал в ПУРККА, что меня назначают в «Красную звезду». В Москве я даже не представлял себе, до чего трудно здесь, когда затесывается надежда на отбытие. Здесь можно лишь тогда как-никак жить и работать, когда не собираешься и не надеешься ни на что, а считаешь, что тут тебе и быть должно. А не работать нельзя. Свое – как хочешь, а газета требует. Выезжал на фронт, правда, только раз за это время, но, можно сказать, ничего сколько-нибудь стоящего не написал. Сил нет, дух ослаблен, мысль притупилась, надоело все, что требуется, и нельзя того, что, может быть, хотелось бы. И писать тебе письма с такими жалобами тоже не хочется, у тебя своих тягот довольно…

…Жить здесь хорошо только летом, а зимой, хоть зимы и нет настоящей, в нетопленом доме со стеклянными стенами довольно мерзко. Я так надеялся, что скоро возвращусь в Москву, что в чемодане не оказалось ни теплых носков, ни даже лишней пары портянок…

22. XII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…В предыдущем письме я характеризовал тебе свою обстановку и наполнил его всякими мрачностями. Сейчас спешу сообщить о некоем подъеме настроения в связи с сообщением о грибоедовской комиссии. Думаю, что вызвать меня хоть на торжественное заседание догадаются, а там уж я доделаю дела…

…Я начинаю, между прочим, публиковать в «Красноармейке» заметки из «Записной книжки». Убедился, что хоть этот жанр мог бы чудесно вмещать то, что не вмещается в работах обычного свойства, но все равно выше пупа не прыгнешь. А задумано у меня это дело хорошо и сулит в конце концов много. Расскажу об этом подробнее при встрече. И покажу кое-что. Оказывается, я этой работой занимаюсь уже три года, и у меня кое-что накопилось. Сегодня послал тебе новогоднюю телеграмму. Грустно мне, но что поделаешь: ты будешь одна, а я хоть и не один здесь, но, может быть, именно в этот вечер придется бегать в погребок вовсе не типа «Арагви» и не по собственному желанию…

Ну, целую тебя, дорогая, целую дочек, А.Т.