6. I. А.Т. – М.И. Д/а п/п 28 – Чистополь

…<твое> письмо вдруг подчеркнуло, что уже прошло много-много дней, как мы не виделись, и разделяют нас такие невероятно, немыслимо большие события.

В бытовом, повседневном смысле я ко всему уже привык, а в целом, когда пытаюсь думать об этом, – все еще трудно уложить в голове…

Дорогая моя, я почти бессилен тебе чем-нибудь помочь теперь. Связи с газетами случайные и редкие. Денег на месте у меня нет. От аттестата остается только на заем. Полевых едва хватает на пропитание (пока в городе – тратиться нужно: столовая, баня, белье и т. п.)…

…Об отпуске. Он был почти возможен, но у нас сменили главного начальника, – все с самого начала. Ему и не заикнешься, он видит твою работу неделю-другую, он хочет все «поднять» и т. п. Есть основания предполагать, что после годовщины РККА можно будет выехать на недельку-другую.

Сейчас собираюсь выехать с Василием Гроссманом в одну из армий. Достают мне полушубок и ватные штаны. До сих пор гулял без этих вещей…

На днях получил новогоднюю посылку от какой-то <неразборчиво> школы. Посылка, конечно, не мне лично, но досталась мне при распределении. В ней, кроме пустяков вроде печенья, были носки, платки, полотенце, немного папирос. Это все очень кстати.

Отдельно лежал пакетик от какой-то девочки-третьеклассницы. Все очень трогательно. Жаль, что я не подбил ни одного танка, а то б можно было хорошо ответить. Ведь каждый, посылающий килограмм печенья и кусок мыла, так и представляет, что обеспечил уничтожение вражеского танка или батареи. На одном кисете, присланном в подарок бойцу, вышито:

Спасибо Вале за ее приписку. Я ей послал две открытки с картинками. Авось дойдут…

Есть и неприятности. Нас ведь 5–6 литераторов – без склок и интриг не обошлось. С. Г<олованивский> возвел на меня гнуснейшее обвинение в антисемитизме…Рад бы возмутиться, но не могу – кажется смешным все это…

12. I

Удостоверение № 57

12 января 1942 г.

Предъявитель сего поэт т. Твардовский А.Т. командируется в г. Москву на совещание писателей.

Зам. начальника политуправления Ю[го]-З[ападного] фронта бригадный комиссар Н. Федоров.

М.И. вспоминает:

…После окончания пленума Твардовский вырвал сутки для того, чтобы навестить нас в Чистополе. Он прилетел самолетом в ночь на 28 января, а 28 января был наш с Олей день рождения. Девочке исполнился год.

Утром 29 января А.Т. стал собираться в обратный путь. Но улететь из Чистополя было сложнее, чем из Москвы. Дважды возвращался он с аэродрома, и эти возвращения вместе с короткой радостью доставляли еще и еще горечи неизбежного расставания.

Улетел он 31 января. Сейчас уже не могу сказать, лежал ли его маршрут через Москву или туда пришлось вернуться из-за неоконченных дел, – наверно, все же последнее, но он успел сдать Военгизу книжечку «Дом бойца», добился опечатания квартиры; взял с собою тетради для записей и тетрадь с «финскими» набросками поэмы, прерванной в июне 1941 года.

То, что он заглядывал в эту тетрадь, использовал некоторые теркинские мотивы и даже напечатал кое-что в «Красной Армии», не могло не способствовать последующему решению «продолжать “Теркина”», принятому уже на Западном фронте…

18. I М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

Вчера мы слушали тебя по радио… Прежде всего поразил нас голос – какой-то незнакомый, хотя и твой. Он стал тверже и как-то серьезнее. Валя потом так выразила свое впечатление: «…Совсем не его».

Стихи («Бойцам Южного фронта») нам понравились. Только последнюю строфу я прослушала – в коридоре на примусе закипело молоко… Выступи, пожалуйста. Дай хоть послушать тебя, если не показываешься.

20. I М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Ударили такие трескучие морозы (минус 40° – 43°), что фронтовики-отпускники, собиравшиеся уезжать, еще сидят здесь…

23. I М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Жуткие холода. Вчера было –52°. Сегодня меньше, но ветер. Печь топится почти непрерывно, но этим почти ничего не достигается. Пар летит изо рта. На окнах лед, под кроватями и в углах – снег, снег выше изголовья у моей кровати, поставленной в самом холодном углу.

Вот когда я поняла, откуда берет начало понятие жить-прозябать. Сейчас мы прозябаем. Боимся всякого лишнего движения – холод гуляет по комнате…

…ничего поделать с холодом не могу. Дрова сипят. Вода на них кипит, и клубы пара вырываются из печки, когда открываешь дверку… В комнате как в дубильном цеху. Кисло пахнет корой. Это сохнут поленья, заложенные за печь. Только там они и оттаивают. На полу дрова не отходят. Сегодня возле самой печки ночевавшие на полу поленья были в снегу. Вот это и есть борьба за существование самая омерзительная, самая унизительная…Нет, не говорите мне, я знаю, на фронте и прозябать легче…

4. II М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Вчера вечером читала твою тетрадь. Все подряд. В очерках мне понравилось: простота, даже некая безыскусственность языка, которым они написаны. Они много богаче очерков, публикуемых в центральной печати, теми драгоценными мельчайшими фактическими деталями, которые у журналиста, берущего интервью, непременно выпадают, а у человека, непосредственно наблюдающего фронтовую жизнь, становятся на свое место. Эти фактические детали заставляют читателя вдумываться и ощутительно переживать то, о чем он читает… Вместе с тем… везде сорван конец, нет конца… только ты развернулся, вошел во вкус и вдруг вспомнил, что тебе отпущено 200 строк и что надо «кончать», закругляться…

10. II А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (с оказией)

…Пишу тебе в первый же день по прибытии на место… Уезжать мне, теперь скажу прямо, было очень трудно и больно. Я воспользовался «условностью» прощания, а то бы совсем было невозможно. В Казани согрелся, уговорились насчет поезда на Москву, главная трудность была уже позади (дорога Чистополь – Казань), и в какую-то минуту показалось мне, что я возвращаюсь откуда-то домой в Москву, к тебе и детям. Сейчас же вспомнил, что не домой еду, а из дому, который хоть и беден и печален, но дом, и стало, конечно, очень грустно. В Москве успел только занести книжечку в Военгиз… В Москве же произошла неприятность: в клубе писателей, в комнате президиума, у меня украли мою чудную полевую сумку, а в ней было и несколько писем для товарищей, и записная книжечка, и кое-какие бумажонки…

Захватил пару тетрадочек, буду стараться вести деловые записи, а то много пропадает бесценного, что не идет в газете… Захватил и тетрадку с финскими набросками «поэмы». Может, кое-что из того вновь оживет.

…Дорога от Москвы была ужасна: товарно-пассажирский поезд, дачный вагон, набитый людьми, как электричка на Казанской дороге. Ехал суток двое. Сегодня проспал завтрак. По приезде испытал какое-то чувство, схожее с тем, что Толстой дает у Ростова, когда тот возвращается в полк. Но когда вблизи все увидел, стало и тоскливо, и грустно.

А тут еще совсем весеннее утро, чистый хороший Воронеж, который уже становится воспоминанием. В общем, трудно с ходу объяснить это. А ранняя весна – самое мое щемящее время. А какая тут весна, когда война. Кстати, ранен тот самый замечательный начальник <И.М. Гришаев>, о котором я тебе говорил. Очень жаль его – это уже вторичное ранение за эту войну.

Сегодня пойду в баню и к В. Гроссману, который, говорят, уже много раз заходил. Слава богу, что его письмо и посылка целы…

11. II Р.Т. Воронеж

Со времени последней записи прошло более семи месяцев – месяцев войны, которую до сих пор не могу охватить сознанием. Прошел, проехал всякими способами всю Украину, увидев ее в почти еще весеннем цветении и покинув с первыми заморозками. Затем – «Зимний курорт» – Воронеж. Сейчас, когда только что возвратился из Москвы и Чистополя – уже и этот, воронежский, период подернулся некоей дымкой давности и странноватости. Чудный, чистый, просторный русский город, зимние месяцы – и как неполноценно, мелковато, рассеянно прошли они! А под боком – война – все та же – жестокая, трудная, стоящая стольких жизней, стольких страданий. По возвращении чувствую охоту и готовность жить, работать с большим по возможности толком. Постарел, наконец, не кокетства ради, а в действительности. Уже многое, многое не трогает меня из того, что так мешало сосредоточенности в годы до 30. Правда, это потери не только дурного, но и другого – бескорыстной жадности к жизни, неутомимого любопытства юности и т. п.

Беречь свое время, делать больше – жить – пока есть у тебя жизнь – достойнее и тверже. Единственно сам я в состоянии оправдать свою «сохранность» физическую за все это время.

20. II А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Закончил вчерне «Легенду», вещь, о которой говорил тебе… живу как на угольях. Нужно на фронт, а меня редактор решительно задержал до окончания «Легенды». «Легенду» я писал дней шесть-семь. Очень, конечно, мучился, нервничал. Это необычное дело – писать столько дней что-то одно и ни строчки не давать в газету и «Громилку»… Но я в конце концов одолел эту штуку вчерне. Материал огромной сопротивляемости. Нужно бы больше посидеть над ним, повернуть и так и сяк, но я уже и так вышел из лимита времени. Получилось «сильно», как скучными голосами сказали мои товарищи, когда я читал сегодня. Я и сам недоволен чем-то, многовато «горла», знаешь, такой несколько насильственной организации словесного и ритмического, – это оттого, что спешка. Но что-то там есть и доброе. Спасибо тебе, милая, за твои хорошие слова о моей тетради, об очеркишках. Все это, конечно, мелочи. Я, конечно, могу гораздо серьезнее работать. И ты права: я из Чистополя вернулся иным человеком, прямо-таки я вновь поднялся в душевном, в моральном смысле и хочу именно работать как можно лучше. Кстати, в этом вся моя самоподдержка может быть. А то все кругом для меня здесь, в редакции, и шире, как-то неприютно и чуждовато. Чтоб иметь успех и прочее, нужно писать так, как я уже органически не могу писать.

