2. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Поздравляю праздником Крепко целую всех Слушайте радио Твардовский

2–3.I М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Из новых глав слушала «Кто стрелял» и «Генерал». Первую в твоей читке, на этот раз не такой удачной (почему-то заедал концы строк, они плохо были слышны). «Генерал», на мой взгляд, лучше, чем первая глава («Кто стрелял»). Но конкретно говорить затрудняюсь. Мне лишь думается, что очень просто выглядит сам факт попадания в самолет. Ведь это дело очень нелегкое, а слушая поэму, выходит, что стал Вася Теркин на колено и трехлинейной винтовкой сбивает немецкую машину. Меня всегда брала досада в тех случаях, когда в коротких пятистрочных заметках газета сообщала: «Боец Артамонов сбил вражеский самолет». И даже не скажут как. Думаешь, если это так легко, – почему мало сбивают? Мне кажется, что этот момент надо усложнить.

Что же касается «Генерала», то эта глава замечательна. Переход от песенки по ассоциации в разговоре с генералом – это подлинное мастерство (я имею в виду то место, где герой говорит: «Я не речка»). Только, Сашенька, мне казалось, что начало песни о речке надо сделать еще более традиционным (чуть ли не шаблонным, не пойми превратно, – не плохим) и убрать бы оттуда ноги. Это, как сказал бы Флобер, не пластический образ. Остальное все очень понравилось. Молодец. Ну и озорник из тебя развивается – прямо ужас! Слушала я отступление про усы и диву давалась: ну и ну! Чистый ребенок ты, мальчишка, который озорничает в полной уверенности, что за это ему не попадет.

…Слушая главы новой части, обрадовалась тому обстоятельству, что главы эти тоже военные, не тыловые. Я почему-то боялась последнего обстоятельства. После того как ты сообщил, что вторая часть будет иной – воспоминательной, тыловой, – мне не представлялось, как это будет выглядеть. Думаю, что и вступление («От автора»), которое ты прислал мне, поэтому неточно передает профиль новой части…

Дочь Валя – А.Т. Чистополь – Москва

Здравствуй, дорогой папочка! Мы очень огорчились, когда узнали, что ты приедешь только в конце февраля. Ведь ты уже с июня обещаешь приехать в отпуск. Папочка! Книгу «Робинзон Крузо» я получила. Большое тебе спасибо за нее. В ней оказались засушки, которые я делала в деревне Грязи. Папочка, в школе мы уже проходим геометрию. Папочка, пиши чаще.

До свидания. Целую. Твоя дочь Валентина Твардовская.

5. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

У меня на днях будут готовы 3 новые главы (считая с «Новогодней», которую ты слышала и которая в печати будет «Неурочной»). Но либо я поеду на фронт (если будет машина), либо, пользуясь тем, что главы будут идти в газете, приеду в Чистополь Понятно, что я очень хотел бы приехать именно в январе, чтобы провести с вами 28-е (у меня уж и подарки заготовлены), но это может сорваться… В феврале, когда я наверняка получу Премию (я выдвинут единогласно, препятствие может быть только одно – о котором ты пишешь, но его не станут учитывать, если не будет чьей-либо злой воли)…

…Если же я не получу Премию… тогда мой Миронов зарежет меня тупым ножом… Работа идет хорошо, хотя я порядочно устал, я ничего другого не могу и не мог бы делать… У меня сейчас все еще хорошее положение. Пишу – и только. Сглатываю неприятности и пишу, пишу… Я работаю как никогда еще в жизни. Я думаю, что единственно этим я и должен по крайней возможности заниматься. Это будет не всегда… И если я выполню мое главное дело в наше время войны – мой подвиг, не боюсь повторить это, то все будет хорошо…

15. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

Новые главы («День в лесу» и «Рассказ старика») ты услышишь на днях по радио. Думаю, что вторая тебе понравится. Я слышал один рассказ о смехе немцев. В «Рассказ», как ты заметишь, вошло кое-что из моих юго-западных писаний, как, впрочем, и в первую часть книги. Я думаю, что все это закономерно. Мне даже нравится, что вещь развивается не в отрыве от всего, что я прежде, до нее, думал и делал, а в связи. Иначе и быть не могло. От самого себя не уйдешь, и уходить нет нужды. Важно только самому умнеть и разрастаться вширь. Маршак говорит обо мне (за глаза), что я счастливец – пишу всю жизнь о себе, о чем бы ни писал. Пожалуй, что это именно так, но счастье это или несчастье – не знаю, знаю только, что иначе не умею и не хочу.

Нам о многом с тобой нужно было бы поговорить, я боюсь, что ты не во всем одобряешь мою работу и, может быть, далеко не так веришь в нее. Сегодня даже мне впервые пришла мысль о возможном конце вещи, хоть она и объявлена «бесконечной». Это будет место, где я оборву вдруг. Это будет после картин нашего наступления. Живым Теркина оставлю. Но еще не знаю, м. б., и не оставлю. Смерть героя удорожит все, что было при жизни. Об этом не думал еще как следует. Ближайшая задача дать к 25-й годовщине Красной Армии побольше и получше кусков. Нельзя отставать от нашего наступления. «Новогодняя глава» не пошла нигде – ни в моей «Красноармейской правде», ни в «Комсомолке», где у меня ее выпрашивали целый месяц, ибо она не была, по их понятиям, «Новогодней», не говорила о том, что в этом году мы добьемся, будем и т. д. и т. п. Меня это не огорчает ни капли. Я главу улучшил и поставил ее там, где нужно. Она будет перебивать несколько однообразное настроение грусти и горя глав, посвященных рейду Теркина в немецкий тыл…

…Сегодня выступал по радио в 11 утра. То выступление, о котором телеграфировал тебе, было отложено… По радио я читаю все, что у меня появляется нового. Это для тебя. Это хоть малая компенсация за перерывы в переписке. Мне очень приятно думать, что ты слушаешь меня, узнаешь голос, тебе нравится – не нравится, ты обмениваешься впечатлениями с дочкой.

…В квартире прохладно, но идет тепло и изредка горит газ, работать можно…

М.И. вспоминает:

…Отклоненная «Комсомольской правдой» «Новогодняя глава» (теперь печатается как «Теркин-Теркин»), возможно, была одним из первых сигналов нового – критического – отношения к «Василию Теркину» «в верхах». Но что такое отношение стало нарастать, проявляться более определенно под видом замалчивания произведения – это безусловно. Организованное в редакции «Комсомольской правды» 28 января с целью разноса поэмы чтение глав закончилось выражением чувств восхищения героем и благодарности автору. Невидимые усилия тех, кто готовил погром, рассыпались при непосредственном соприкосновении слова поэта со слушателем непредубежденным. Но на этом дело не закончилось. Кому-то поэма мешала, и усилия ее принизить продолжались…

19. I Р.Т.

Успешное продвижение вперед привело к тому, что захваченная территория оказалась малозакрепленной. После некоторого перерыва в работе начнем с приведения в порядок всего, что есть:

1. Попытка вставной песенки в «Рассказе партизана».

Может получиться стихотворение для книги «лирики».

–

2. Начало «Рассказа партизана» (Из «Гвоздева»).

24. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Нежно целую тебя поздравляю днем рождения Скоро увидимся Поцелуй дочку

26. I М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Слушала в исполнении Орлова две главы из второй части: «День в лесу» и «Рассказ партизана». Обе хороши, но вторая как будто лучше. Из первой запомнился лес – с диким хмелем. Это действительно низинные приднепровские леса, только не настоящие леса, а то, что предшествует большому лесному массиву. Ели в таких лесах мало и больше ольха и осина. Большая Береза и Ель не любят захламленности, а хмель как раз там, где валежник, сырость и густота, чащоба.

В тот же вечер слышали тебя в передаче «Красноармейский радиочас». Все хорошо. Но твой вечный спутник Кожевников…

…Вчера пришла твоя телеграмма, поздравляющая нас с дочкой с днем рождения. Спасибо. Будем праздновать в воскресенье (а не в четверг, как он приходится)…

Дочь Валя – А.Т. (приписка в письме)

Здравствуй, дорогой папочка! Мы живем хорошо. Во второй четверги я – отличница. Сейчас очень хорошие сводки. Папочка! Когда мы получили «Огонек» и Оля увидела там твой портрет, то она стала его целовать и говорить: «Любить, любить папу Оля!» Она тебя все ждет. Папочка! «Пионерскую правду» я получаю. Большое тебе спасибо. Как жалко, что ты не будешь на мамином и Олином рождении…

29. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Дорогая Машенька, вчерашнего дня ждал с волнением. Решил тебе сделать маленький подарок – написать тебе специальную главу «Теркина». Глава получилась хорошая, так, по крайней мере, говорят все, так и самому кажется еще. Я спешил с ней, хотелось прочесть ее вечером 28-го, когда ты так или иначе была бы дома, может быть, у тебя кто-нибудь был бы, и вдруг бы ты услыхала эту главу – «О любви». Но человек предполагает, а редактор располагает. Главу не успели пропустить через инстанции. Читать пришлось старое («Генерал», «Кто стрелял»). Читал я плохо, так как, между прочим, слушать меня пришел Орлов, и это очень сбивало. Человек он хороший, как и работники радио. Я в свое время сказал им, что хочу читать 28-го по таким-то мотивам. Орлов и другие сердечно поздравили меня с днем твоего и Оли рождения. А когда я им после выступления прочел «О любви», так они и прослезились даже. Обещают мне устроить чтение этой главы в ближайшее время, так что к моменту получения этого письма ты уже будешь ее знать.

С «Теркиным» у меня по-прежнему радости мешаются с огорчениями… Тупость и зловредная недоброжелательность чиновников окачивают меня как холодной водой, разгоряченного похвалами друзей и благодарностями читателей. Иногда мне кажется, что нужно, наконец, куда-то пойти, объясниться, чего-то добиться и т. д. Потом кажется, что, в сущности, мое дело писать, а не по начальству ходить. Обойдется как-нибудь. Авось «Теркин» пробьется без моих особых усилий. Сказать по правде, у меня для усилий и сил-то нет. Я все же очень устал, и меня едва хватает на то, чтоб не прерывать работу, а уже ничего иного я не могу. Когда вечером с пяти до семи выключают свет, я включаю радио (очень жадно слушаю всякую музыку, особенно если радио тихое) и лежу, курю в темноте, закутавшись в свои ватники, и мне никуда идти не хочется, ничего не хочется, мне хорошо.

Приехал Вася Гроссман. Виделись. Он очень устал и изнервничался. Думал ехать в Чистополь, на что у него действительно полное моральное и всякое другое право, но его как будто посылают обратно. Он мне говорил, что и писать он не мог бы сейчас, как весной писал, а просто хотел бы отдохнуть.

…«Теркин» идет хорошо, но во второй части я допустил некоторые композиционные ошибки. А трудность положения с вещью, которую печатаешь по ходу писания, та, что читатель у тебя на кухне, он видит то, что не следует. Я, например, хочу все, что происходит в эпизоде с генералом, превратить в сон Теркина и не выпускать его с фронта (есть некоторая натяжка в истории с отправкой Теркина в немецкий тыл). А читатель уже знает, что герой идет туда, и уже ждет дальнейшего в этом именно направлении. Вдруг ты ему говоришь: нет, это не так, а вот так будет. Мне нужно поговорить с тобой, как с самим собой. Я не стесняюсь перед тобой всяческих переиначиваний и т. д. Но тебя нет, письма не могут здесь восполнить. Но я не имею права нервничать и теряться. Я должен делать и делать, следуя внутреннему чувству правдивости, естественности…

6. II А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (открытка)

…На днях читал по радио последнюю главу – она не только посвящена тебе, но и родилась из мыслей о тебе. Читал ее с большим волнением, как будто ты сидела напротив стола. Думаю, что глава тебе понравилась. 13-го назначена моя большая передача для детей, но не знаю, смогу ли читать сам, так как завтра утром уезжаю в очередную поездку на фронт на несколько дней…

8–9.II М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Глава о генерале очень бы мне пригодилась сейчас при обсуждении задуманного тобой поворота – превратить ее в сон. Поворот этот сам по себе очень емкий. Тут действительно, пиши что угодно, делай тоже что угодно – со сна взятки гладки. Но уж очень, мне кажется, будет наивно условен этот прием во всей реалистической и прямодушной композиции. Если посмотреть, что тебя затрудняет, то, по-моему, затрудняют тебя вещи нетрудные и вполне устранимые. Ты пишешь, что «читатель ждет дальнейшего в этом именно направлении», т. е. каких-то действий, приключений Теркина в тылу у немцев. Совершенно верно, и читатель, и я в том числе думала, что ты тут что-нибудь покажешь. И с точки зрения той помпезности, с которою он был отправлен (генерал еще на карте что-то показывал), отправка его пока себя не оправдала. Правда, я имею в виду две известные мне главы: «День в лесу» и «Рассказ партизана». Возможно, что у тебя и еще что-то есть. Так вот, если тебе брать в расчет планы генерала, то тебе действительно надо много писать и много показывать. Но если перенести центр тяжести на личный мотив, т. е. Теркин, пользуясь отпуском и следуя сердечной тоске, порыву сердца, желанию увидеть, а может быть, спасти свою невесту, мать, тетку, дядю и т. д. (мне нельзя указывать конкретно, потому что в твоей интерпретации все будет иначе), так вот, повинуясь собственному сердечному влечению, Теркин попадает на родину и… Тут уж твое дело, что после «и», но главы, которые тобой для этого случая написаны («День в лесу», «Рассказ партизана»), абсолютно подойдут и лягут бревно в бревно, а кое-что еще прибавишь и тем самым с честью выйдешь из композиционного кризиса.

…Повествуя об Отечественной войне, нельзя обойти рассказа о нарастающем ходе событий и кризисе их у стен Сталинграда. Это так трудно и тяжело, что я не представляю, как и кто об этом сможет рассказать. Думаю, что и ты, Саша, будешь об этом говорить (пусть не под именем Сталинграда, пусть под другим именем, может быть Смоленска, но говорить должен будешь, иначе поэма твоя не будет отражать ни духа героя, ни духа времени).

Так вот, Теркин, надо полагать, временно оказался не в самом котле битвы, а на таком фронте, о котором англичане сообщают: «действия патрулей». Нельзя же все время держать его в окопе или гонять в разведку. И был правильный выход – пусть побывает в тылу, пусть обогатится ненавистью, а поэму дополнит показом родной стороны в неволе. А потом придет время для всего остального. Вот так я, Саша, думаю. Если у тебя планы другие – следуй им. И не смущайся тем, что читатель у тебя на кухне сидит. Ну так что ж? Этот читатель должен понимать, что в дыму походного костра, конечно, легче испечь картошку, нежели пирог, например.

Новую главу («О любви») не слышала. Будет оказия – пришли. А может быть, она еще не читалась?

…Пришли мне книжечку, выпущенную «Молодой гвардией»(между прочим, слышала по радио хвалебную рецензию на нее). Только почему они считают определения «молодой и талантливый поэт» – высшей похвалой?..

15. II

Приказом НКО 01102 пятнадцатого февраля Твардовскому Александру Трифоновичу присвоено военное звание подполковник.

Верно: Инструктор ОК ПУ Запфронта

Капитан Гуляевский.

17 февраля 43 г.

Представление к званию подполковник утверждено подписями: Командующего войсками Западного фронта генерал-полковника Конева, Члена военного совета Западного фронта генерал-лейтенанта Булганина, зам. нач. Политуправления Западного фронта полковника Андреева.

Копия. Из Бархата-Кобзарь. Тт. Булганину, Макарову.

24. II А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…На днях получил роскошный подарок от Политуправления фронта, в котором были даже новые хромовые сапоги. Я теперь только и делаю, что примеряю сапоги, хожу в погонах по комнате, заглядывая в зеркало, и слушаю по радио марши советских композиторов.

…Валюше спасибо за письма. Как я хотел бы видеть их, обеих девочек. Я не верю, что Оля уже болтает, что Валя совсем взрослая. Уехать же мне сейчас абсолютно невозможно. Я в самой теснине работы. Нельзя приостановиться, требуют продолжения, проходят сроки (в частности, из-за поездки на фронт я ничего не успел сделать к 23 февраля). Начальство намекает, что всякому терпению есть пределы. А в это время у меня началось то, о чем я уже писал тебе, – выправление сюжетной линии. Я отчетливо держу в голове то, как и что у меня получится с главой «Генерал» и «День в лесу», но приняться за них не в состоянии, ибо вперед нужно идти. Либо бросить и взяться делать для газеты все что придется, либо тянуть без остановки, тогда все покроется, ибо успех вещи только разгорается – письма идут все лучше и трогательнее. Подумаешь-подумаешь, нужно тянуть. Без ложного чувства скажу: м.б., это единственная вещь, которая так пришлась по сердцу воюющим людям. Но трудностей много, и среди них я не считаю за трудности то, что происходит от самой работы (вроде переделок и т. п.). Страшнее внешнее. Днями я получил новую порцию огорчений в связи с «указаниями» по моей книге. Три дня ходил как больной. Так это тяжко, Машенька, такая дикая злоба душит, злоба на то, чего не изменить, а потом меланхолия, упадок духовных сил. А ведь нельзя забывать, что пишу я на перерасходе горючего и от этого страдает вся аппаратура. И вдруг увянешь и нет сил, а кое-как мою вещь писать нельзя, она держится на неослабной горячности (может быть, скрытной) тона, на том, что в ней каждое слово прогрето чувством, все пропущено через себя… Трудно писать, то и дело озираясь на строчки, которые «могут быть поняты не так». Я уже боюсь, что начинаю следить за собой…

…Реэвакуация проводится в большом государственном масштабе, надо полагать, что дело идет к доброму, что это не по легкомыслию, хотя не нужно забывать и того, что немец в 120 км от Москвы. Наверно, недолго ему здесь стоять…

…При всех обстоятельствах нужно <тебе> переезжать… Мне очень тяжело… Я в своей квартире, но как на вокзале. И очень нужна мне твоя помощь в работе. Ощущаю это все глубже и острей…

3. III А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я смертельно занят и увяз в недоимках по редакции. Уже дней десять назад я должен был сдать очередную главу – это был предельный терпимый срок, но только сегодня я ее как будто закончил вчерне. М.б., просто трудно писалось, но нельзя сказать, чтоб и внешние причины не повлияли отрицательно. Именно в этот период на меня свалились новые «замечания», которые буквально измучили меня. Так трудно вычеркивать места, наиболее удачные, обороты, наиболее любимые читателем и запоминающиеся. Но у нас больше всего печется начальство о том, что ему – читателю – можно, а что нельзя… Кое-как успокоился на той мысли, что мне, затеяв дело большое и нужное, приходится запастись большой же выдержкой, терпением и быть спокойным при всех обстоятельствах. Ведь издание-то, будем надеяться, не последнее. И так ли я беден, что буду плакать по каждой строчке, отнимаемой у меня. Бог с ней. Всего не выскубут. Ведь у меня есть целые главы, которые не напечатаны то по соображениям начальства, то по моим собственным. Ведь книга в работе, она растет, меняется, до конца работы еще далеко. Пересижу всех, – решаю я, настроившись подвижнически и мудро. Но вот звонят, что все уже утряслось, никаких прицепок нет. Слава богу, думаю. Ведь тираж-то – миллион! Стоит из-за этого поступиться несколькими строчками. Тем более что о другом миллионе что-то не слышно. Другой должен был идти в издании «Правды» для тыла. И вдруг: нужно сократить еще на 60 строк – не влезает в книжку из четырех листов. Стандарт. Эх, думаю, снявши голову, по волосам не плачут. Ведь эти 60 строк я могу изъять в любом месте. Раз-раз, сокращаю начало главы «Теркин ранен» и конец «О награде». Сделал. Ради миллиона чего не сделаешь, зная, что на фронте и в тылу книга, сколько успела проникнуть, имеет успех огромный, густой, глубокий. Бенц! – как говорили в Одессе. Тираж уже не миллион, а 150 тысяч. Клянусь аллахом, не стал бы ничего выкидывать из-за 150 тысяч, но уже поздно. Сегодня должен с отвращением прочесть сверку, а книга идет в машину. Ты возмущаешься, готова мне советовать, гнать меня туда-сюда хлопотать, доказывать. Нет, я мудр, аки змий. Мне нужно беречь силы для работы, остальное – бог с ним. Пусть идет, как идет. Еще хуже может быть и, наверное, будет… Для начальства более подходящая штука про Ивана Смыслова (Кирсанов). (Слыхала по радио этакий подлый раешник?) Не жалей меня, милая подполковница, не думай, что я – ах, какой бедный, обиженный. Нет, во всем вышеуказанном немало гордыни… Помилуй бог, чтоб я написал такую штуку, чтоб она не встретила препон. Это лучше уж менять профессию…

М.И. вспоминает:

…Двойственность высказываний о поэме А.Т., исходивших из литературных кругов (Фадеев, Асеев), усиливала настороженное отношение к Теркину военной бюрократии. Это можно было заметить по требованиям А.А. Пузина, теперь предложившего новые сокращения поэмы. Оказавшись вскоре на руководящем посту во Всесоюзном радиовещании, Пузин снял выступления Д.Н. Орлова, читавшего монтаж глав «Книги про бойца» по радио. Не допускался к микрофону с поэмой и ее автор. Новая мера событий, иная степень типизации, сам выбор героя с неуказанным социальным происхождением и огромной внутренней свободой – все это обусловило создание искусственных препятствий на пути поэмы к читателю.

11. III М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Сашенька, я должна поблагодарить тебя за «Теркина» (издание «Молодой гвардии») и за главу «О любви». Новое издание «Теркина» приятнее первого. Заставки очень хороши, но самого Теркина я рисовала бы покрасивее, посимпатичнее.

Главу «О любви» я так и не слышала в твоем исполнении… А т. к. ты в некотором роде предназначал ее для меня, то я тебя благодарю за память и хорошее желание, но я почти угадала, что будет в этой главе, когда представляла ее. В воскресенье слушала монтаж твоей поэмы (первой части)… Это, надо признать, мастерская работа: сделать из четырех глав цельную вещь…

14. III Р.Т. 12 дня

Чудесное утро. …Встал в 7 ч., к восьми уже отправил все утренние надобности, сел за стол и перебелил главу об отдыхе. Перебелка шла очень хорошо и, как всегда у меня, когда удается то, что идет сейчас, хорошо думается о дальнейшем и целом. Вдруг отчетливо представил себе конец книги.