Сводками не огорчайся, если что и похуже будет – война в такой фазе, что и туда и сюда будут движения, удары, контрудары. Злодей уже успел на нашей земле возвести укрепления, вцепился в избы, поселки, города и выбивать его придется живосилом[3].

23. II

Удостоверение

Выдано делегату от трудящихся г. Горького и Горьковской области писателю Твардовскому Александру Трифоновичу в том, что в честь 24-й годовщины Рабоче-крестьянской Красной Армии командованием 160-й ОД <Особой Дивизии> преподнесен в личный подарок пистолет браунинг № 229176.

Командир 160-й ОД – полковник Анашкин

Военком 160-й ОД – полковой комиссар Ф. Олейник

Начальник штаба 160-й ОД – майор Казакевич

25. II А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Посылаю тебе вырезку «Легенды» – она все-таки не удалась. Мало было времени, и сильно мешали мне. Может быть, приедет в Чистополь В. Гроссман, который сегодня ночевал у меня… Сегодня уезжаю на фронт недели на две-три…

28. II Р.Т. Ястребовка

…Завтра еду дальше, рад, что, наконец, выбрался из редакции. Скоро, должно быть, будут новые и серьезные записи – здесь, вообще, кажется лучше будет работать. Кое-что из записной книжки, пропавшей вместе с полевой сумкой в Москве, в клубе писателей…

БАллада о товарище

(Набросок осенний, под живым впечатлением «окруженческих» рассказов[4])

…Стих неполноценный и все не удавалось взять хорошенько. Но стихотворение должно уцелеть и округлиться.

Хорошая тема была записана про бойца Воробья (Воробьева), который идет из окружения через свою деревню. Уже верст за двадцать до нее он стал обгонять товарищей, посвистывал, пел. Уже его узнавали земляки: «Воробей, Воробей идет»… В деревне он посерьезнел, не заходя домой, стал устраивать всю группу на ночлег и питание, а потом уже пошел к жене и детям. Переночевал, бог знает что передумал за эту ночь, а утром отбил бабе косу, еще что-то сделал и со всеми – в путь. Только шел уже позади, молчаливый, грустный. Баба долго шла (следом), потом он обнял ее и стал догонять товарищей, а она еще долго стояла одна на широкой степной дороге, плакала, смотрела вслед…

11. III Р.Т.

…Третьего дня приехал из дивизии. Все труднее работать, числясь некоей сомнительной знаменитостью, слишком много водки – до печальных мыслей с похмелья и дрожания рук. Но инкогнито в дивизию не приедешь.

Все же кое-что есть.

Самое сильное впечатление – рассказы девушек в полку Сушинского Абрамович и Кутаевой. Сейчас это меньше нужно редакции. Сразу давать нельзя.

Особенно новое, существенное – командиры-юноши, воюющие 3–4 месяца и возмужавшие необычайно. Татарин Муштареев, Медушенко и др.

Милый, пьяненький Красников (комбат без звания) и его история.

Александр Васильевич Галышев – боец из осужденных с отбытием после войны.

14. III Р.Т.

Девичья сила.

Абрамович Зинаида Андреевна (Зина)

Родилась и училась на Полтавщине. Агроном-свекловод. Окончила двухмесячные курсы медсестер.

–

За рекой, откуда батальон уже отступил, оставалось восемь раненых. Об этом сказал мальчик лет 8–9, прибежавший оттуда. Захватила что нужно и пошла. Через реку перебралась под мостом, по балкам, так как мост сильно обстреливался. Только выбежала на взгорочек – засвистели пули у самой головы, очереди пулемета, стоявшего выше, в деревушке, явно адресовались к ней. Ползком, так-сяк пробирается, а тот, не упуская ее из виду, – бьет. Вышла из-под огня, прибежала в кустики, о которых говорил мальчик, и нашла там восьмерых раненых. Двое было тяжелых. Молодой парень, ст. сержант лежал с оторванным боком.

– Я туда два пучка ваты, туго перевязала, уложила его на траве поудобнее, принялась за второго бойца, заросшего рыжей бородой, – без пятки. И всех перевязала. Высмотрела хатенку. «Полежите, я сейчас»… В хате была девушка лет 23, имя – Оля. Так и так, говорю. Надо сюда раненых. Хорошо, говорит, не возражаю. Ну, спасибо, а вы не боитесь. – Что ж бояться, мой отец-лесник ушел в партизаны, а мне с немцами дружбу водить?

Пошли вдвоем. Перенесли сержанта, затем остальных. Расстелила одеяло на полу, уложили всех в ряд. Ну, смотри тут за ними, а сама на деревню. Нашла там погреб цементированный, просторный. Встретила двух колхозниц, с трех слов объяснила им что к чему и уговорила их постлать соломы в подвале. Встретила ветеринара (пожилой – с усами – украинец). Как достать повозку? А вот повозка. Повозка стояла запряженная у колхозного двора. Дед помедлил, подумал – неизвестно, что скажет. А почему не съездить. Можно.

– Поезжай тихонько, окружно (в деревне-то немцы).

Сделали три рейса. Сержанта везли одного, второй раз взяли троих, затем – четверых, трое из них уже могли сидеть.

Ветеринар вспрыснул противостолбнячную сыворотку сержанту. В подвале уложили всех на койки. Удалось уговорить гражданскую сестру, работавшую в местной больнице, присмотреть за ранеными. А я пошла домой в батальон. Мост уже был подорван (с одного края), но перейти удалось.

В хате штаба батальона занялась хлебом (сидели без хлеба). Только поставила в печку один хлеб – страшный грохот, все обрушилось – мина попала через крышу избы прямо в корпус печки. К[омандный] П[ункт] меняем. Меня послали (все на счету) в одну из рот предупредить командира, что КП будет подальше, в леску.

В это время ст. адъютант б[атальо]на Алексей Кожанов, смельчак и красавец, курчавый, 22 лет (по всей видимости, он и она любили друг друга), пошел в разведку с лейтенантом Дульднером.

Когда вернулась в лес, хотела поесть, но прежде стала разуваться (с неделю не разувалась), зовут:

– Беги, лейтенант ранен. – Побежала.

Он лежал с двумя гранатами и винтовкой. Нога у колена держалась на одних сухожилиях.

– Зина, скорей…

Он, видимо, пробовал дострелиться – у виска был опал, – но не мог наставить винтовку прямо в висок.

Подбежал и Новоженин, санинструктор.

Я отрезала ногу садовым ножом, который был при мне, забинтовала.

Перенесли мы его в хату. Лежал тихо, только слезы катились из глаз.

А ногу мы зарыли в садике. Это было в 3 ч. дня.

Вызвал комбат, капитан: «Будем отходить».

Потом прибежал мальчик (может быть, тот самый):

– Тетенька, лейтенант умер за родину.

Отходили по балкам полуразрушенного моста (другого). Нужно было вынести Дульднера (контуженного той же миной). Из деревни его привел один боец.

Вела его под руку, через реку перебирались – я с одной, боец с другой стороны – лейтенант посередине, – так и карабкались. Отстали от своих. Стало темнеть.

Лейтенант:

– Не могу дальше…

У меня было две фляжки, в одной водка, в другой вода. Дала ему воды. Пошли. Накинула ему на плечи плащ-палатку. Перед лесом наткнулась на провод (немецкий). (Дульднер – ком[андир] роты.)

– Разрезать обязательно…

А сам почти без памяти. Ножа нет, достала свой садовый нож. Он пилил этот провод минут пятнадцать. И так больно было прислушиваться. Концы отвели в стороны и замаскировали, чтоб не сразу обнаружить их было можно.

Часа три шли втроем. Послали бойца узнать, в каком направлении ушел батальон. А сами прошли немного – наперекрест идет немецкая машина с зажженными фарами (красновато-синими) и два мотоцикла следом.

В стороне неподалеку стоял подбитый танк. Мы были возле хлебных копен. Легли. «Конец нам».

– Вы хоть не кашляйте, товарищ лейтенант…

На мотоциклах было по трое. Одна машина остановилась, слез передний, покопался чего-то (потом не спеша помочился на дорогу). Затрещали дальше.

Побрели дальше. Встречает тот боец, что посылали вперед.

– Б[атальон] ждет вас.

Пришел еще связной и пошли все четверо.

На рассвете – опять переправа.

Построен был кой-никакой мостик, по которому лейтенант перешел уже хорошо.

В деревне попросили для него парного молока, пошли дальше. В 4–5 ч. пришли в батальон.

(Один из тех восьми, что остались в деревне, после заходил в батальон в одежде «окруженца», спрашивал «сестру Зину», но я была занята и не повстречалась с ним.)

А уже за Сеймом вызвалась идти в разведку. Там «в окружении» оставалась моя шинель, и меня попрекнули этим. Я и вызвалась при первом случае. Меня отпустили, как знающую эту местность. (Здесь училась.) Пошла с 9 бойцами – десятая. Четыре дня была в Рыльске и два дня в деревне Романово (там жила подруга по техникуму – Валя).

Бойцы должны были подобрать оружие, оставшееся в окружении и испортить бронемашину. Рядом стояла еще машина с медикаментами.

У Вали узнала, что ключ от бронемашины у одного дядьки (коммуниста).

– Отдавай.

– Не отдам. – Вертится, хитрит; он из хаты, я из хаты.

Распахнула пальто, под которым была гимнастерка, вынула пистолет:

– Отдавай или конец. – Сама спокойна, голос спокойный.

– Пистолет ты спрячь, а скажи, кто такая и покажи документы.

Показала комсомольский билет. Отдал.

Спрятала ключ и говорю:

– Ну, раз ты уж отдал ключ, так скажи, где батарея немецкая.

Достала карту, он рассказывает, а я по карте отмечаю (где батарея – крестик, где пехота – три точки).

А дядька – пожилой, с хитрой бородкой, и все мне казалось, что ключ не тот он мне дал и рассказывает не то. Пошла. Леса там я знала. Забрала свою шинель в том месте, где оставила. Зашла на собрание, устроенное немцами, с узелком, в котором была шинель и яблоки.

Немец, седой, в черных очках, сидел за столом под образами. Избрали старостой одного старого колхозника. Немец, заслышав в задних бабьих рядах ропот на то, что «все забрали» и т. д., сказал через переводчика.