…И детали и строчки ко всему этому, и находки в старых запасах.

Плюс представил хорошо доделку «Генерала» и «Леса», коей займусь сегодня же. Плюс задумал продолжение лирического цикла о войне, который начал летом, и строчки:

Пришел земляк-сосед, сидит ждет беседы.

________

15–16.III М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Очень благодарю тебя за «Смоленщину». В смысле издания и оформления считаю ее лучшей твоей книжкой. Чисто, аккуратно, скромная и милая обложка – словом, хорошо, очень хорошо. Что же касается «Теркина», то из твоего письма так и не поняла, каким тиражом он выходит… Сегодня – 16 марта – сообщили о сдаче Харькова. Очень плохо на душе…

20. III А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Посланное Гроссманом получил Целую всех Скоро увидимся

23. III

Командировочное предписание[18].

Писателю редакции подполковнику Твардовскому А.Т.

С получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Чистополь для устройства семьи. Срок командировки 14 дней: с 23 марта 1943 года по 5 апреля 1943 г.

Основание: Приказание редактора.

Ответственный редактор полковник Миронов

23. III М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Пишу тебе первое со дня твоего отъезда письмо, а писать как-то не о чем: никаких фактов, одно настроение… В эфире полное отсутствие твоих стихов. Я уже не говорю о Теркине – вообще всяких. Впечатление такое, что твое имя вслух и то опасно произносить. Не имея вестей от тебя (о представителе хора Пятницкого здесь пока ничего не слышно), мне опасно размышлять о твоих делах, а в то же время кажется… дела твои за последнее время или не изменились, или изменились к худшему…

1. IV Р.Т. Чистополь

Из записей последних двух поездок.

Штаб армии. Обжитый лес. Дом отдыха командиров. Все в земле, отчасти на земле, но это все, что должно быть в первоклассном курортном заведении: ванна, душ, теплая уборная, чистое постельное белье. Но все иное, чем в мирной жизни, на всем признаки фронта, сурового, «временного» времени и необычной обстановки. Есть признаки роскоши, которых не встретить в самом благоустроенном месте мирной жизни, напр[имер], дрова жгут, совершенно не думая о том, сколько их уходит. Но стены и потолки порой из неочищенных от коры еловых бревен. Двери, если они не из теса, который просыхал уже в качестве дверей, то это двери, попавшие сюда из какой-нибудь избы, которой наверняка уже нет и нет тех людей, что в ней жили. (Вообще – остатки наземной жизни, остатки того, что было на месте нынешних пепелищ, и безлюдной пустыни, ушли в землю – в блиндажи и землянки. Вдруг видишь какой-нибудь подсвечник, письменный прибор, лампу с абажуром, гладкие, обжитые бревна стен блиндажа и т. п.) Печки, всегда малиновые от жара, это бензобочки, искусно вмазанные в кирпичное основание и завершение…

–

Они так долго стояли в обороне, что у них уже завелись собаки, домовито лаявшие у блиндажей, куры, несшие яички старшему начальству, петух, поднимавший комдива по утрам, банька, сооруженная по всем правилам, где парились собственными, заготовленными по лету веничками. Водка у них подавалась не грубо-фронтовая, в бутылках обындевелых, которые, бывало, доставал комиссар из-под стола левой рукой, а домашняя, в графинчике, настоянная на корочках, ягодках, травке.

То, что характеризовало каждодневный быт начальства, отражалось и на всей дивизии. Котлы были напрочно вмазаны, землянки обжиты, – казалось, так и жить до конца войны.

В таком «сидении» люди уже жили воспоминаниями о боевых действиях, а они (действия) от времени становились все значительнее, ярче. Тишина расслабляла нервы, появление самолета-разведчика прерывало разговор в блиндаже.

– Адъютант, давай узнай, чего он там летает…

– Ох, засек он нас, Николай Трофимыч (все по имени-отчеству – тоже характерно).

–

Повар тащил обед комполка под невероятным огнем на НП, куда уже очень затруднительно было добираться, так же, как и оттуда. Принес, а там «земля, как люлька ходит».

– Какой тут обед, когда…

– А вы скушайте…

Идут минуты, часы, дело плохо до отчаяния, а повар, улучив минутку, неизменно повторяет:

– А вы покушайте. Ну хоть компот выпейте…

И сам плачет (где-то есть подробнее).

–

–

– Командуй, когда у тебя голова твердая, а х. мягкий.

–

Край неба – нежный, детский над линией горизонта – фронта.

Мыши на снегу. Тулярмия – кличка кошки.

Рассказ комдива о Тулярмии.

– Доктора разъясняли бойцам, что Т[улярмия] болезнь опасная, влечет за собой многомесячное выбытие из строя. Участились случаи укусов мышами и крысами. Кое-кто начал искать мышей. Тогда я дал установку разъяснять по-иному. Т[улярмия], мол, не опасна, бояться нечего, из строя человек не выходит, одна лишь неприятность, что у того, кто ее перенесет, во всю остальную жизнь шишка не действует.

–

– Як бы не була б вона радяньска, то б ее и вызволять не став бы… (Украинец о Смоленщине.)

–

Там, где дальше только немцы.

Козырек, из-под которого глядит за немцами наблюдатель в затасканном халате, устроен в полуобрушенном прямым попаданием снаряда блиндаже, в 120–150 метрах от немцев. Накат не разворочен полностью, а пробит, как бы прорублен огромным копытом – цельные бревна отхвачены полукругом. Наблюдатель примостился как бы на чердаке бывшего блиндажа. Из-под козырька видно: снежные валы, как у нас, дымки снега из траншей – чистят траншеи.

– Почему даете чистить?

– А стрельни – он и нам не даст жить.

– Так и сидите?

– Так и сидим, сторожим снег.

–

Красавец лейтенант Новиков, комвзвода ПТР, любимец полковника Солдатова, щеголь и храбрец, каким и должен быть средний командир.

Дом отдыха бойцов. Шапка.

Наступление. Вязьма – отвратительно разрушенный город. За Вязьмой – подорванные мосты. Глыбы мерзлой земли, напоминающие камни на крымском побережье.

–

По сторонам дороги, ведущей к фронту, обтаявшие, отчетливо черные или цветные машины, остовы, части машин. Они далеко разбросались по полям, торчат у кустов, в мелких смоленских болотцах. Иная в таком месте, что не придумаешь, как ее туда занесло, – в каком-нибудь овражке, в лозняке у речки или засела в речке, мелкой, но топкой, и весенняя вода перекатывается через кожух мотора.

Это – наши, русские машины, брошенные здесь осенью 1941 г. Они провели здесь уже две зимы и проводят вторую весну. Задуматься только: где он, водитель вот этого ЗИСа, безнадежно махнувший рукой, увязнув с ним на расквашенном объезде? В плену? Убит? Затерялся в немецких тылах «зятем». Где командиры, сидевшие в этих машинах? Иной давно вышел из окружения, поднялся в чинах и должностях, а машина его, брошенная им в страшный, на всю жизнь незабываемый час здесь, под Вязьмой, так и стоит на открытом склоне поля.

У немцев руки не доходили утилизировать весь этот «парк». Объезды, попытки пробиться открытым полем, рассредоточение от бомбежки – все это раскидало машины в том жутком и причудливом беспорядке, в каком мы их видим сегодня. Говорят, из них многие пригодны. Родилась даже легенда о некоем шофере автобата, оставленном своим командиром где-то здесь в лесу с полсотней машин и сохранившим их до прихода наших войск.

– Машины в порядке, а еще доложу, что я здесь женился, так что жена мне помогала по уходу.

И уже добавлено, что покамест он докладывал по форме, наши автобатчики украли у него три машины.

–

Часто вспоминается и много думается о мальчике трех лет, которому кто-то из наших дал кусочек хлеба или еще что, и он ответил:

– Danke schön[19].

Научили!

–

Жители деревень привыкали к мысли о том, что хата будет спалена, что могут угнать, убить и т. п. И житейски готовились ко всему, заботились о жизни – не своей, так своих близких, не сегодняшней, так завтрашней, возможной или предположительной. К пожару, например, готовились так. Не вызывая у немцев особых подозрений, вынимали и выносили из избы досчатую или тесовую переборку, «забывали» осенью вставить рамы-вторички, вытаскивали из стен, в которых жили, какой-нибудь гвоздь, крючок и т. п. и все это по возможности прятали, прятали на глазах у немцев, относя доски, например, куда-нибудь к погребу, как будто для порядку. И закапывали, закапывали, вверяли земле родной хлеб, пожитки – в подполье, в хлеву, в лесу. Еще у нас будет период обнаружения «кладов».

–

С младенческих лет осталось в душе чарующее и таинственное впечатление стен родной избы, оклеенных какими-либо картинками, газетами, особенно это в период войны 1914–[19]18 гг. И еще раньше. Помнится, напр[имер], какая-то рекламная картинка, где было изображено что-то, о чем лишь по-взрослому могу догадаться: женщина в длинной юбке с какой-то большой буквой над головой. Это, кажется, был крендель. У нас, детей, это картинка называлась: «барыня букву съела». Потом шли годы и годы, и ложились на стены той же избы новыми пластами наклеенных газет, книжных страниц, плакатов. По ним можно было бы писать историю всех этих лет – от картинки «русский режет немца» до фотоснимков сегодняшней войны.

Как странно, занятно и страшно видеть стены русской хаты оклеенными немецкими газетами и страницами иллюстрированных журналов. Каким особым впечатлениям подвержена душа ребенка, глядящего на эти картинки.

– Давно, отец, строил эту хату?

– По осени. (1942 г.).

– ?

– Старую партизаны сожгли. Тут бои были. Так мне дали (кто?) курятник колхозный. – И прячет глаза, чувствует, что это понятно: строить новую хату мог тот, кто жить собирался, смирился, а то и сжился…

Мальчик в больших, широких, как ведра, немецких сапогах на шипах с блестящими, круглыми шляпками – апофеоз прочности.

– Парашютисты склад немецкий разбили, – я и подобрал сапоги.

– И при немцах в них ходил?

– Ходил. Много ходят.

–

Мальчик вез на детских санках мать, тяжело раненную, когда шел бой за их деревню.

–

Девочка лет 11 с ребенком на руках, у трупа матери. Меньшие плачут. Самый маленький (на руках) плачет, видя, что все плачут.

–

– Нельзя ли было мелким гарнизонам блокированных деревень предложить сдаться?

– Можно, почему ж.

– Но трудно, что ли?

– А что трудного. Возьми белую тряпку на палку и иди с ординарцем – всякий лейтенант мог.

– Ну и ходили?

– Ходили. Да некогда было ходить. Бой.

–

Молчание жителей, особенно баб. Рассказы об учительницах, часиках и подарках.

«Фриценята».

–

Ст[арший] сержант Костиков Митрофан Петрович (1912 г.), донской казак, рабочий, красавец с очень мужественным лицом и нежной, застенчивой улыбкой. Из любящих воевать. Ему бы еще коня, он бы уж был вполне счастлив. Участник операции по взятию Старой Мельницы (взаимодействие с аэросанями).

– Трусости у меня нет и не будет, тов[арищ] подполковник. Мне жизни не жалко, хотя жизнь у меня была, может, редко у кого такая. Я сам получал по 5-му разряду, жена получала. Огород. Сад. Пару свиней каждый год было. Одного варенья 50 килограмм варил в год.