– Мы всем вас будем снабжать.

Пошла в Семеновку разведать, как там и что. Оказалось, там только два пулемета, а 25 машин с пехотой, о которых говорил дядька, ушли в другое место.

Пришла на свою батарею, показала свою бумажку (документ), рассказала командиру батареи. Затем в полк. Бойцы перевезли винтовки.

–

В шинели, наверно, была фотокарточка Кожанова.

Бронемашину могли увести, раз ключ был.

Лейтенант, с кот[орым] адъютант ходил в разведку, мог также быть влюблен в нее. И любил своего друга.

–

В деревнях, ожидая немца, надевали смертные рубахи.

16. III Р.Т.

Из рассказов прокурора Ильи Ефимовича

Недавно пришел из окружения один работник прокуратуры. Органы его задержали и доставили как подозрительного. Но здесь он достал завернутый в грязную тряпицу препоганого вида ржаной пирожок, разломил его и вынул партбилет и свою прокурорскую печать, которые были очень ловко запечены в пирожок.

Он рассказывает, что в деревнях творятся сложные и интереснейшие процессы и преимущественно и решительно в нашу пользу. Идут «дебаты». Ненависть к немцам – неизмеримая. Старосты и прочие ставленники немцев уже не те, что были. Кто и на совесть прежде служил немцам, теперь стремится сделать что-нибудь для собственной реабилитации перед лицом советской власти, в приход которой верят безусловно. Есть свои «стратеги», следящие за ходом военных действий, поскольку это там возможно, и комментирующие их. На станции ж.д. мужики, грузившие сани, стояли кружком и с жадным вниманием следили, как один чертил на снегу палкой Южный фронт, Крым, – объяснял про «фланги» и т. п. Сталин, говорят, собрал великую армию и идет на решительный бой. Сеять будем при советской власти.

Правда, скирды, оставшиеся в поле, делят на месте и на себе, на коровах – кто как, перевозят и обмолачивают отдельно. Но нужно иметь в виду и то, что старосты часто – люди, верные народу и его интересам. «Режьте, ешьте – пока немец не забрал. Прячьте».

Есть и другой тип: «Это вам не советская власть – забудьте жить, как жили. Герман баловаться не даст».

И будто бы такого рода «строгости» и внушения имеют обратную силу, силу агитации за советскую власть.

Много вреда принесли дезертиры, которые для оправдания своего бегства домой рисовали самую ужасную картину положения дел в стране и на фронте. А проверить трудно. Но правда постепенно просачивается. Попадаются листовки, газеты (6 р. экземпляр).

Окруженец рассказывает такой случай, происшедший с ним, когда он подходил уже близко к линии фронта.

Зашел в избу, попросил разрешения погреться на печке. Разулся уже – ноги были мокрые, обувь скверная. Задремал, пригрелся. Вдруг слышит, что в хату вошли посторонние.

– Молодой человек, а молодой человек, с печи слезать придется, как ни хотите.

– А что?

– А то, что ночевать вам не здесь, а в другом месте. Идемте за нами.

Ну, думаю, пропал. Берут. Однако ничего не заметно еще, ведут меня на другой край деревни в избенку, где только старик да старуха: «Вот вам постоялец». Ничего не понимаю, держусь на всякий случай простачком. Сижу на лавке, а старик так это странно, боком по кругу, как петух, прошелся передо мной раз-другой, рассмотрел, значит. И вдруг говорит:

– Ну, что, большевичок, есть небось хочешь?

– Нет, – говорю, – не хочу, спасибо.

– Врешь, малый, есть ты хочешь, это я вижу. Доставай, старуха, чего-либо, корми советскую власть, благодари ее за все, что она нам… Ты, может, не знаешь, к кому ты в гости пришел, большевичок? К кулаку. Понял? Кулак я. Два года мерзлую землю грыз за Котласом. Вот, брат, какие дела.

Парень видит, что нужно поддакнуть, и сказал что-то вроде того, что, мол, все это, конечно, очень печально, много, мол, вам пришлось пережить.

Старик вновь прошелся перед ним петухом, вновь присмотрелся и вдруг с разочарованием вроде и нерешительно протянул:

– A-а! Да ты, видно, и вправду Тюха-Матюха (в этом роде). А может, прикидываешься? Да говори уж! Все равно. Давай, старуха – что там есть, тащи, корми большевика, свой ведь. Правда, свой? – спросил опять быстро.

Парень опять что-то невразумительное.

Тогда старик и пошел:

– Эх, ты. Ничего ты, я вижу, не смыслишь в вопросах. Да ведь нам, кулакам, при советской власти только и жить было. Понял? Нет. Ну, так я объясню. Меня советская власть ни за что ни про что два года мытарила в ссылке, всего движимого-недвижимого лишила. Так. Но тут есть секрет. Секрет в том, что она – наша старая, сов[етская] т. е. власть – она своего над виром[5] потрясет, а в вир не бросит. Сегодня обидит, а завтра приласкает. Потому что своя она и навеки справедливая наша власть! Слушай. Когда меня сгребли да туда – за Котлас, так меня в телятнике везли. А как разобрали мое дело в Москве, так обратно меня со старухой уже классным доставили. Да еще там на всю деревню дудок да цимбал накупил – тут неделю целую свадьба была настоящая. Это зло причинила мне советская власть. Правда. А поглядим с обратной стороны. Сыны у меня (загибает по пальцам): первый – начальник механизации южной дороги. Ты понимаешь, что это такое? Это – министр! Он – к Кагановичу, Каганович – к нему, – запросто. Второй – в городе один целую газету пишет. Один! Дальше. Третий – в Центросоюзе, в Москве, начальником. Ты, может, думаешь, что Центросоюз – это вообще кооперация? Нет. Это исключительно – товары для нас, для села. Три. А четвертый, думаешь, так себе. А он в одной академии со Стахановым учится. Вот. Выходит, какой же я кулак. А я и не кулак вовсе. Это я нарочно так. Я хотел только разобрать вопрос с такой точки зрения. И вот даже с этой точки зрения – советская власть – наша родная и за нее мы должны хоть жизнь положить… и т. д.

Этот старик вывел парня и еще четверых бойцов особыми безопасными тропками к линии фронта.

Из рассказа Н. Кутаевой

Один был ранен в ногу, в такое место, что стеснялся перевязаться.

– Давай, давай перевяжу. Нашел чего стесняться. Нужен ты мне очень…

– Нет, – говорит, – ничего. Я до медсанбата доеду.

Доехали, а там сплошь – девушки.

– Что, может быть, так и на Урал поедешь?

Она так надорвалась, изнурилась, простудилась эта девчонка на войне, что просто стала гаснуть. Пошли по ней фурункулы, сама худышка, бледная. И говорит о себе виновато, грустно:

– Перевязать я, конечно, перевяжу, но вынести уже не вынесу. Знаю – не вынесу.

–

Дня три свистела такая страшная, предвесенняя вьюга, какие, наверно, только здесь в степи и возможны. На дорогах позастряли машины, на санях тоже не езда была. Хатенку попродуло насквозь, намело в каждую щель двора, замело корову, овец… А сегодня утихло, прояснилось и стало хорошо, морозно и тихо. Вечером опять закат, почти такой, как тот, что поразил меня дней пять назад. Тогда я остановился и долго не мог оторваться не от самой картины, а от самого себя, от своего необычайного состояния. Вряд ли когда в жизни был так взволнован зимним пейзажем. Закат стоял над дорогой – широкой, укатанной зимней степной дорогой на выезде из деревни. И на необычайном малиновом фоне его вставали густые синие и серые дымы деревни. И все было так непередаваемо говоряще и значительно – степь, Россия, война, – что сжималось сердце. Может быть, это зрение уже моего возраста.

Чувствую вообще, как бесповоротно и всерьез переступил последний порог поздней юности. Страшно и больно, что утратилось что-то – не молодость, свежесть внешняя, – а то страстное любопытство ко всему – книге жизни, памятливость и т. д., а – главное, какой-то неизменный радостный праздник в будущем, в который теперь еще смутно верится порой, но больше по привычке.

–

Видел одну девочку, уже девушку, но очень молодую, очень милую, хоть и провинциальную. И заметил за собой, что не потянуло смущать ее головенку чем-нибудь, и смотрел на нее с невольной и приятной мыслью, что скоро у меня будет такая дочь. И вообще все пустое надоело. Мысли об опасности, смерти тоже притупились. Постепенно все становится на место. Если не вести себя на этой войне, как следует, то и оставаться жить после незачем.

Завтра полечу к танкистам.

16. III А.Т. – М.И. Д/а п/п 28 – Чистополь

…Нахожусь с 25 февраля в командировке. Сейчас пять дней уже, как приехал с передовых, но не домой, а в штаб соединения. Здесь писал и передавал телеграфом материал в редакцию. Материал хороший, но обработать как следует почти нет возможности. Живу с корреспондентом «Красной Армии» Нидзе в хатенке холодной, неуютной и, главное, – со скверными стариками хозяевами. Насколько хорошие бывают русские люди, настолько ж порой и мерзостные… Трудность еще та, что писать надо набело сразу (где уж от руки переписывать все!) и так, чтоб телеграфистка свободно читала. Поэтому пишешь не своим каким-то почерком. Но в редакцию меня не тянет – тяжело мне там. А здесь всюду хорошо встречают, есть замечательно интересные люди. А места эти – бунинские, тургеневские. Я даже некоторые названия населенных пунктов узнаю, как будто я здесь бывал. Но места не очень хороши – лесов нет, степи. Сегодня только прекратился буран, какие мы с тобой знаем только по описаниям… Завтра полечу к танкистам… Побывал, полазал кое-где, видел «фрицев» на их позициях простым глазом. Все было тихо. Но, наверно, когда ты получишь это письмо, будет много хороших новостей…

Наверно, после этой столь длительной командировки что-нибудь изменится и в моей жизни, м.б., наконец, придет телеграмма об отпуске. Я теперь чувствую, мог бы писать. На фронте дела хороши…

М.И. вспоминает:

Михаил Нидзе – корреспондент газеты «Красная Армия». По-видимому, он был на некоторое время за 40-й Армией: обычно у него останавливался А.Т., посещая Ястребовку, а фактически у тех «старика и старухи», что описаны в «Теркине» и у которых М. Нидзе снимал угол.