–

Двое суток лежал в снегу. Капитан Подгорный подползает:

– Замерз?

Неловко согласиться. Маленький я, что ли. Однако говорю откровенно:

– Замерз.

– Связной, отдай ему всю водку, сколько есть во фляге.

Было там грамм 100. Выпил я, закусил сухариком и дальше.

–

Немец-шинок[20], переодетый и владеющий языком, попался на том, что жену, к которой будто бы он шел, назвал Марией, – не Марьей, Манькой, или еще как, а очень правильно: Мария. Ездовой санроты взял его и привез.

–

Утро. Весенний чистый и легкий морозец, подсушивший улицу, надворье с вытаявшим зимним навозом, сенцом, – как на дороге. Боец, сидя на подножке машины, завтракает. Поздоровались. Кивает головой, продолжая хлебать из котелка, на березку со скворечницей.

– Скворец прилетел, понимаете. С воробьями из-за квартиры спорит. Думает – домой прилетел, а тут…

–

Старик, колхозный бригадир, о немце:

– Как же к нему равнодушно относиться, когда он зверь зверем.

–

– А я ему: нет, говорю, я из наххауза, из хаты, значит. А он мне свое и штыком в задницу заезжает.

–

Шныревский лес. (Рассказ Кириллова) – тема баллады. Мать «фриценка».

–

Дневник гжатского юноши Александра Воробьева с 7 апреля 1942 г. по 13 февраля [19]43 г.

–

Статья о Смоленщине, об Исаковском.

3. IV Р.Т. Ч[истопо]ль

Позади – оборона, дни, когда сидели, сторожили снег, как сказал один боец, дельной жизни человек.

5. IV

А.Т. вместе с М.В. Исаковским и Б.Л. Пастернаком выступает на вечере «Писатели – Сталинграду» в городском кинотеатре г. Чистополя.

23. IV Р.Т.

Закончил черновик «Наступления». Глава дает после себя паузу – Теркин тяжело ранен. Это позволит поработать над второй частью для «Знамени», оглядеться и, м[ожет] б[ыть], сделать что-нибудь постороннее.

Никакой паники, ни капитуляции. Работа еще многого требует и много может вместить в себе.

…Отдых Теркина. – Наступление.

Остатки «Наступления».

–

(старинным, грустным и сонливым голосом петух).

–

23. IV А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Чистополь

…Первое, что я хотел тебе написать, это память о нашей разлуке. Сердце у меня сжимается, как вспомню тебя в эту минуту. В дороге я уже решил было все перекроить, достать тебе денег на выезд и телеграфировать: «Выезжай со всеми». Но по приезде увидел, что делать этого нельзя. Денег не оказалось… Радио – молчит, а книжка – лежит неподвижно. Виделся с Фадеевым, он говорит: все в порядке. Все, мол, он устроит, ибо все это из-за недоразумения и излишней осторожности разных лиц. Но покамест факт фактом. Тяжело при всем этом продолжать работу, противно видеть, как люди сразу не те к тебе, а иные и вовсе рады, но я стал работать, чтоб не поддаться панике и не стать на путь внутренней капитуляции: мол, что ж, надо закругляться как-нибудь. Нет, я свое дело доведу до конца, если мне не будут мешать больше того, как мешают. И я увлечен сейчас, после этой главы, которая позволяет за собой паузу (это в «Наступлении», герой тяжело ранен), задачей переделки, перестановки и т. д. внутри второй части. И это еще будет не окончательная работа. Но мне радостно чувствовать, что дело, затеянное так издалека и с такими перерывами и порывами и помехами, все же идет, развивается, и несомненно для меня, что конечным результатом длительного труда и размышления явится книга серьезная и живучая. Сказать откровенно, мне даже нравится, что она, работа моя, идет не под сплошные аплодисменты, что она претерпевает некоторые испытания, что она может затормозиться, но не зачахнуть от этого и что все это (торможение, недооценка и пр.) только на пользу ей.

Хорошо любить работу и тогда, когда другим она кажется незадачливой, «дурной бесконечностью», как выразился о Теркине один оратор. Если любишь, если не на шутку затеял, то и будешь любить. Бывает, что и женятся из тщеславия. А кто по любви, тот выиграет. Я не пугаюсь того, что поворот в отношении к «Теркину» вызывает и у самого более пристально-критическое отношение к нему, что обнаруживается там-сям недодержка, недоработка. Я, наоборот, радуюсь этому, так как это означает, что работа продолжается… Я бодр и силен, я иду своей дорогой дела, а дело все решает. Да и что может быть больше радости самого дела? Какая награда? В награде всегда есть что-то неловкое для себя и грустное: она за прошлое, а прошлым жить можно только на старости, да и то я не хотел бы…

Немного о всяких делах. Тимофей Васильевич [Миронов] встретил меня милостиво – почуял, что катастрофы со мной не произошло никакой. Главы, известные тебе, напечатаны в газете. Правда, с поправкой одной, но бог с ними. «О любви», перенесенное через номер в «Красноармейце», идет теперь. Там сделана купюра, мучительная для меня, но что поделаешь. Это место о «злых женах», без которого глава приобретает излишне сентиментальный характер. Хотел было я биться головой об стену, но решил, что это себе дороже стоит. Все перетерпится, все сохранится, что должно сохраниться…

Письмо это ты будешь, по-видимому, читать, когда уже в Москве меня не будет. Это точно. У нас уже мажут колеса… По совести – это самое невеселое из всего. Поезд, теснота, вынужденный перерыв в работе. Думаю, что если улучшений не будет против прежнего, то придется больше бывать в частях, чтоб этот период был богат хоть каким-нибудь накоплением для будущего. Впрочем, может быть, все устроится, будет возможность работать, а значит, все будет хорошо…

Мой милый Чиполь[21], наверно, уже забыл меня? К отъезду она, помнится, отнеслась с пассивным недоумением – что к чему? А Валя, конечно, по-иному. Ее мне особенно жаль. Передай ей, что «Пионер» – по выяснении – отправлен по адресу, но пропал в пути. Мне пообещали в редакции достать эти номера…

26. IV Р.Т.

Переделал начерно «От автора».

Отошло:

–

5. V Р.Т.

5. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Писать подробно о делах нет никакой возможности. Чем больше углубишься в них, в детали и оттенки, тем хуже на душе. Одно скажу, что они подыспортились на порядочный, как видно, срок, но все ж частично уже исправились. Новые главы будут появляться (и появляются) в «Красноармейце», а также 2-я часть всей книги будет в «Знамени». Это я уже вычитал, только вдруг задумал исправить последнюю из этих глав – «В наступлении» – и придержал сдачу всего в набор…

Работа моя постепенно притормаживается. Но нет худа без добра. Если и есть у меня чувство какой-то недовершенности дела, то пауза не повредит. М.б., и хорошо мне еще раз разлюбить эту штуку, чтоб потом вновь и уже окончательно полюбить. А покамест хотелось бы пописать чего-нибудь лирического, разнообразного по метрам и темам. Хотелось бы! Но печка, в которую я обязан подбрасывать дрова, уже торопит меня.

Теперь о моем дьявольски реальном плане. Я уеду и в течение некоторого времени буду писать что придется, а затем попрошу отпуск для окончания «Теркина». И приеду к тебе. Это реально, т. к. установка сейчас на большую литературу. Гроссман, приехавший сейчас из неудачной поездки, оставлен в Москве на неопределенное, но не малое время для писания рассказов. Мой Тимоша <редактор Миронов> тоже высказывается в последнее время… что у него, мол, люди пишут не «штрикалки», а большие вещи… Главное, конечно, в том, какое будет лето…

10. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (открытка)

…Я еще здесь, но скоро выезжаем. «Теркин» близок к концу. В сущности, осталось две главы, из них одна имеет уже вариант («Неурочная»), затем заключительная «От автора» – и все уже под крышей. Перед сдачей всей книги в печать перепишу всю вновь в новую тетрадь, заставлю каждую строку звучать правильно, как говорил Гёте. Уверен, что в процессе этой работы у меня будут возникать многие дополнительные штуки. Будет усушиваться вещь и приобретать большую поджарость…

12. V А.Т. – М.И. (открытка)

…Сегодня к 12 часам вдруг закончил последнее, третье по счету «От автора». Оно еще очень сырое, но речь не о нем, а о целом. Так странно: и грустно, и тревожно на душе. Никакого ощущения конца работы, но и какой-то конец. Работа еще большая внутри, которая еще, может быть, выразится в целых новых главах и изъятии целых старых глав, но уже нет впереди той таинственности для самого себя, которая компенсировала неудовлетворенность сделанным уже, все время обещала нечто впереди.

Сегодня в газете моя глава «В наступлении».

Отъезд мой оттягивается на 3–4 дня. Я их стараюсь использовать во всю мочь – сделать побольше для «Теркина», которого там буду переписывать вновь. В «Знамя» даю без последней и предпоследней глав, хотя, м.б., успел бы их приготовить; не хочется, не решаюсь поставить точку…

12. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Посылаю тебе новую главку. Она не во всем удовлетворяет меня, но в газету нужно было уже давать. При окончательной отделке авось улучшится.

…В «Знамя» даю без двух последних еще не отработанных глав; к этому обязывают и другие соображения. Если читатель увидит «Конец» и захочет прочесть до выхода отдельной книги все с самого начала, то натолкнется на многие неловкости и несоответствия первой части. И я не хочу вообще, чтобы до полного окончания работы люди имели право судить о целом.

Выезжаем мы на днях. Место уже определено. Утешает то, что, по-видимому, все же можно будет жить в деревне или на окраине городка, близ которого будет «лагерь».

Озабочен сейчас не тем, как там мне будет (буду работать и ездить в части больше, чем здесь, – вот и все), а тем, каким образом теперь не лишиться тебе пропуска <на въезд в Москву> в августе. Придется в середине лета прибыть в Москву, поустроить все… А в августе, коль все будет благополучно, надеюсь приехать в Чистополь, чтобы уже выехать сюда вместе.

21. V М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Письма твои стали приходить. Я почти полтора месяца со дня твоего отъезда ждала их, и уже ждать перестала, и всякое уже думала. Но сейчас ежедневно – 2–3, причем идут задом наперед. Сейчас я получаю самые ранние…. Спасибо тебе за главку «В наступлении». Было так приятно увидеть твою фамилию, написанную станком, а не рукой. В главе действительно чего-то недостает, и ты хорошо делаешь, что дорабатываешь ее. Мне кажется, что недостает там того, что объявлено в заглавии. Она вся почти из «отступлений», не из единого действия. Прекрасно встал в этой главе знакомый мне ранее лейтенант. Вот тут концовка стихотворения «Командир» не выказывает никаких сомнений. Очень хорошо стоят стихи «Взвод! За родину! Вперед!». Это во всех трех случаях. Есть чудесные строфы, например, про петушка. Но что-то еще надо делать.