Добрые отношения с этим корреспондентом сохранились и после отъезда А.Т. с Юго-Западного фронта. Михаил Нидзе не забывал послать товарищу поздравительную открытку с майским праздником или Октябрьской годовщиной. Потом открытки перестали приходить.

Я пыталась узнать о судьбе этого человека: где, когда он погиб? Но безуспешно.

17. III Р.Т.

Сегодня полечу к танкистам.

Кое-что из того, что осталось в памяти от первой здешней поездки.

Комбат Красников

Еще в дивизии я слыхал, что есть один комбат без звания и с не снятой судимостью. Но когда приехал в этот батальон, как-то не придал значения тому, что у командира пустые петлицы. Мало ли, как сейчас ходят.

Сразу было видно, что человек это цельный, старательный и знающий. Он так любит показывать оборону своего участка, как добрый предколхоза спешит, бывало, повести тебя на скотный двор, туда, сюда… Гостей было многовато, и я предложил не ходить всем сразу в охранение, так как слышал, что видимость для немцев очень хорошая. А предложил разделиться на две группы. Но основная часть гостей должна была через час выступить на митинге, а через полчаса после того уехать в другой батальон, словом, пошли все 10–12 чел. Не пошел я да еще один человек, секретарь партбюро полка. Красников говорит: я их быстренько проведу, а с вами мы потом все как следует, все вам расскажу, покажу. И в его добрых, серых, несколько воспаленных глазах и чуть виноватой улыбке на немолодом уже и несколько землистом, несвежем лице было опасение: может быть, я совсем не хочу туда пойти, посмотреть его «хозяйство». Гости проходили по всей или части системы часа два, уже вечерело, а прошел митинг, вовсе нужно было ехать. Красников прощается с гостями и вдруг видит, что и я с ним прощаюсь.

– Как? А я думал, вы у нас поночуете.

А ночевать как-то мне уж совсем не хотелось: только что вблизи хаты разорвалось 3–4 снаряда и, как бывает в этих поездках, вдруг потянет из такого-то места, подло потянет в другое, более безопасное. И какая-либо случайность кажется особенно бессмысленной и нелепой именно здесь.

Прощаюсь, извиняюсь, жму ему руку, а у него такая трогательная растерянность на лице. Он не считает себя вправе даже показать, что он обижен, а обижен он, как я потом узнал, был серьезно. И когда я узнаю об этом, я на другой же день взял лошадь в полку и поехал обратно в батальон. Как он обрадовался, Красников! Ведь он, видно, решил, что люди перестают им интересоваться, узнав, что он судимый, сидел в тюрьме и т. д.

Провел он меня всюду, где только можно было, по снежным ходам сообщения, просто в целик по снегу и по дорогам, рассказал, что к чему, дал выпустить очередь из пулемета, произвел выстрел из противотанковой немецкой пушчонки, в общем, занимал гостя, чем мог. Потом с группой его командиров закусили, выпили, причем Красников совсем уж доверчиво наклонился ко мне за столом:

– Пусть разойдутся, а мы еще потом добавим, по капельке.

Я не высказал охоты пить больше и вскоре стал прощаться.

– Расскажите вы мне, – говорю, – свою историю, только забудьте, что я человек, берущий все на карандаш. Расскажите, если можете, откровенно, по-товарищески.

И он мне рассказал все так, что не было тени сомневаться в правдивости его слов. Он был уже майором, член партии, учился на третьем курсе академии. А вышел из красноармейцев, из батраков, малограмотный, подучился лишь после гражданской войны. Но он был – то, что называется слаб – относительно водочки.

Случился с ним один грех – он чуть не лишился партбилета, и лицо, которое теперь не стоит называть, вызвав его в кабинет, сказало жестко и твердо этому робкому от своего порока Красникову:

– Я пьяниц не люблю и у себя не потерплю…

Он еще более оробел, но дело мало-помалу улеглось. И вот он собрался впервые, может быть, за всю жизнь на курорт, в отпуск, получил деньжонки, встретил, конечно, старого товарища и «рванул».

Его отчислили из академии, исключили из партии и послали командовать батальоном.

А в [19]38 г. понадобилось в части кого-то «разоблачить», и вот его разоблачили, как человека, высказывавшего некие вещи в пьяном виде. И хотя он хорошо знал, что уж что-то, а антисоветских мыслей он высказывать не мог, но так и не сумел оправдаться, так и пошел со своей виноватой улыбкой в тюрьму, как бы неся в себе скрытое сознание другой виновности, которую уж он не в силах отрицать, хоть о ней ему и не говорили.

В [19]41 г. выпустили. Жизнь была разбита, жена, похоже, покинула его. Где-то есть дочурка, о которой он упомянул с нежностью, опять же робкой и виноватой. Работал по уборке хлебов, косил, возил, зарабатывал, выпивал. Пришла война близко к родным местам – пошел в ополчение. Оттуда его взяли на пополнение этой дивизии.

Сказал я ему все, что мог утешительного, ободряющего, и уже окончательно усевшись в санки, говорю:

– Только, мол, берегите хорошее настроение, добрый дух, все будет хорошо.

– Спасибо, спасибо. Ничего.

И вдруг с робкой шуткой и горечью добавил, когда я уже отъезжал:

– А если настроение упадет – сто грамм и все в порядке.

–

Даже в рассказе Кутаевой (медсестра) была такая деталь:

– Ползу среди трупов, среди раненых и вдруг вижу – ползет Красников, лицо в крови (нос разбил), пьяненький и улыбается.

–

Рассказы девушек, особенно Зины Абрамович, как-то сами собой связались с одним впечатлением летнего периода войны. Ехал я, сидя задом к кабине на открытом грузовике. Заходило солнце (помню даже, что поразительно правильно был перерезан красный диск пополам тоненьким, как ниточка, облачком), лежала большая тень от рощи, к которой мы подъезжали. Обгоняем колонну бойцов, уже вошедшую в тень. Вижу, вне строя по обочине идет типичная девушка с санитарной сумкой. И такая она молоденькая, недавняя, но идет уже, может быть, не один день и с виду серьезная, скромная, не из тех, что делают глазки. Я залюбовался ею в те секунды, покуда позволяло расстояние, и успел невольно улыбнуться ей. И она улыбнулась, но так хорошо, не кокетливо, что и запомнилось. А это, может быть, и была такая, как Зина Абрамович. И может быть, ее уже нет на свете.

А может быть, и так, что она состоит любовницей третьего сменившегося в дивизии полковника и поет, пощипывая гитару:

– Ты скажи, ска-а-жи, бро-дя-а-га (под цыганку).

А когда выпьет больше, чем может, плачет и выкрикивает истерически: «Мамочка, мама, не думай…»

Так или иначе, но она уже на 10 лет старше, чем была, когда уходила в ту огромную тень от рощи и смотрела прямо на июльский закат, дробящийся меж стволов берез и лежащий на пышной, некошеной траве, какой в то лето можно было много видеть.

26. III А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Что мне сообщить тебе о своей жизни теперь? Приехал, начинаю писать, но все так не по-настоящему, все это не то. И надоело мне здесь предельно – хочется перемены. Трудно работать в таком органе, он меня не поднимает, а снижает. И от этого работа не веселит. Но настроение у меня доброе…

Получил наконец звание «старший батальонный комиссар» – три шпалы…

А.Т. – дочери Вале

Дорогая дочурка! Спасибо за твое письмо, которое ты прислала в одном конверте с маминым письмом. Ты, Валюша, пишешь, что на чистом клочке бумаги от моего письма делала задачи. Теперь я в письмо вкладываю тебе еще отдельный листок чистый. Так буду делать в каждом письме. А тетради (5 штук) берегу для тебя и пришлю, как только будет подходящий случай.

До свидания, дорогая моя. Я не прошу тебя помогать маме, потому что знаю, – ты и так ей помогаешь. Когда я приеду, ты будешь отдыхать и читать, а я буду вместо тебя по хозяйству. Целую тебя и Олю. Привет маме, поцелуй ее, Валя. Папа.

30. III А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Случилось так, что за время поездки в Москву и за месяц, который я провел в командировке, я очень мало выступал в своей газете. Наша «костяная нога» – редактор <Л.И. Троскунов>, по-видимому, не захотел понять, что это вызвано объективными обстоятельствами, «накапал» на меня начальству, и вот вчера меня вызывал начпуфронта <начальник политуправления фронта>: «Почему вас не видно, не слышно в газете, что мешает?..» и т. д. Мало было приятного для меня в этой беседе, но я уже давно разучился огорчаться по таким поводам. Немножко обидно было только то, что тормошить меня стали тогда как раз, когда я сам по себе изготовился к активной деятельности. Не говоря уже о том, что еще из командировки прислал телеграфом 4 статьи, из которых только одна (слабейшая) напечатана, а остальные лежат, размер тяжелый для нашего формата. И все же это ничего. Как я собирался писать, так и буду писать. А, кажется, дай мне хоть какой-нибудь изолированный уголок, чулан – я много бы наворочал. Поездки не проходят даром. Но это все более или менее внешнее. А внутреннее сложнее, хотя и связано с внешним. Вася Гроссман, со свойственным ему пониманием вещей, толкует это как то, что свое во фронтовой газете я отработал, т. е. что писать так, как в первые месяцы, я уже не могу, мне нужно писать иначе, короче говоря, мне нужно в большую газету…

О том, что я уйду из этой газеты, я уже думаю как о решенном. Я только не могу сейчас поднять этот вопрос. Наверно, в мае удастся получить разрешение на отпуск, а там уж я попробую связать свою судьбу с иными обстоятельствами и условиями.