Мне очень понравилось твое письмо, где ты рассказываешь о своем состоянии, вызванном окончанием (хотя и не окончательным) твоей работы… Как бы я хотела в ту минуту быть около тебя… Саша, мне кажется, дальнейшее сложится так: тревога была, а про отбой забыли. Некое лицо в свое время высказалось и забыло не забыло, а оргмеры не принимало, а меры приняли другие. И поскольку отбоя нет, меры эти держатся. Но жизнь, т. е. автор, берет свое. Он пишет, и не печатать вроде нельзя. Так постепенно клин клин и вышибет. Пиши, Саша, если все же что-нибудь наметится в ту или другую сторону…

23. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Мы еще не уехали, задерживаемся, а я начал писать новую штуку (Теркин должен отдохнуть), два отрывочка которой я тебе в свое время посылал. Это будет, не знаю еще, какая штука, но пишется от сердца, и я, наверно, не ошибусь в своих ожиданиях. Чуть было не телеграфировал тебе, чтоб ты слушала радио, – был такой звонок Фадеева, но оказалось, что речь идет о другом. Дай, что хочешь, только не его, не Васю… Редактора моего контузило миной, он стал добрей и понятливей. Большое время у меня занимает сейчас военная учеба. Нужно к осени сдать экзамен за погоны, которые ношу. А учиться я очень разучился. Зубрю устав, от сна восстав, как говорят. Не знаю, одолею ли премудрость…

27. V Р.Т.

* * *

28. V Р.Т.

Кажется, пошло…

–

Из набросков разных дней.

–

–

1. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Немного о моих делах. Ничего хорошего. Все глухо и непробудно в отношении радио, Военгиза, массовых тиражей и т. п. Видя, что давать отлеживаться «Теркину» нет возможности, так как без денег это невозможно, я отдал 200 руб. за переписку всей книги, законченной кой в чем не полностью, и сдаю завтра – послезавтра в Гослит. Спасибо еще, что Чагин на словах выказывает готовность издать ее и даже справляется о сроке сдачи, как он это сделал сегодня… Пока что, без чувства уверенности в скором окончании или хотя бы углублении в вещь, начал другую штуку (помнишь, посылал тебе два отрывочка?), она будет совсем иная, чем «Теркин», по стиху, по плану и т. д. Правда, и она не будет той противоположностью «Теркину», которая сейчас требуется для успеха. Сейчас нужен герой-офицер, желательно дворянского, по крайней мере интеллигентного, происхождения, в виде отклонения от нормы (что будет одновременно и допустимой смелостью) – религиозный, свято уважающий традиции военной семьи и т. п. Солдат сейчас не в моде. Он должен занять подобающее ему место. Это все трудно объяснить, но это все так примерно и еще хуже, и об этом не хочется. Единственная моя радость и награда – это то, что работа моя доходит до народа, о чем по-прежнему поступают свидетельства. Новая моя штука будет более просторной в смысле стиха и лиризма. Менее повествовательной, хотя сюжет поэтически в ней будет очень отчетлив. От «Теркина» она отличается по замыслу примерно так, как «Мороз, Красный нос» от «Кому на Руси…». Кстати, главный человеческий образ в ней – женщина, потерявшая в войне мужа, затем дом и родной край, затем ребенка и, м.б., жизнь. Это все уже тронуто холодными, корыстными руками наших теа-кино-изо-халтурщиков, но я чувствую, уверен, что про все это больше знаю и честнее расскажу.

Заключительную главу «Теркина» вкладываю тебе в это письмо…К моим обычным хлопотам прибавилась военная учеба. Это очень много и очень тоскливо, но неизбежно. 30 ноября я должен за свои погоны сдать весь курс высшей школы командиров «Выстрел», правда, по сокращенной программе, но от этого не легче. Занятия часто выпадают на утро, на выходные, как правило. И нужно много зубрить, помнить, а в голову все это идет очень туго. Не знаю, каким чудом я еще отвечаю на занятиях сносно…

3. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Если не поздно в смысле пропуска, приезжай с этим пароходом. Приезжай, если тебя только посадят на пароход, а здесь уж я тебя легализую.

Я послезавтра уеду (сперва на 10 дней)…

29. VI

Приезжает Маня с детьми.

История встречи беженки с безымянным бойцом, похожим возрастом и семейностью на ее мужа, расчленится, видимо, на ряд главок, которые будут перемежены лирическими отступлениями[26].

–

–

–

–

Расчленять встречу, пожалуй, не нужно. Пусть идет разными размерами подряд.

6. VII Р.Т. Калуга

По дороге: поэма должна быть элементарно-сюжетной. Она (жена) возвращается с пути домой (окружение – идти некуда). Дом сожжен – живет в землянке, куда и стучится муж-окруженец. Радость, а затем – обычное: ведь своего лишь там, в огне, жена представить может. Ему предлагают хату, землю. Чтоб отдаться всему этому, нужно желать невозвращения русских, а этого он не желает. Он хочет не целиком старого. Дом не берет, а просит колхозный курятник – словно меньше вины и ответственности на всякий случай. Земли много ему тоже не нужно, немцев он не любит. Она – прямей и яснее его. Приближаются красные. Нарастает разрыв.

7. VII Р.Т. Калуга

Глубокий овраг, на дне капличка – колодец, – там брали воду. Поднимается женщина по тропинке с ведрами, а там, на шоссе, уже немец с машиной ждет. Зальет воду в радиатор и поехал, даже не поблагодарит. И так иной раз пойдет человек за водой и только к вечеру, может быть, принесет домой воды, – движение большое на шоссе.

Когда бабы выли в первые дни, они плакали о малой беде. Они много знали наперед из старины, из прежних бедствий – войн. Но того, что война придет на их порог, что от нее придется бежать в белый свет, – этого бабы не знали. Многого не знали бабы.

Жила в землянке. И даже там у нее было хорошо – прибрано и т. д. В доме жили немцы. Когда он сгорел во время боя с партизанами, немцы предложили хозяевам строиться.

–

Растил бороду еще со времени скитаний в окружении. Когда она отросла настолько, что он был вне подозрений как военнообязанный (годный куда-либо), он стал подходящей кандидатурой в старосты. Он идет и на эту должность. Буду, думает, помогать народу, защищать, сколько можно. Но волею обстоятельств он – враг своих односельчанок – солдаток, вдов и т. д. Он получает от партизан угрозу, уходит в лес, но не в партизаны, а в отшельники…

20. VII

Выступление А.Т. на совещании редакторов фронтовых и армейских газет.

М.И. вспоминает:

Сообщая о совещании, газета «Красная звезда» не упомянула о единственном выступлении на нем писателя – Твардовского – оно было не в духе совещания. А.Т. ставил вопрос в более широком литературно-общественном плане… о возможности такой работы писателя в условиях фронта, в результате которой газета получила бы не просто материал для очередного номера, нередко быстро утрачивающий свою актуальность, а материал литературно-художественной значимости – произведение, представляющее общий литературный интерес и обладающее запасом художественной прочности. Но для этого писателю фронтовой газеты следовало предоставить свободу действий. Исходил он при этом не столько из теоретических посылок, сколько из собственного опыта, достаточно длительного.

Опыт же говорил, что можно год, и полтора, и два писать заметки, править чужие, создавать образы героев-близнецов, отличающихся лишь по именам, – Пулькин, Гранаткин, Танкин и т. д., издавать «громилки», фельетоны о Гитлере, но куда деваться, когда придет пора усталости от однообразия, пора болезни – вроде цинги – от отсутствия витамина – работы по собственному позыву, которая сама бы влекла тебя к столу и предвещала радость будущего читателя.

Твардовский прошел все стадии работы во фронтовой газете. Он никогда не брезговал ни писанием заметок, ни правкой чужих корреспонденций, не говоря о редактуре стихов, консультациях и переписке по отделу поэзии, традиционно числившихся за ним.

Уязвимость его позиции была прежде всего в том, что совещание в духе времени имело в виду подтянуть, а не отпускать поводья.

Другой уязвимой стороной выступления А.Т. был «кадровый вопрос»: значение личности поэта, его творческой воли и способности противостоять давлению неблагоприятных условий. У Твардовского был «Теркин». Но всякий ли из писателей, работавших в таких же условиях, мог отдаваться «своей теме», противостоя ежедневной «текучке» и давлению быта? Как показала жизнь, «Василий Теркин» – единственная поэтическая вещь, созданная в условиях фронта, достойная называться поэмой и продолжающая существовать в литературе. Подавляющему большинству писателей, состоявших в штате военных газет, не удалось работать на фронте в полную меру их способностей. Дарования «фронтового поколения» раскрылись главным образом уже по окончании войны.

В высказываниях Твардовского был здравый смысл. Как знать, сколько неосуществленных замыслов погибло в редакциях армейских газет из-за того, что иной одаренный работник не обладал неуступчивостью, которая характерна для Твардовского в отстаивании своего внутреннего «права на подвиг». Но пока никто не задумывался и над тем, чего стоил и чем был оплачен этот подвиг писателя.

31. VII Р.Т.

После войны, если буду жив-здоров, буду писать «Пана Твардовского» – поэму в прозе. Сегодня придумалось прямое и ясное начало.

Например: «В середине 19-го столетия в народе была широко известна сказочная история о пане Твардовском, распространявшаяся в лубочных изданиях и переходившая из уст в уста. История эта восходит к польской мифологии и так же, как увековеченная Гёте легенда о докторе Фаусте, повествует о продаже взыскательным и многоученым человеком души черту в целях познания…

Солдат Гордей Васильев[27], прослужив в Варшаве в крепостной артиллерии свыше двадцати лет, там и женился. Он был грамотен, начитан и хорошо умел рассказывать. Историю о пане Твардовском он рассказывал затем так много в течение такого большого периода времени, что имя Твардовского стало за ним и числиться. Так его и записали в перепись 18… года – Твардовский. А его единственный сын уже знал себя только Твардовским, и во всю свою жизнь считал свою фамилию, во-первых, необыкновенной и единственной, а во-вторых, обязывающей его быть не тем, чем были его родители и все простые люди.

Вначале, по условиям деревенской жизни, его потянуло к кузнице – месту, отчасти связанному с чертовской силой. Он пошел в обучение к кузнецу, претерпел все испытания тогдашнего ученичества и, наконец, вышел отличным, редкостным мастером. Делал топоры. Он был горд, хвастлив и заносчив и любил сам себя называть паном Твардовским.

– Пан Твардовский не станет возиться с этим делом… – При этом он улыбался мягко и застенчиво. Мол, я же не хочу подчеркивать, это само должно быть ясно.

–

–

Петух (со слов старушки)

5. IX Р.Т.

Нет заглавия («Солдатка» – опять плохо), значит, нет основного узла, нет фокуса. Написанное не пустопорожне, но оно не цепляется вокруг одного стержня. Это вот-вот найдется. «Дом у дороги» – почти то, что нужно, только «у дороги» – не то, вроде хутора или кабака, а тут нужен дом, каких тысячи и тысячи, разоренных и сожженных, – и все, что было в нем, с ним связано, все предстанет.

Глава о прощании с домом не получается, м[ожет] б[ыть], именно потому, что так далеко зайдя в поэму, еще ничего не связываю в определенную связь[29].

10. IX Р.Т.

Последние московские дни. Не работается – одни унылые мысли, среди которых даже выезд с поездом – со всей мукой этой жизни – кажется желанным. Пусть хоть не на глазах у людей. А может быть, удастся и работать.

Попытка этих дней вплести в поэму обстановку – «Дом у дороги»[30].

10. IX Р.Т.

Вчера С. Лебедева закончила меня. Кажется, что мне лучше было без этой скульптуры. Точно на каком-то просвечивании побывал…

15. Х Р.Т. Москва

Ровно месяц – поездка, 10-я Армия, родные места, встреча со стариками и их вывоз. Месяц, может быть, равный прежним двум годам. Записи вел сперва начерно, затем прервал вовсе. Написана за это время одна ледащая статейка «По пути к Смоленску» и текст письма Сталину от смолян.

Из всех наметок, замыслов, зачинов ничего еще более или менее определенного не получалось. «Третья осень» – наступление. Стал думать. И все, все стало проситься в теркинскую интонацию, от которой я сознательно убегал, сколько возможно. И чувствовал, что без него не взяться ни одному военному мотиву, кроме чисто лирических.

А сейчас, сегодня, когда решил, что буду писать третью часть, мне уже ясно, что Теркин, такой как он есть, вызывает уже чувство некоей незавершенности. Теркин без наступления. И свободный характер повествования, не позволяющий вдруг прервать себя. И многие просьбы о продолжении со стороны фронтовиков. И обобщенность «офицерской» темы и многое другое. И успех дурной повести Горбатова. И радость возвращения к работе, которая все искупает: даже недооценку ее официальным миром. Пусть иным будет все – страницы «Правды», премии, награды, а мне моя драгоценная радость рассказа для воюющих людей об их любимце, несущем в себе самое лучшее их, национальное без нажима, веселое не по уставу, живое, мудрое и трогательное. Это не я придумал – открыла война. Мне лишь удалось подыскать отдельные удачные слова, строчки, формулы. Идти до конца!

–

…Наверно, я такой на всю жизнь. Каждый данный момент могу писать одно. И возьмусь за другое – на это поверну. Отвоюем с Теркиным, за другое можно будет приняться. Хорошо бы чем-либо отбояриваться от газеты, а Теркина написать прежде побольше, а потом уж начинать печатать.

–

Как дома война для того, кто жив с самого начала.

26. X Р.Т.

На Угре. Поезд. Неуютство и безделье.

Решение: написать одно-два мелких стихотворения: «А я лежу», «Любила». Привести в порядок записи последней поездки.

На новом месте начнется Теркин.

–

Наступление.

Бойцы, смеясь и балагуря,

Грызут немытую морковь.

И точно звери озорные

Машины рвутся вперегон.

«Война моторов!» – шофер.

–

Никаких родных мест, никаких впечатлений, примет узнавания. Только война с ее характерными приметами и чертами, присущими ей всюду, где я ее видел. Ночлег в кустах под дождем у Красногорья меньше напоминал о детстве, ночевках в сарае на сене и т. п., больше о войне, о том, где уже приходилось лежать, ждать, думать. Было даже что-то неудобное, неприятное для души в том, что все это – ночевка, выпивки и разговоры, обычные в таких случаях, – все это здесь, где я родился и рос и о чем давно уже привык думать на расстоянии.

–

Лежать под бомбежкой в овражке возле Круглова так же худо и погано, как и в любом месте земного шара.

–

Когда-то приехал в Смоленск через год после похорон сына Саши на кладбище у Калининского завода, и к стыду, горю и страшному для себя еще какому-то чувству – не нашел его могилки. Что-то подобное испытал, когда не смог «на местности», поросшей всякой дрянью запустения, найти место, где был наш двор и сад, где росли деревья, посаженные отцом и мною самим.

Не нашел ни одной приметы того клочка земли, который, закрыв глаза, могу представить себе весь до пятнышка с пятачок и с которым связано все лучшее, что есть во мне, – поэтическая способность. Более того – это сам я как личность. Эта связь всегда была дорога для меня и даже томительна.

–

Если так стерто и уничтожено все то, что отмечало мое пребывание на земле, что как-то выражало меня, то я становлюсь вдруг свободен от чего-то и не нужен. Но потом подумалось: именно поэтому я должен жить и делать свое дело. Никто, кроме меня, не воспроизводит того неповторимого и сошедшего с лица земли мирка, который был и есть для меня и теперь, когда ничего от него не осталось. Да, пожалуй, только теперь я и в силах воспроизвести его правдиво и ясно.

–

Думать обо всем этом страницами книги, о которой я мечтаю, может быть, с 13 лет.

–

Уголок деревенского огорода с молодой вербочкой у изгороди, с опрятными грядками, густо заросшими ботвой бурачков и моркови, с желтыми осенними цветами на затравеневших клумбах под окошками избы. И вдруг от этого милого уголка, от его сохранности – больно и тоскливо. Потому что это редкость среди повсеместного разорения и уродства.

А дальше все больше обидной сохранности, даже некоторого обидного зажитка.

29. Х А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Все не было места приткнуться, чтобы написать хоть строчку, все хотелось добраться «до места». Дорога оказалась очень длительной и мучительной по невозможности заняться чем-нибудь: купе, теснота, движение. А когда добрались до места и чуть-чуть устроились, в первую голову пришлось писать для комсомольского номера. Написал, прилагаю вырезку, это очень скверно, но я об этом тужу – ничего не поделаешь. Как еще удалось хоть такой набор слов набрать. О жизни вот что. Живем неподалеку от того места, где ты была на даче летом 1937 г. Если ехать с дачи, то направо, не доезжая города, примерно там, где ты видела по вечерам те печальные огоньки, о которых мне потом рассказывала. Я на квартире в избе. Один. Чуть-чуть отгорожен от семьи хозяйки. У меня столик у окна (это как бы спальня, какая может быть в избе, содержимой по-городскому), койка, где только вчера стал матрац, а то была бумага, которая очень гремела, когда я ворочался от холода по ночам. Хозяйка уж посоветовала мне «лучше дощечки постелить на сетку, чтоб теплей было». Хозяйка – язва из тех, что почти не скрывают сожаления о немцах. Порядок дня очень мало способствует работе. Утром идти завтракать километра за полтора да обратно; в 3 – обедать да обратно, ужинать так же. День очень разбивается. Завести хозяйство дома, чтоб здесь завтракать и ужинать, – хлопотно. Все ж придется, пожалуй. У хозяйки есть самовар, но у меня нет сахару. У хозяйки есть корова дойная, но молока она на деньги не отпускает. В общем, избалованный Москвой, я не вдруг смогу много работать в этих унылых условиях. Много времени уходит просто на жизнь – еда, баня и т. п. Обслуживаешь себя, иначе нельзя – грязь вокруг. Чемодан мой оказался очень небогат. Не только отсутствовали подушка, одеяло, простыни, которые пригодились бы, но и полотенца ни одного не оказалось… Постель нам полагается, но столь скромная – одно легонькое одеяло, одна-две простыни (да и то это было когда-то), что каждый имеет еще свое одеяло, подушки и т. п. Ведь это не командировка, а жизнь…

Был уже в <Смоленске>. Там было много беспокойства, но теперь как будто все это прошло… Бедность, неустроенность тяжкая. И вместе с тем какая-то у всех, кроме Нюры[31], пассивность и спокойствие. Картошку выкопали, ее много, нужно перевезти, чем я и должен буду заняться…

30. Х А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Пишу тебе эту писульку меж хлопот, отнимающих покамест что у меня порядочно времени. Хлопоты эти касаются всего житейского. Как много нужно человеку, когда у него ничего нет. А люди все вокруг скупые, неимущие, и ничего нет. Только теперь понимаешь, что такое, например, лампа, одеяло, мазь для сапог, мыло. Со всем таким делом, естественно, становится все труднее. И прежде, чем сесть написать какую-нибудь строчку, нужно подумать о свече, о машине, чтоб «подбросить» дров и т. п. Скучно это. Все меньше удается подумать о чем-либо серьезном, даже обычные мои записи не успеваю делать, все откладываю до хорошего дня. А тут газета. Надвигается вслед за комсомольским номером – октябрьский. У меня наполовину написано нечто (кусочек из старых набросков, развитый в нечто отдельное), но, когда я сяду по-доброму, – неизвестно. Понятно, что при всем этом даже до письмишка добраться трудно. Если сесть за стол, так надо писать то, что надо неотложно. А оно вдруг не выходит, а тут уж нужно завтракать идти, а день мал, а свету нет у хозяйки. Но поверь, что я не очень угнетен этими трудностями. Я думаю, что скоро все устроится, уляжется, ведь только что прибыли на место. Правда, и на месте долго не усидим, но это уж хорошо.

В пути и здесь прочел несколько Лескова (окончательно невзлюбил его – плохой он человек и холодный, хоть порой и притворяется умиленным. Умен, умел, но без «тайны» человеческого – толстовско-чеховского). Прочел (давно читал в первый раз) «Преступление и наказание». Главное ощущение, что я все целиком тут понимаю и вижу, что к чему и откуда, и даже лихорадку, присущую этому художнику, местами подозреваю в некоторой наигранности и затянутости. Это не то, что опять же у Толстого, где никогда нет уверенности, что прочел полностью. Всегда текст держит еще что-то про себя.

Прочел еще один американский роман о маленьких людях предвоенного времени – даже автора не помню.

Мысли – все о войне, о ее первом и последующих годах, о «полосах» ее. Вспоминаю, как не мог ничего читать в первый год войны, все казалось сметенным ею. А теперь едва ли не самая большая радость – почитать добрую книгу, ожить душевно и умственно, ощутить прочность того, что создано не на шутку.

Основное ощущение войны, что она уже стала нормальностью для людей, что необыкновенным, труднопредставляемым является не она, а наоборот. И еще то, что она утратила всякую романтику. Все, все, все уже впору. И люди – я говорю о тех, которые давно на войне и более или менее сохранны физически, – живут, как будто так и надо, устраиваются получше, не мельтешат уже, не позируют, не увлекаются, а делают, тянут…

31. Х Р.Т. Сортировочная

За полтора месяца я успел, покинув Москву и прервав застопорившуюся работу над поэмой без заглавия <«Дом у дороги»>, насидеться в поезде на Угре… поехать на фронт, который был уже на середине пути Ельня – Смоленск, побывать в окрестностях Загорья, богатых столькими воспоминаниями детства и юности, и в самом Загорье, попасть в Смоленск по Рославльскому шоссе, видеть его первые дни – до митинга включительно, найти, вывезти и устроить всех родных, побывать вновь в Москве, вновь вернуться на Угру, сдать военный экзамен, проваландаться в пути от ст. Угра досюда… прочесть вдруг кое-что Достоевского, Лескова, написать всего лишь одну ледащую статейку о пути на Смоленск, текст официального, обычного письма Сталину, одно совершенно деревянное стихотворение «Иван Громак» (а он-то, кажется, Громака) и распространить вширь с соответствующим закруглением для праздничного номера газеты один из набросков поэмы без заглавия…

Кажется, что я много и хорошо должен теперь поработать, кажется, что теперь-то и книги в руки. Так именно может казаться.

2. XI Р.Т. <Смоленск> На Запольной

Почти все то, о чем мечтаешь упорно, совершается, но в ином виде, чем хотелось когда-то.

Я стал поэтом, но разве такое беспокойство, неуверенность и виноватость представлялись мне спутниками моей известности? Я живу со вчерашнего дня в семье, с отцом, матерью и сестрами. Но это совсем, совсем не то, о чем мечталось в годы моей бесквартирной юности.

Это на окраине безобразного Смоленска, это в доме, где еще, может быть, работают механизмы МВД, это в городе, который еще будут бомбить, это «на войне», если считать, что я «на войне». Иначе говоря, это случай в походе, это не «дом», а приют, крыша, под которой приютилось семь душ моих родных и я сам, занимающий хорошую комнату с тамбуром от коридора и видом на загородные «лобыри»[32] из моего окна.