Очень хочется работать, очень мешает обстановка, мешает даже затянувшийся отъезд Гроссмана. Я точно сам собираюсь в отъезд туда, в Чистополь, к тебе и детям, к каким-то мыслям, которые как будто только там могут прийти. Я очень рад за него и больше, чем кому-либо, желаю ему успеха… это мой лучший товарищ, который все хорошо и благородно понимает и оценивает, признаюсь, совсем уныло здесь станет мне без него. Совсем один в известном смысле…

31. III М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Впечатление о «Легенде». Прямо сказать, я ожидала большего. Сохранившееся обаяние от твоего устного рассказа вместе с представлением о стихах, которые должны были бы еще более придать прелести рассказу, – настроило меня на ожидание чего-то очень и очень сильного… плохих стихов нет, плохих строф – нет, много хороших мест, в целом не плохо, но не то, что думалось…. Хорошо у тебя вступление. Это очень хороший (пусть не тобой выдуманный, это нисколько его не умаляет) прием…

…Дать что-то патетическое (а это ты можешь, за это «Слово ненависти» говорит)… И сердце читателя будет довольно…

1. IV Р.Т.

Если откинуть все, что занимало и волновало существенного или пустого со времени приезда из 40-й, то останется главное: возникшее, как желание, решение изменить «офицерский» образ жизни, работать всерьез, не отмахиваясь легкой газетчинкой, искать, пробовать, как бы ни были слабы надежды на успех теперь. Радостно освобождение от каждодневного в поездке затуманенно-приподнятого, но с неугасавшей ни на миг внутренней тревогой настроения. Последние записи должны были быть о танкистах и хозяевах ястребовской квартиры.

–

Написал стихи, посвященные экипажу братьев Пухолевич. Настолько они, эти ребята, облагорожены своим делом, подвигами…

–

…Вдруг предстала в памяти одна из дорожек, выходивших к нашему хутору, и, как в кино, пошла передо мной не со стороны «нашей земли», а из Ковалевских кустов, как будто я еду на тележке откуда-то домой. Вот чуть заметный на болотном месте взгорочек, не старые, гладкие, облупившиеся пни огромных елей, которые я уже не помню. Пни были теплыми даже в первые весенние дни. Около них росли длинноголовые, хрупкие, прохладные и нежные сморчки. Дорога – заросшая чуть укатанной травой, зеленая. Дальше – лощинка меж кустов, где дорога чернела нарезанная шинами колес и стояла водичка – кроме летних дней. Затем опять – взгорочек к нашей границе. Здесь – дорожка сухая, посыпанная еловой иглой. И наше поле, и видна усадьба, некрестьянским, крытым двором напоминающая (теперь) что-то вроде латышской усадьбы. И вдруг вспомнил, что и там – немцы…

3. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (с оказией)

…Стихи пишу все хуже, м. б., и в письмах не на высоте. Но это все шутки. А серьезно – я больше всего думаю о трех вещах: о войне, о своей работе и о тебе с детьми. И все это не порознь, а вместе. Т. е. это и составляет мое каждодневное духовное существование…

И не знаю, как бы тяжело мне было, в сто раз тяжелей, чем бывает порой, если б не было у меня тебя и детей. Все так серьезно на свете, милая, что, я думаю, те люди, которые сберегут свою нежность и привязанность друг к другу теперь, те уж будут навеки неразлучны…

…В. Гроссман уехал, уехал внезапно как-то, не простившись, хотя «посылку» мою захватил накануне. Звонил он, говорят, мне с вокзала, но меня в это утро видели с повязанным горлом и – по хамству – не позвали сверху к телефону, болен, мол. Уехал человек, который был мне здесь очень дорог, умный, прочный, умевший сказать вовремя доброе слово. Это одна потеря. Другая иного качества, но тоже очень существенная – переход на другую работу от нас Гришаева, человека, о котором я тебе рассказывал. Он был какой-то гарантией для многих из нас. Покамест он был, можно было надеяться, что в обиду во всяком случае не даст, поймет, что нужно, хорошо и человечески. Тот, что его может заместить, заранее внушает тоску и трепет. Вот главные новости. Еще одна: ранен Савва Голованивский, и, судя по тому, что за ним посылают специальный санитарный самолет, ранен серьезно. Мне как-то неловко, что это случилось после той истории, в которой он «пострадал». И, ей-богу, жаль человека. Мотался он по фронту больше многих других, в том числе меня…

По части рабочего настроения испытываю желание писать вещи, которые, может быть, да и наверняка, не пойдут сейчас в газете, но которые были бы ближе к существенности, чем то, что печатается. И лучше, конечно…

Шлю тебе два испорченных сокращениями очерка. Еще два лежат в запасе, лежит большое стихотворение. И вообще мог бы я много писать. Но от меня хотят календарно-кампанейских всплесков поэзии, вроде той «Золотой звезды», которую ты, может быть, заметила в газете, в которую обернута посылка…

6. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Шлю тебе гранку стихотворения, которое у нас вдруг не пошло. Причины – не литературные. Жалко, хорошие ребята эти Пухалевичи[6]. Им было бы приятно, хотя стихи, конечно, очень средние.

В городе настоящая весна, на фронте – тоже. Поездки сейчас очень трудны. Но мне покамест ехать не видно, я еще не отписался за последнюю поездку. Работается мало-помалу, лучше, чем предыдущее время. Сейчас пишу одно стихотворение, которое стоит будет послать и в Москву. Не знаю, как будут развиваться события, но личный план все более склоняется к тому, чтоб в мае выбраться в Москву и получить назначение на Западный фронт. Весна – и так тянет в родные края, хотя и не сулит это радостных впечатлений. Хочу, обязательно хочу побывать там на любых ролях. Надеюсь, что удастся перед этим получить спецотпуск и приехать в Чистополь поработать хоть с месяц.

…Я с радостью отмечаю в себе возрождающуюся способность к хотя бы замыслам серьезным… Так хочется, хоть не бог весть что, а просто человеческое что-то сделать. Еще я написал бы одну маленькую повестушку или что-то в этом роде на материале, который никак не идет в газету, а очень ценный. Главный герой – девушка из БПМ. Еще написал бы несколько лирических стихотворений.

Но все это «бы» да «бы», а покамест пишется мало и туго…

8. IV Р.Т.

Получил задание сделать что-то из одной статейки, где рассказывалось о проклятом отцом сыне-дезертире.

Разогнался, написал за два-три дня строк 120. И еле остановился. Уже потянул было:

Во-первых, все это уже плохо, а, во-вторых, тема кончается на «Все было тихо». Поставил точку… Но писал не свободно, т. е. так свободно, когда имеешь в виду только читателя и правду, а здесь полубессознательно приходит некий грубый контроль над каждым словом. И рождается полубессознательная же боязнь «залезать». Остается одно желание написать хорошо, а этого, как известно, очень мало, это даже плохо.

Отметим для жены, которая, может быть, будет читать эти записки, что стихотворение «пошло» по-настоящему только ночью моего дежурства по номеру, когда началась тревога и было очень уныло сидеть в здании, дрожавшем от пальбы. И вот в это время, когда все было постыло, стали появляться строчки. Преодолевая отвращение и делая для самого себя видимость работы, стал их записывать. Потом почувствовал, что теперь только пошло. Было чудное настроение, когда после тревоги и последней полосы возвращался через совсем уже светлый двор из типографии и укладывался спать. И как всегда была переоценка того, что только-только наклюнулось и еще много раз пропадало, рассеивалось и, возникнув вновь в результате сознательных усилий, выглядело куда бедней и обычней, чем в предчувствии.

–

На днях надо будет сделать наброски к задуманной (всерьез ли?) пьесе.

9. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Он <Гроссман> мог бы тебе лучше других рассказать обо мне, вернее объяснить кое-что в моем положении.

Написал еще одно стихотворение «Баллада об отречении» (отца от сына-дезертира). Писал, думал очень хорошо, а потом вижу – нет, литературновато, самоподражательно, а более серьезный (чем обычно) срок работы над стихотворением сказался только в том, что оно чистенькое, обидно аккуратное с формальной стороны. Но это все ж работа. И я, зная, что не вдруг нападешь на жилу, чувствую все же, что вот-вот я напишу нечто получше. Внешние условия сейчас лучше. В нашей комнате я теперь остался с одним художником Капланом. Сознание, что я здесь пишу один, благотворно действует на нервы. Напишу что-то очень личное по форме, но очень общее по касаемости многих и многих людских дум…

16. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Посылаю тебе вырезку одной новой вещички. Она не получилась вполне, в ней чуть брезжит живая жизнь. Сейчас же мне как будто начинает что-то удаваться… Мне написать бы хоть одну хорошую по-настоящему вещь – и я бы считал: в этот год войны я не перестал быть поэтом…

…Это не письмо, а приписка к только что отправленному письму. Могу тебе сказать, что были и есть у меня кое-какие новые неприятности, но еще в большей мере, чем прежде, я неповинен в них, а поэтому они не могут мне причинить сколько-нибудь серьезного огорчения. Дело, одним словом, клонится к тому, к чему я и сам стремлюсь, – к перемене фронтового адреса. Жаль, конечно, что, проработав здесь почти год, уедешь, может быть, с некоторой моральной «надбавкой», но, поскольку это не по моей вине, так я и к этому отнесусь спокойно. Много еще, Маша, дерьмовых людишек. Но я душевно прочен – как никогда, беспокоиться обо мне не нужно…

17. IV Р.Т.

Томит какое-то недомогание, не то усталость. Странно, что это после того, как совсем бросил пить. Может быть, именно поэтому. Но к «горючему» не тянет, настроение – работать, вылезать из состояния некоторого душевного одичания, которое вгнездилось за долгие месяцы работы спешной, порой небрежной и всегда с чувством приноравливания себя к какому-то уровню требований (не читателя, о нем я всегда помнил, а передаточного аппарата – редакторов). Пишется – при таком большом уже дне, как теперь, медленно и трудно. Все получаются стихи, а не то особое, что выносит твой голос из обычного ряда и что безошибочно почувствуешь сам – как только нападешь.