Вчера почитал старикам из «лирической хроники», почувствовал, что хорошо, и сегодня стал ее продолжать, монтировать, держась названия «Дом у дороги».

Еще не уселся как следует… не обустроился, но кажется, что здесь я должен хорошо поработать. Иначе все ни к чему.

4. XI А.Т. – М.И. Смоленск – Москва

…Мы <редакция КП> здесь застряли на некоторое время, я поселился у стариков, заняв у них одну комнату. Ничего, но холодновато и уж очень уныло. Последнее для работы хорошо. Я принялся первым долгом кончать вторую поэму. Она должна пойти, если не сказать, что уже идет, т. к. я в ней врезываюсь поневоле в самую гущу вопросов, которые более всего занимают меня последнее время, да и вообще.

К празднику посылаю телеграмму – дойдет ли, не знаю. У нас <в редакции> большие награды. Тима <редактор Миронов> получил орден Отечественной войны первой степени. Обо мне не тужи – не этим занят сейчас. Только бы мне выполнить мою задачу. А главное – есть задача. Это при всех обстоятельствах приятная тяжесть…

5. XI Р.Т.

Со скрипом. Бремя «дома». Едва хватает сил, чтоб еще работать. В сущности – жалкий, чужой, трудный, ненужный и неотепленный мир. Лучше б от него быть далеко. Здесь я, пожалуй, мог бы только обдумывать «Пана Твардовского», чем, впрочем, и занят бываю большую часть рабочего времени.

Кое-как дотянул главку «Уход из дому».

–

10. XI М.И. – А.Т. Москва – Д/а п/п 15205-К

…«Теркина» переписала в конце прошлого месяца, и Фадеев взял рукопись. Видимо, он прочитал ее, потому что есть уже кое-какие результаты. Так, например, на последнем заседании президиума Фадеев назвал ряд произведений, которые, по его мнению, необходимо выдвинуть на Сталинскую премию. По отделу поэзии он указал на твою поэму и на «Знамя бригады» (рассказал Кулешов).

Еще один признак. Вчера вечером позвонили из Союза и спросили, в каком положении находится вторая часть поэмы. Попросили 5 экземпляров, сказав, что нужны для «выдвижения на премию». Я направила их в «Знамя». В «Знамени» же обстоят дела так. Номер был задержан из-за какого-то международного обзора или статьи. Теперь он выйдет числа 20-го. Михайлова[33] обещала забронировать экземпляров двадцать (я нарочно попросила больше; думаю, что дадут все равно меньше. Тебе же она просила передать при случае, что ждет обещанных стихов. Этого же ждет и некто Самойлова (?), кажется, из журнала «Октябрь».

Что же касается «Теркина» гослитовского, то Трощенко[34] сдала его перед праздниками, предварительно позвонив и сделав кое-какие сверки по тем экземплярам, по которым я писала. Сверки главным образом диалектные и фонетические (запоясан, заяривает и т. д.). Сказала она, что приступает к работе над статьей о твоем творчестве и хотела бы для этой цели повидаться с тобой и побеседовать…

10. XI М.И. – А.Т. Москва – п/п 15205-К (письмо второе)

…<Твое > письмо мне дало гораздо больше в смысле понятия твоей жизни и быта и еще больше огорчило, чем первое. Я почувствовала свою непростительную беспечность, бездумность, и сейчас не только тяжело, но и стыдно от того, как ты там живешь. Посылала вроде на курорт, а оказалось вроде поселения…

12. XI Р.Т. <Смоленск> На Запольной

Живу на отлете от редактора и неизменных разговоров о нем, но зато в самой гуще бед, несчастий и идиотизма «стариков» и всей семьи. Неизвестно, что было бы с ними, не найди я их в деревне, но перевезенные мною сюда, в хорошую квартиру, обеспеченные самым необходимым, они охают, ноют, живут запущенно до раздражения…Счастье мое все-таки, что я в молодости жил отдельно.

Всех жаль, иных мучительно, все вот здесь, рядом, – не отмахнешься, не забудешь…

…Сколько помню себя, мучим стыдом за своих либо опасением чего-то стыдного, и теперь то же самое.

Если не поддамся чувствам, выдержу все это, положенный судьбой фронта срок, и сделаю хоть что-нибудь, – пожалуй, стану себя уважать немного.

–

…Вчера по дороге на контрольный пункт, после двух-трех неудачных и стыдных при моих погонах попытках остановить машину, слышу позади (баба рассказывает бабе):

– Старуха, старуха, совсем старая, вся беззубая, а он парень так в годах, лет 30. Что ж, говорим, сынка тоже проводила. – А он не сын, он мне мужик. – А, мамочки мои, как же так – мужик. – А так, говорит, я из плену его взяла себе в мужики. – Ну да, говорим, понятное дело, работать же надо, ты, мол, его за работника взяла. – Нет, он у меня не за работника – за мужика был все время. – Так ты вдова, что ль? – Нет, не вдова. – Так где ж твой тот мужик, старый? – А воюет, милая, воюет. И жив, слава богу, письмо прислал, может, еще бог сбережет и его. – Видели вы это! Вот что война делает.

–

–

(Третья осень)

17. XI А.Т – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва (открытка)

…Была возможность приехать в Москву, но известный тебе Тима <Миронов> предпочел взять в машину лишний мешок картошки. Уехал, пообещав мне, что не уедет без меня. Отношения с ним налаживаются такие, что, по совести, видеть его тяжело. Я еще ничего более мелкого и своекорыстного не встречал, пожалуй, в жизни. Ну да бог с ним. Живу я на квартире у своих, занимаю отдельную комнату, топлю печку непрерывно; без конца начинаю третью часть, – все не то как-то. Но вот-вот уже будет то. Я это «то» чую уже на кончике пера. Условия для работы как будто хорошие, но много неудобств вроде плохого света лампы, шума и плача за стеной, хлопот и забот, без которых не обойтись, и некоторого общего беспокойства и уныния на душе. Думаю, что это пройдет постепенно. В Москве даже и не знаю, когда буду, и чувствую, что там меня забыли вместе с моим «Теркиным», и это все бы ничего, если б не хамское торжество Тимы…

17. XI Р.Т.

Начатки «Теркина».

26. XI Р.Т.

…Кажется, втягиваюсь в работу, несмотря на все препятствующие моменты.

Печка, которую топил некий немец, – мой бог. Топлю ее раз десять в день, привык, что, покуда она воркует, – у меня вроде идет, а чуть догорит – как закурить – хочется вновь ее растопить. А иной раз такое сладкое ощущение обретенного рабочего уюта охватит тебя при ней, что чуть дольше залюбуешься этим – все пропадает.

Впервые немного доволен своим днем. Поработал, и есть что почитать. Вчера уж принялся за «50-летие рысистого коннозаводства», которое, лежа на уголке, укрепляет мой утлый стол. Сегодня достал у Рыленкова «Русскую музу» – П. Я<кубовича>, начал с Жуковского, намерен по порядку вчитаться в то, что есть в этой хрестоматии, обнимающей по времени 19-й век и больше. Счастье. Есть еще «Беруны» З. Давыдова[36], Лескова и Шекспира (однотомники) перечел до точки. В Шекспире узнал для себя новое, хотя как бы знал уже это. Он поет с вершины простейших и величавейших человеческих вещей, и при всей загруженности преходящестью – вечен в этом и велик. И все не от заведомой гениальности, а от стремления погромче высказаться. Наряду со стрельбой из пушек действительного огня – треск хлопушек. Он не знал, что он такое, и это одно из таких благ, которых приобрести нельзя.

Половина 11-го. Печка поет, ветер рвет и хлобыщет по окнам за стеной, старики спят, мыча и стеная от своих деревенских снов.

Павел. Марьенкова. Сапоги. Ордера. Паспорт бати. Деньги.

27. XI Р.Т.

Вчера переслал письмо Марьенкова Исаковский. Письмо на двух клочках бумаги, в 2–1,5 папиросных обрывочка каждый. Ответить непременно, достать денег. Татищево, Саратовской обл., до востребования.

Вчерашнее – что-то не то[37]:

Стал сегодня доделывать третьеводнейшее начало этой главы и внезапно вышел переход от нее к вступлению «Теркина» и т. д. Теперь это и будет вступительная глава в отличие от полуглавок «От автора», как, например, кончается II часть.

За работой – мысли о пьесе «Мужья и жены» (об окружениях и пр.).

Еду в редакцию, а прежде в милицию насчет паспорта бати.

28. XI А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Право, мне кажется, я редко когда был так занят множеством дел, неотложных и нужных, трудных и отупляющих. Не будут касаться их… Кроме того, мне еще и не с чем особенно ехать. То, что мною сделано за это время, относится, во-первых, к начатому в Москве (новая штука), во-вторых, к начатому здесь («Василий»). Последнее – это одна глава, которая хотя, кажется, и хороша, но еще только вступительная. Не считаю две-три мелких вещицы, не имеющие серьезного значения (кстати, я в «Правде» не заметил стихов. Какие?). Иначе говоря, приеду я (если не случится чего-либо неожиданного) не раньше Нового года. Новый же год буду всеми силами стремиться встретить вместе с тобой, давненько уж мы встречали его вместе, и пусть это послужит нам теперь, в этот совместный праздник, залогом всего доброго в будущем…

Из меня теперь вырабатывается такой ходатай по делам, что куда пуще. Практику мне в этом направлении доставил главным образом Павел, которого пришлось выколупывать из очень тяжелых морально и физически обстоятельств. Короче говоря, я подобрал его в некоем месте лежачего, больного, босого, перевез в госпиталь, откуда он только сегодня выписался, а теперь направляется в места, где, как могу предполагать, ему дадут возможность поскорей добраться до дела, настоящей работы, о чем единственно он и мечтает, если он может вообще мечтать о чем-либо. Это больной, усталый старик, которому как будто все – все равно уже. Помочь ему в чем-либо, помимо того, как помочь скорее добраться до передовой, я не могу, да и он этого не захотел бы…

…Еще тут была беда (еще не кончилась) с женой Марьенкова, дочь которой (я рассказывал) родила дочь досрочно и сейчас сидит на вагонной полке в ожидании пристанища, которое пришлось организовывать (еще не организовано до конца).

Еще босота в семье такая, что за нуждой выйти батя берет у меня сапоги, а если сухо, то по дрова он ходит в некоем подобие валенок.

Еще гибель Марусина мужа (извещение), после которой здесь долго выли днем и ночью, приходили выть из деревни…

Мне после 15-летней отдельной жизни от семьи теперь, хоть я отделен стенами моей комнаты, многое кажется в ней таким диким. А дело в том, что 13 лет они (если не считать 2–3 лет смоленской жизни) жили жизнью мужицкого переселенческого табора. Опустились. Провожу суровые реформы. Чистоту, по кр[айней] мере, сестры навели, у меня довольно чисто, но за содержанием детей я уже не слежу – бог с ними.

…Я при всем этом много работаю, и думается мне, что вот-вот наберу высоту. «Василий» у меня уже не замысел, который способен испариться при пробном прикосновении пера к бумаге, а замысел, который живет, распространяется вширь и вглубь с каждым днем. Думаю, что эта третья часть будет много лучше двух первых и, главное, будет очень связана с ними, даст на многое, что прозвучало раньше и еще не имело необходимого отзвука, окончания. Об этом, конечно, очень трудно писать.