18. IV

–

Из последнего:

18. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Спешу ответить тебе на последнее письмо (о «Легенде»). Ты совершенно права в своей оценке этой штуки. Я ей и того не дал бы, что ты даешь. Вещь скороспешная, многословная, натянутая. Объясняется все это исключительно внешними обстоятельствами. Тот контроль к самому себе, к слову, который вырабатывался годами, ослаб за этот год. Важно было, вернее требовалось в порядке приказа, писать много, писать на какую-то тему, с обозначением таких-то моментов и т. п., а как – этот вопрос не только не ставился, но напоминать о нем уже было некоторым эстетствующим вольнодумством. Это вело к «одичанию» души и к мучительнейшей неудовлетворенности тем, что делаешь и делал. После некоторого кризиса я опомнился (какой-то период войны я и сам считал, что лишь бы успеть написать в номер такой-то фельетон, стихотворение и т. д.) и решил, что больше плохих стихов я писать не буду, – делайте со мной что хотите. В этом решении я тверд и уверен в своей правоте. Война всерьез, поэзия должна быть всерьез. Правда, покамест я в этом деле успею, другие получат синицу в руки, а на меня будут валиться (и уже валятся) кой-какие неприятности, но это даже хорошо, если говорить правду. Во всяком случае, иначе быть не может.

За разбор «Легенды» тебе большое спасибо. Я почувствовал охоту вернуться к ней вновь, со сладчайшим чувством облегчения повычеркать лишнее и сделать конец, который попросту – поспешно сляпан (я работал над этой штукой дней семь, для меня это было мало, а в редакции уже анекдоты ходили – неделю пишет один материал!..). У нас весна, река в разливе, разрешено носить фуражки…

19–20.IV Р.Т. 3 часа ночи

Сегодня – телеграмма из Москвы: «Откомандируйте поэта Твардовского, при нем должна быть боевая характеристика». В ПУфронте торопят: приказ, выезжайте. В редакции рады, хотя и ошибаются, думая, что меня вызывают по-худому (а может быть, я ошибаюсь?). А я рад просто, хоть и грустно, что прошел год, этот год, и я не увижу Украины в дни ее радости. И в то же время – Москва, возможность выступить в большой печати, почувствовать настоящий уровень требований, делать что-то большее, чем здесь, вообще ощутить себя в «ином качестве».

Хуже не будет!

20. IV

Предписание.

Старшему батальонному комиссару Твардовскому Александру Трифоновичу.

С получением сего предлагаю Вам убыть в распоряжение начальника Управления кадров Главного Политического Управления РККА гор. Москва.

Основание: Телеграмма ГЛАВПУРККА № 10781. Срок убытия 20 апреля 1942 года.

Начальник отдела кадров ПУ ЮЗФ полковой комиссар Назарцев

(На обороте пометка отдела кадров ГлавПУРККА о прибытии и регистрации 22.IV.1942 г.)

20. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (телеграмма)

Двадцать первого выезжаю Москву Подробности телеграфирую оттуда Александр

24. IV А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Третий день Москве Положение выясняется

26. IV А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Откомандированный с ЮЗФ в распоряжение ПУРККА, я сижу в Москве в ожидании нового назначения. О творческом отпуске, который был бы теперь для меня крайне необходим, речь можно вести только через ЦК. Фадеев в Ленинграде – с ним я виделся только мельком. Самому идти придется, хотя, как ты знаешь, я не мастер вести деловые переговоры. Завтра я буду в «Правде» у Поспелова, у него узнаю телефоны и прочее…Машина работает: прибыл человек, нужно, чтобы он «убыл» куда-нибудь. С самой машиной говорить нечего, она, конечно, ничего не признает, кроме своих функций. И дело тут еще в том, что я не замухрышка, что никому не нужен, а человек «с именем», которого лестно заполучить любой газете. Для этого уволят кого-нибудь, потеснятся, а уж мне местечко будет обеспечено.

Там же, откуда я приехал, оправдались предсказания В. Гроссмана: меня тихо-благородно выжили в связи с сокращением соответствующих штатных должностей. Да мне говорили при этом, что не хотят меня терять, я имел возможность существовать при газете на правах… которые не устраивают меня. Бог им всем судья. Я желаю одного: месяца, двух недель, недели сосредоточенной работы, а там хоть на Сахалин. Мне нужно успеть здесь доработать «Легенду», доработать «Балладу о товарище», составить книжку стихов, написанных на ЮЗФ. Хотелось, кроме всего прочего, попечататься в больших газетах, а то меня забыли. Не то беда, что забыли в кругах, где решается вопрос, кто лучший поэт эпохи – Сурков, Щипачев или Симонов (там-то и не забыли даже), а то беда, что читатель не знает моих вещей военного периода. Некоторые же из них заслуживают того, чтоб их прочли люди. Жаль только, что хороших стихов в газетах не приемлют… Я верю и убежден, что все встанет на свое место, только бы не потерять мне свое место, только бы не потерять мне своего спокойного рабочего настроения, только бы не помешали мне в ближайшие же дни, не прервали…

Живу в своей комнате… Еще не ночевал здесь (ночевал у Маршака, у Вашенцева)…

27. IV А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Спешу изложить тебе беду, из которой только ты можешь меня выручить. В «Советском писателе» мне дали на редакцию книжку стихов Исаковского. Это необременительно и приятно. Меня попросили просто просмотреть ее и подписать к печати. И я ее потерял. Потерял где-то в трамвае или оставил в какой-нибудь редакции, т. к. живу на ходу, все в карманах. Мне страшно подумать, как сообщить ему об этом. Если она сегодня не найдется, то завтра я пошлю тебе телеграмму: «Готовь книжку Исаковского». Это будет означать, что ты вместе с ним (рассказав ему все) соберешь новый экземпляр… Но до телеграммы не спеши говорить ему об этом…

Слыхала ль ты меня по радио? Я на новом месте не вдруг нашел студию, поэтому первое стихотворение читал Левитан (читает хорошо). Буду еще читать. Прошу слушать…

29. IV М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Сегодня из Казани пришел Гроссман. Именно пришел, т. к. приехать не на чем. Шел трое суток. Сразу лег в постель – утомился и дорогой, и путевыми происшествиями. Неподалеку от Москвы у него украли шинель. В Москве он получил новую. Собрал деньжонок и тронулся в путь. Ехал поездом. В Казани у него украли все деньги – около трех тысяч, и он тронулся в путь, имея на дорогу буханку хлеба. Но и ее унес попутчик, взявшийся «облегчить» ношу Гроссмана. А ноша состояла наполовину из чужих посылок. Рюкзак (около пуда) в такой длинной дороге показался ему ужасно тяжелым и тут еще без еды. Вообще не повезло. Но чужое все доставил. Моя посылка тоже была цела. Я им <Гроссманам> тут же одолжила 500 рублей…

2. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Исаковскому телеграфировал сам Высылай Щипачевым или Долматовским мои юмористические вещи своему выбору Целую всех Александр

2. V А.Т. – М.И.

…Посылаю тебе сегодня телеграмму о необходимости «организовать» книжку, вторично чувствую, как это тебя огорчает…Но выхода нет. Я свободен покамест и это время употребляю на составление и дописание книжки, которая будет итогом моей почти годичной работы на ЮЗФ и называться будет очень громко «Баллады Отечественной войны»…

…Живу дома, сплю на своей кушетке, сижу за своим столом, но во все это вроде как не верю… А главное – постоянная мысль – тебе бы быть здесь с детьми, а я хоть и на фронте б скитался, так ничего. Думаю, однако, что зимовать и даже осень проводить в Чистополе ты не будешь. Уверен в этом!!!

4. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Я здесь буду неопределенно длительный срок. И рад, потому что у меня самое доброе рабочее настроение – пишу, пишу. Сегодня-завтра закончу «Балладу о товарище», которая будет, ей-богу, очень хороша. Написал одно стихотворение – «Командир». Написал статью, которой очень заинтересовались в «Правде». Это, вернее, очерк. Попытался переработать «Легенду», но еще только подсократил да подчистил. К ней нужно вернуться, когда я разделаюсь с другими вещами, и она займет свое место в моей книге «Баллады Отечественной войны», думами о которой я сейчас живу. И у меня сейчас совсем другое настроение, чем несколько раньше, когда я почти не знал, не видел, что писать, как, откуда плясать. Теперь я убежден, что «баллада», т. е. то, в чем я могу быть силен, прекрасная форма для выражения современного военного в широком смысле материала. Здесь я буду – я и сделаю то, чего без меня покамест не видно, чтобы кто-нибудь мог…

6. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Только что закончил «Балладу о товарище». Кажется, это удача. Час дня, а я закончил вещь и уже ни за что другое непосредственно взяться не могу. А как хотелось бы ее прочесть сейчас тебе. Придется ехать к Маршаку, он хоть и зуй, но понимать понимает. Когда буду читать ее по радио, телеграфирую тебе заранее день и час, чтоб ты могла ее послушать с Валей. Где я думаю ее печатать? Постараюсь в одной из больших газет. Это было бы так хорошо со всех сторон. Мне необходимо оправдать чем-нибудь серьезным мое теперешнее положение человека, до времени мирно живущего в своей комнате. А писать я сейчас мог бы, как линотип. Эту балладу кончил, а в голове уже строчки новых вещей. Одно другое обгоняет… у меня такое чувство, что я почти год ел стоя и теперь сел за стол поесть как следует. Совесть у меня чиста. В самое трудное время я был там, где было очень нелегко. Сейчас я пишу и уверен, что это нужно, необходимо. А когда выпишусь основательно, я, конечно, опять поеду на фронт…

8. V Р.Т. Москва

Закончил с удовольствием «Балладу». Не очень радуют только две предпоследние строфы. Не очень хороша и последняя, но она может существовать.

Первый чистовой вариант конца был хуже.

Из наброска «Когда пройдешь путем колонн» разворачивается стихотворение, которое может быть заключительным в военной книге, если туда, кроме «Баллад», войдет лирика.

«Я не ранен, я – убит»… – не вышло. Так и осталась одна эта строчка.

Из набросков стиха.

–

Все, все, как обычно, даже жук летает какой-нибудь, червяк ползет и – на самом деле ничего этого нет. Есть одна война.

8. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Получил твое письмо от Щипачева, очень оно хорошее, – читал два раза подряд. Радехонек, что с книжкой Миши дело, как видно, обойдется…

День сегодня невеселый у меня. Во-первых, закончил вторично «Балладу» (после чтения Маршаку), и хоть она как будто уже совсем хороша, но что-то грустно. Может быть, нужно бы еще и еще переделать, довести конец, но тогда уж встанет вопрос о ломке предыдущего. Нет, пусть такая будет, как есть.

Во-вторых, приходил милиционер составлять протокол о нарушении светомаскировки. Ночью накануне меня в 2–3 часа разбудили отчаянные звонки, стук – пришли две тетки: «У вас свет». То ли они не умеют различать этажи снаружи, то ли еще что, но факт – протокол составлен, да еще с сентенцией: «Все военные нарушают». Заполнил я графу «Объяснения нарушителя», но платить придется, да и неприятность…

Третье. В клубе передали записку: звонил старший батальонный комиссар Дедюхин. Это по мою душу. Звоню ему; нужно, говорит, вам явиться, пришла ваша характеристика, с вами будут говорить. Эге, думаю, но на всякий случай спросил, пожарное ли это дело, нельзя ли завтра прийти? Завтра, говорят, можно…

Третьего дня послал письмо Исаковскому. Я не написал ему, ты при случае расскажи ему об одном факте воздействия на психику масс его песенной силы. В одной части были артисты. Когда певичка, недурная собой, пела: «И кто его знает…» – налетел фриц, и полтысячи или больше человек, собранные в одном сарае, почувствовали себя уныло. Куда там до лирических песен, когда он урчит над крышей, заходит, сейчас будет пикировать. И вот эта девочка, выводя очередной припев, с соответствующей подмижкой[7] в небо, пропела: «И кто его знает, чего он летает…» Хохот, свобода, облегчение и т. д. Бомбы ложились близко, но пение продолжалось: «И кто его знает, чего он бросает…» и т. д. Хоть здесь и обстоятельства, и находчивость эстрадницы – все ж автору должно быть приятно…

10. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Ты уже, наверное, будешь знать эту балладу по радио, когда придет это письмо, но я хочу, чтоб ты при чтении глазами имела настоящий ее текст. Вчера я снес ее в «Известия», ушел, зная, что редактор забрал ее и куда-то уехал, сказав, что если ему понравится, то она будет пущена в номер.

Я этому не верил, думал, что она еще полежит, и поэтому не очень обеспокоился, когда не смог вечером дозвониться в редакцию. Однако сегодня с утра пошел на бульвар смотреть газету, стараясь по лицам прохожих на тротуаре определить, напечатана моя вещь или нет… Как увидел, что посократили драгоценные для <меня> места, пришел в унылое состояние. Мало-помалу успокоился дома. Во-первых, решил, что и в таком виде она некоторое впечатление произведет, а появление мое в печати лишний раз ценно в моем теперешнем положении. Во-вторых, когда уже стал сейчас вписывать для тебя пропущенные строфы, задумался: почему все-таки так легко выброшены эти места? Нет ли тут доли разумного? Но мысль эта, понятно, была и несколько неприятна: нехорошо, когда в тебе видят, чего сам не видишь и не просишь указать тебе. Но бог с ней. Будет свободная минутка, разберись в этой штуке; м.б., перепишешь ее целиком на машинке, тогда будет ясней дело.

…Вчера пошел в свое ведомство, там прибыл документ (характеристика), очень-очень неприятный для меня – злобный и хитрый. Пришлось давать объяснения сперва одному лицу, затем – второму, – день был испорчен. А сегодня день был занят составлением объяснительной записки, которую нужно сдать завтра. Еще с утра придется ее переписать набело от руки – давать куда-нибудь на машинку неудобно…

Все, что касается изложенного, не должно тебя пугать или даже беспокоить. Все это неприятная возня, не больше. Все «пункты обвинения» опровергнуть не так уж трудно. В ослеплении своей злобой и мелочностью человек характеризует мою работу так, что, мол, «работал мало и плохо, не нашел своего места, принес мало пользы». Или: «был высокомерен и груб». Все это только противно, стыдно этим заниматься в такое время, но не страшно по существу. Суд, вернее следствие, идет, как говорится, а я тем часом работаю… Сейчас ближайшим делом мне нужно переработать «Легенду» (между прочим, придется ее назвать «Балладой о Москве», так как заглавие «Легенда» всерьез вредит ей в глазах редакторов. «Почему “легенда”? Разве наша действительность не ярка сама по себе?» и т. п.).

Начальнику отдела печати ПУРККА

бригадному комиссару А. Баеву.

По существу положений, изложенных в характеристике моей работы в газете ЮЗФ «Красная Армия» имею сообщить следующее.

В характеристике сказано, что я мало писал, не нашел места в газете, принес мало пользы. Эти утверждения не соответствуют действительности. По количеству написанного за десять месяцев я уступаю одному лишь Б. Палийчуку, который вел ежедневный фельетон в газете и не отрывался от работы для поездок на фронт. Что касается вопроса о качестве, то я могу лишь просить Вас сопоставить мои стихи («Слово ненависти», «Письмо братьям», «Отец и сын», «Рассказ танкиста», «Бойцу Южного фронта» и многие другие) со стихами других поэтов, работавших одновременно со мной в газете; мои очерки о героях Отечественной войны («Саид Ибрагимов», «Петр Петров», «Надя Кутаева» и др.) с очерками очеркистов, работавших там же; мои фельетоны («Дело было спозаранку», «Как дед Данила немцам русскую баню устроил», «Данилин счет», «Сморчки» и др.) с фельетонами других товарищей, писавших в отделе «Прямой наводкой» и в сатирическом приложении «Громилка», – достаточно сделать это сопоставление, чтобы убедиться, что оно, во всяком случае, неопасно для меня. Не знаю, что понимать под словами: «Не нашел места в газете», но считаю, что я, поэт по специальности, писавший не только стихи, но и очерки, материал для которых собирал на фронте в частях, и фельетоны, и мелочи, в то время, как, например, т. Мих. Розенфельд писал только очерки, т. Б. Палийчук – только стихи, – я не был без места в этой газете.

Сколько я «принес пользы» – не мне судить, но если мне не раз приходилось в частях видеть людей, заучивавших стихи мои (как и других поэтов) наизусть, посылавших их в виде вырезок в письмах к родным, и если, при всей моей оторванности от центральной печати, стихи мои попадали на страницы «Правды» («Отец и сын», «Рассказ танкиста», «Посылка» и др.), «Известий» («Слово ненависти», «Мать», «Хозяйка», «Бойцу-земляку» и др.), «Комсомольской правды» (стихи из цикла «Дед Данила – партизан» и др.), вошли во многие военные сборники, изданные в Москве, в репертуар чтецов, в частности по радио, выходят отдельными книжками (Воениздат, «Советский писатель»), то я думаю, что этими же фактами можно было бы мотивировать и такую оценку, как, скажем, «принес пользы немало», поскольку мы признаем пользу стихов в деле борьбы с немецкими захватчиками.

Я уже не говорю о том, что итогом моей десятимесячной работы на ЮЗФ будет книга «Баллады Отечественной войны», которую готовлю к 25-летию Октябрьской революции.

1. Характеристика утверждает, что я был «высокомерен», «груб», занимался выпивками, что и послужило темой двукратного обсуждения моих грехов в партийной организации. Утверждаю, и это легко проверить, что обсуждали мой вопрос один раз на партийном бюро. Обвинялся я (в заявлении писателя С. Голованивского) в великодержавном шовинизме и антисемитизме. Партийное бюро единогласно признало эти обвинения вздорными и реабилитировало меня. На партбюро присутствовал бригадный комиссар Федоров, работающий ныне в ПУРККА. Лично занимался этой историей и дивизионный комиссар Гришаев.

Может быть, характеристика имеет в виду те случаи, когда на партсобраниях я вступал в пререкания с бывшим редактором газеты Мышанским, человеком невежественным до крайности, и мне, под его давлением, записывали кое-что в протокол, – этого я не отрицаю.

О высокомерии моем в редакции говорили лишь мои товарищи-литераторы, с которыми я и до войны не был дружен (Безыменский, Долматовский). Работники же газеты, такие люди, как В. Шамша, А. Гончаров, Гончарук, Поляков, Филь и др., никогда, ни в редакции, ни в совместных поездках на фронт, не говорили о моем «высокомерии» и относились ко мне дружески, с уважением, постоянно обращались ко мне за консультацией, очень часто показывали мне свои материалы до сдачи в печать, хотя я и не был ни начальником отдела, ни редактором газеты.

Относительно выпивки скажу без лицемерия: да, я выпивал, но не во вред работе и не в урон достоинству советского писателя и комиссара Красной Армии. А кто не выпивал в нашей редакции? Выпивали все, когда было что. Во всяком случае, когда вопрос о выпивке стоял однажды за все это время на повестке дня парторганизации, то речь шла не обо мне.

2. Содержится в характеристике и такое неопределенное обвинение, что я «не проявлял стремления больше бывать в частях фронта». Сколько бы я ни ездил в действующие части – больше одних товарищей и меньше других, это всегда происходило по моим настояниям перед редактором и его заместителем, которые хотели, чтоб я больше сидел в редакции и писал юморески для отдела «Прямой наводкой». И в поездках моих я добирался именно в части, о чем можно судить хотя бы по моим материалам, которые печатались в газете (очерки о героях, стихи, посвященные конкретным героям).

В заключение могу еще сказать, что мне непонятно, почему человека, работа и поведение которого охарактеризованы так резко, не откомандировали давным-давно с фронта. Наоборот, когда зимой пришла телеграмма тов. Мехлиса о переброске меня на Калининский фронт в новую газету, то и редакция, и Политуправление ЮЗФ ходатайствовали перед начальником ПУРККА об оставлении меня в газете «Красная Армия» и добились этого, хотя я лично заявил, что мне все равно и работать я готов где угодно.

И еще один момент. Я знал, и об этом говорила вся редакция, что я в числе нескольких товарищей был представлен к награде. Не то удивительно, что представление это осталось без последствий в связи с моим внезапным откомандированием, а то, что представляли к награде человека, который «мало писал», был «высокомерен и груб», «не проявлял стремления больше бывать на фронте» и т. д.