Следующим письмом я тебе пришлю, если будет удобно, первую главу третьей части. Не говори никому о ее существовании.

Твои сообщения об обещающих запросах и пр. радуют меня, поскольку радуют тебя. Я знаю, что из этого ничего не выйдет, что тихое и нетихое злобство и торжество Тимоши оправдается. Но я тверд духом и веду мой корабль дальше… Каждый день думаю о тебе и детях. Как-то мой Чиполь? Как суровая Валя, с которой у бедного отца даже некая робость в отношениях…

1. XII Р.Т.

Вчера – читка в редакции «Дома у дороги». Искреннее волнение многих, похвалы почти всех и тупо-лицемерное, «критическое» выступление Тимоши.

Теркина – продолжать.

«Днепр и Сож».

2. XII Р.Т.

Глава подвигается, тихая, разговорная. Все в ней в том, что Теркин вновь идет оттуда, откуда уже шел. В высказываниях деда – то из фразеологии военного времени, что, кажется, имеет какую-то общую выразительность…

…Начал читать «Историю моего современника» <В.Г. Короленко>, что читал еще в ранней юности в Загорье. Жаль, что теперешнее издание, а не те желтенькие книжки приложения к «Ниве», в которых, кажется, помню зрительно заголовки и места текста. А думаю, что читать те книги издания, что были в Загорье, было бы даже жутко.

4. XII А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Поздравляю тебя с днем рождения нашей старшей, ее также, как ни запоздает мое поздравление по времени. Представь, что в Смоленске я ни разу не вспомнил о том, что Валя родилась здесь, хотя очень много и часто думал о первых годах нашей с тобой жизни и о детях, в частности, об этом семейном празднике. Настолько здесь все иное, что приадресованные к этим местам воспоминания продолжали во мне жить теперь как совсем нездешние.

Живу я, дорогая моя, трудолюбиво, но не очень весело. Работал над той штукой, которую назвал (совершенно условно) «Дом у дороги». Работал и над «Теркиным». Вот уже есть вступление и почти вчерне первая (большая) глава. Но смутно я ею недоволен.

Правда, всегда недоволен тем, что сейчас пишешь. Когда-то мне казалось, что «Переправа» абсолютно не выходит. Теперь я отложил «Дом у дороги», что-то мне во всем этом стало приедаться, решил даже напечатать готовые главки в «Красноармейке» своей, чтоб меня не понукали с материалом; Тимоша вдруг (вдруг потому, что, когда я читал на квартире, он лез целоваться) сказал, что все это «знаешь… не то. Напиши лучше чего-нибудь о 1812 годе и свяжи с современностью». Я фыркнул. Он предложил устроить читку. Читка на активе редакции по единодушному тону выступлений всех поголовно присутствующих оказалась едва ли не одной из самых примечательных моих читок. Люди с волнением говорили, что они потрясены и т. д. и т. п. Тимоша в заключение обвинил всех в захваливании, в отсутствии критики и в недооценке того момента, что вещь хотя и хороша, но еще нет никаких указаний, а в итоге сказал примерно следующее: если будут «отрицательные указания», то я, мол, видите, «критиковал», а если положительные, то нельзя забывать, что руководство провело с автором большую работу, написать, мол, каждый может, а вот дать установку. Это десятая доля того, что он высказал в сущности. Но я думаю, что с тебя и этого достаточно для представления о человеке. Так или иначе, печатать он согласился. Вот тебе вырезка. На другой день, чтоб уравновесить звучание этой вещи с обычной газетной мурой, он пустил «Пламенное сердце» Арамилева с таким же фразеологическим введением от редакции и с «продолжением». Здесь все имеет свой мышиный смысл. Я знаю, Тимоша поклялся в душе, что я не буду здесь «отмечен», и при своей жутко мстительной натуре проведет это непременно. Боже мой, меня это не беспокоит лично, но уже становится неловким и для тех, кто мог бы избавить меня от Тимоши, подозрительным: третий год войны, ничего у человека нет, у многих людей его положения по две, по три единицы.

Пишу тебе об этом, чтоб ты не ждала меня с регалиями, чтоб немного представляла себе положение и цену всему этому.

К Новому году постараюсь приехать, если не задержусь по исключительно важным обстоятельствам, коих не предполагаю. Закончу главу, съезжу в части по-зимнему (мешает отсутствие шапки – нету моего размера на складе), и в Москву. В этом он мне уж не сможет отказать.

Внешне жизнь бедна так, что я с замиранием сердца думаю о Москве, о возможности сходить в МХАТ, в Сандуны и т. п…

Читаю, пишу, пишу, читаю, но все еще без большого одушевления, без ощущения, что напал на пласт. Однако втягиваюсь в одиночество. Топлю печку, курю цигарки, кипячу чай (заварка есть) и пью. Метели, что шумят над этой пустынно-руинной окраиной, и вообще приход зимы, вид на Чертов ров под снегом – все это иной раз тронет каким-то полузабытым очарованием детства, юности, но больше впечатляют реальные неудобства, связанные с зимой…

6. XII Р.Т.

Вчера загрустил в своем добровольном заключении. Сижу, пишу, без особого подъема, слушаю невеселую, порой тягостную музыку жизни своих за стеной, читаю. Надо съездить на фронт.

Сегодня откусил головку у главы и скруглил из нее стихотворение для номера, посвященного разгрому немцев под Москвой (если не поздно). Нагло озаглавил «Бойцу Западного фронта».

Еду пораньше в редакцию. Глава без головки кажется более компактной и непринужденной. Кончать ее сегодня не хочется. Нужно будет переписать все сначала, конец сделать с ходу.

Говорит – как воду пьет.

–

– Перетерпим. – Перетрем…

7. XII Р.Т.

Запоздалое одинокое письмецо читателей:

«Дорогой наш поэт Александр Твардовский. Это письмо я пишу от всех наших бойцов. Сейчас тихо, немец не стреляет. Собрались мы в нашей землянке все до единого, что бывает редко. И вот в разговоре все перебрали и вспомнили Василия Теркина. Это очень хорошая книга, главное – правдивая. Все там правда. Наша солдатская жизнь описана боевая. Мы все вас очень и очень просим, если у вас есть эта книга, то, пожалуйста, пришлите нам. Мы вам скажем большое спасибо. Когда с нами будет жить Василий Теркин, то жизнь становится веселей и как-то легче. Не откажите нам, тов. Твардовский. Письмо это пишу под диктовку всей землянки.

Писал боец Г.М. Васильев.

Желаем вам доброго здоровья.

П/п 36446-А

Г.М. Васильев».

–

Завтра, кажется, еду в Москву, еду устроить дела, деньги, запастись кое-чем житейским и вернуться к работе. Чувствую, что придется действовать на два фронта: Теркин и Дом. Ни одна вещь меня не отпускает. Если будет идти дело так, как предполагается, т. е. если буду продвигаться с одним и другим – никакие внешние огорчения не сломят меня.

22. XII Р.Т. Москва

Уважаемый товарищ Маленков!

Я не смог дождаться у Вас приема, о котором просил, так как должен был уехать по месту службы.

Попытаюсь в коротких словах изложить суть вопроса, заставившего меня обратиться к Вам.

Четыре года я почти исключительно был занят работой над книгой «Василий Теркин», первые наброски которой сделаны еще во время войны в Финляндии. В 1942 г. я опубликовал главы первой части. Успех у читателя и в литературных кругах заставил меня отнестись к дальнейшей работе над книгой с особенной тщательностью и чувством ответственности.

Зимой 1942–[19]43 гг. я был вызван в ЦК товарищем Пузиным, который «не от своего имени», как он выразился, сообщил мне, что книгу мою решено выпустить большим тиражом (миллион для фронта по Военгизу, миллион для тыла по библиотеке «Правды»), и одновременно указал, опять же «не от своего имени», на ряд отдельных мест в первой части (опубликованной в «Знамени»), которые необходимо было исправить. Иные из этих немногочисленных замечаний были приняты мною безоговорочно, иные вызывали недоумение и возражения, об иных тов. Пузин говорил, что они не носят характера обязательности и высказаны как пожелания.

Так или иначе, я все эти замечания переписал для себя и в корректуре воениздатовского издания «Теркина» сделал соответствующие исправления или изъятия. И продолжал работу над второй частью.

Однако вскоре произошло нечто непонятное и никем не разъясненное мне до сих пор. На «Теркина» пала тень неизвестного, но столь авторитетного осуждения, что он был вдруг запрещен к передаче по радио, вычеркнут из плана издания в Воениздате, и журналы, обращаясь ко мне за стихами, стали просить «что-нибудь не из Теркина». Редактор фронтовой газеты, где я работаю и где Теркин печатался по мере написания новых глав, попросту сказал мне: «Кончай».

Понятно, окончить книгу независимо от собственного моего плана я не мог. Я продолжал работать, но печатать новые главы было все труднее. Не пересказываю всего дурного и обидного, что пришлось перетерпеть в этот период. Создалось в конце концов такое положение, что книгу мою будто бы не запрещают, но и не выпускают. В Воениздате, где книга лежит уже год в верстке, мне говорят: «Для нас было бы большою радостью издать эту книгу, если б мы могли это сделать». В Радиокомитете мне говорят: «Мы ждем, надеемся, что все разъяснится и мы получим возможность выпустить Д.Н. Орлова к микрофону с “Теркиным”». Гослитиздат, запланировавший издание Теркина скромным тиражом, из месяца в месяц откладывает и отодвигает его. В статьях, где в какой-либо связи упоминается Теркин, редакторы вычеркивают его. И никто толком ничего не знает. Ходят слухи о том, что такому-то она не понравилась, но мне приходилось слышать и обратное, т. е. что еще кому-то она очень понравилась. Не говорю о том, что это тяжело и унизительно для меня, но мне особенно горько то, что я ничего не могу ответить на многочисленные письма моих фронтовых читателей, письма, которые неизменно оканчиваются просьбой-вопросом: где можно целиком достать эту книгу.

Я обращаюсь к Вам, товарищ Маленков, после долгого и терпеливого раздумья. Я решил, что было бы неправильно с моей стороны продолжать молча переживать эту непонятную несправедливость к работе, которая успела приобрести некое общее значение. Я уверен, что книга моя полезна, что она должна быть издана. Я хочу и имею право знать, чем она нехороша, если есть о ней такое мнение. Я, наконец, автор, поэт, отдававший работе над этой книгой всю свою душу. Легко ли мне писать, когда то, что написано, не может в окончательном виде дойти туда, куда следует, т. е. к читателю? Все это я, может быть, лучше и подробнее изложил бы на словах, но суть дела ясна. Я прошу Вас, товарищ Маленков, уделить Теркину немного внимания. Либо все это прояснится и его наконец издадут, либо я по крайней мере буду знать масштабы несчастья, постигшего меня.

Письмо в сокращенной редакции было сдано мною в экспедицию ЦК ВКП(б) перед отъездом из Москвы числа 17–18-го.

23. XII

Отъезд из Москвы в «Красноармейку».

27. XII

А.Т. получил удостоверение Политуправления фронта о сдаче зачетов:

1. Тактика; 2. Материальная часть – по программе военной подготовки политсостава стрелковых частей.

31. XII

Встреча Нового года с сотрудниками «Красноармейской правды».