Откомандирован же я был после того, как в объяснении с т. Троскуновым по поводу перечисления меня, без моего ведома, в штат польской газеты я высказал протест против этого, основываясь на том, что армейский комиссар предписал мне работать и состоять в штате именно редакции «Красной Армии». Вначале т. Троскунов уговаривал меня, доказывал, что это «ничего не означает» – где состоять, но затем беседа приняла более острый характер. Я высказал т. Троскунову в ходе этой беседы то, что думал о его плохом отношении к работникам редакции, в частности к художнику Л.Б. Каплану. Тов. Троскунов очень рассердился, хотя ничего непозволительного в этой беседе я не допустил, но через два дня после этого я был откомандирован.

Я не прошу восстановить меня на работе в газете «Красная Армия» – там мне было очень тяжело, особенно после отъезда с фронта тов. Гришаева, который ближайшим образом занимался вопросами работы газеты. Но я прошу подвергнуть проверке положения, изложенные в характеристике, подписанной тов. Троскуновым.

Я утверждаю, что это – документ, составленный на основе личной неприязни ко мне, и он несправедлив.

Старший батальонный комиссар А. Твардовский.

16. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Вчера я послал тебе телеграмму с радостным известием относительно Ирины Евдокимовны и Вовика… Получено в Союзе писателей письмо из одного партизанского отряда, действующего в Смоленской области. В нем сказано буквально (по памяти привожу тебе этот абзац): «Передайте т. Твардовскому, что партизанами найдена в одной из деревень такого-то р-на (места мои, даже названия деревень знакомые!) его теща такая-то и сын (!) Вовочка. Им оказана медицинская помощь, они живы, здоровы и переведены нами по распоряжению комиссара отряда в безопасное место, где и находятся сейчас вне всякой опасности». Дальше смутно сказано что-то относительно их возможной эвакуации в другое место. Во всяком случае о них там позаботились. Сообщение это заканчивается словами, от которых я и сейчас плачу: «Нам было приятно позаботиться о родных нашего дорогого земляка поэта Твардовского». Это пишут люди, которые… – да что там говорить! – это так хорошо и благородно, и радостно, что лучше не говорить ничего, чем что-нибудь… О чем еще я мог бы мечтать – это услышать что-нибудь и о своих стариках и сестрах…

Немного о делах…Написал объяснительную записку, прямо и резко опровергающую наветы «характеристики». Сижу, работаю, жду… Вчера закончил обработку «Легенды» («Баллады о Москве»). Завтра она могла бы пойти в «Известиях», но, во-первых, в обстановке первых дней в Москве и когда она была еще та «Легенда», я пообещал ее «Красноармейцу», а во-вторых, мне еще хочется что-то в ней довести. Полной радости она мне так и не принесла…

17. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Вот напечатана «Баллада». То, что сокращено, – сокращено с моего ведома и согласия, лучше даже сказать, мною самим по предложению редакции.

Кроме трех строк, которые они сами (может быть, цензор) выбросили ночью. Это из строфы, которую ты обнаружишь, – она четырехстрочная. А выброшено: «еще стоим – боец в бойца, но без подмоги до конца – не устоим, – покосит…» Бог с ней. В книжке восстановим. Появление новой большой штуки в большой газете хорошо для меня, но вещь меня не радует.

Сегодня начинаю и считаю первоочередной задачей писать «Партизанам Смоленщины» – этакое послание в стихах. Оно, вероятно, появится в «Правде». Начал его писать в связи с тем, что возникла нужда выступить по радио для партизан Смоленщины. Оттуда, как мне сказали, были такие просьбы – чтоб я выступил. Что получится – не знаю, хочется получше сделать.

…Второй день – настоящая весна, май, улицы, бульвары заполнены людьми, одетыми по-летнему, детьми, няньками. Случайно проходил нашим Могильцевским – цветет тополь у соседнего дома, все так, как будто я готовлюсь к весенним экзаменам, а ты катаешь коляску с ребенком. Только еще тише и не так густо в Плотниковом пахнет от булочной… Наверно, сделав послание партизанам, не ожидая «решений судьбы», попрошусь поехать на «свой» фронт. Чистополь, наверно, придется отложить…

27. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я сегодня не могу сказать, что со мной будет завтра. Вдруг позвонят и прикажут садиться в поезд «Красноармейская правда», которая может убыть со дня на день. Меня туда настойчиво сватают, так как А. Сурков переходит в «Красную звезду». Правда, в «Красной звезде» идет какая-то речь и обо мне самом. Но так как я сам туда не суюсь, инициативу не проявляю, то ничего покамест не слышно. А в этой газете, передовой по очерку, статье и фельетону, не хватает только солидного поэта. Но все это сказать Ортенбергу должен не я, а кто-то со стороны. Может быть, это сделает Вася Гроссман по приезде своем, если не будет поздно… в том смысле… что меня могут уже «предписать» куда-нибудь…

…В недавнем докладе на парторганизации Сурков заявил, что стоило появиться Твардовскому в Москве, как появилась новая и особая линия в поэзии Отечественной войны…

3. VI

Справка:

Выдана старшему батальонному комиссару т. Твардовскому А.Т. в том, что ему разрешено выехать в г. Чистополь по семейным обстоятельствам. Срок отпуска с 4 июня по 10 июня 1942 г.

Зам. начальника управления кадрами ГлавПУРККА полковой комиссар Баев.

3 июня 1942 г.

4. VI

Отъезд из Москвы в Чистополь.

5–10.VI

Пребывание в Чистополе.

12. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Прибыл двенадцатого самолетом

18. VI Р.Т.

Чистополь, дорога. Повесть Гроссмана. Письма, ожидавшие в Москве. Назначение опять во фронтовую. Поездка с бригадным. Сплошное огорчение и радостная находка – возвращение к мысли о продолжении поэмы о Василии Теркине. Как война самое себя отодвинула! Не заговори Слободской о своей мысли написать такую книгу – не пришло бы в голову вернуться к финским наброскам. А тут уж стало обидно. Я два года назад задумал и начал то, что людям теперь только пришло. Там же сказал Слободскому, что книга такая мною начата и что известные отрывки – ее главы.

Когда задумал написать послание партизанам Смоленщины, начал было:

И не мог продолжать, почувствовал, как далеко это от темы и размером, и интонацией.

Но в «Партизанам Смоленщины» много полых мест и не все, совсем не все сказано, что хотелось бы. Начал что-то похожее:

Не густо, не упруго, а напряженно.

–

Грезится вторая поэма о Моргунке[8] – Моргунок в год войны. Моргунке, когда-то бежавшем от колхоза и теперь теряющем его с приближением немцев. И он бежит со всеми, а может быть, остается в партизанах и все это очень сложно и честно.

–

–

В духе наброска к этой поэме попробую написать стихи к году войны. Хлеба, окопы, отступление.

–

Положение фактически таково, что если не сделаю невероятного по той части, в кот[орой] особенно слаб (звонить, добиться приема и т. д.), то с 22.VI – кошмар тыловизны.

19. VI Р.Т.

Дальше было бы о потоптанных хлебах, о противотанковых рвах, идущих поперек страны, последовательно пролегавших по ржи еще зеленой, по жнивьям, по осенней земле и т. д. Затем о песне, однажды слышанной на какой-то степной ночевке, во время отступления. Но сейчас нет сил продолжать – Теркин отвлекает.

20. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Назначен газету Западного Александр

22. VI

Выступление А.Т. на заседании военной комиссии СП СССР:

…Я понял, что товарищи интересуются тем, как мы работали непосредственно в коллективе газеты. Многим товарищам еще придется в дальнейшем попасть в газету, и они хотели бы иметь представление – как и что…

Постоянный «штатный» писатель – это вещь плохая, искусственная, и хорошо получается у тех, кто брал на себя только то, что полагается делать военному корреспонденту и всякому работнику. А то есть еще обозначения «литератор фронтовой и армейской газеты». Можно быть штатным комиссаром, штатным редактором, но штатный поэт – это ужасная вещь, и нужно, по-моему, ставить себя в такие условия, когда задания касаются только таких областей, в которых обязательность возможна. И есть другие примеры, когда человек оставался только поэтом – он рисковал, что ему придется делать все, что прикажет редактор, причем много, ежедневно, ежечасно. Но если человек строил свою работу как военный корреспондент, с выездами на передовые позиции, со встречами с людьми, его это, конечно, обогащало. Я глубоко убежден, что можно работать в армейской газете и знать людей не больше, чем находясь в Москве: все это зависит от интереса, инициативы самого работника…

27. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Это первое письмо из Москвы… Ты знаешь одно: «назначен в газету Западного фронта». А дело в том, что я, встреченный этим сюрпризом по приезде из Чистополя, оказал сопротивление. Решил, да и все вокруг (военная комиссия и т. д.) решили, что это перерешение глупое, бессмысленное, идущее вопреки всякому смыслу. Но приказ – приказ. Отменить его уже может только самое главное лицо, да и то не любят главные лица подрывать авторитет приказа… Итак, беда моя в том, что некий редактор захотел (из своего честолюбия) заполучить меня на место Суркова. Вот, мол, один от меня ушел, а на его смену идет похлеще еще… Как я все эти дни находил еще силы работать, сам не знаю. 20-го уже пришла за мной машина. Ортенберг ничего не мог сделать, т. к. Л.З. <Мехлис> был уже не лев. Я стал просить у моего нового начальника хотя бы пять суток на устройство дел. Он согласился с условием, чтоб я поехал с ним тотчас, а потом вернулся. Я поехал и увидел все то, что уже считал пройденным для себя этапом. И увидел, что этому человеку я нужен только для его личных мелких целей, как «фигура»… Я не могу передать тебе десятой доли той муки, которая подкатывает к сердцу, когда я подумаю о необходимости писать (чуть ли не ежедневно) какого-то «Гришу Танкина», начатого Сурковым. Ведь я давно уже не верю в эти фельетончики, давно хочу писать всерьез и давно уже понес из-за этого неприятности. Вот каковы дела. И надо было, чтоб в это самое время у меня явилась радостная мысль работать над своим «Теркиным» на новой, широкой основе. Я начал – и пошло, пошло. Когда я отделывал «Переправу», еще не знал, что впрягаюсь в поэму, и потом все сильнее втягивался, и вскоре у меня было уже такое ощущение, что без этой работы мне ни жить, ни спать, ни есть, ни пить. Что это мой подвиг на войне.

А пять дней пришли к концу, с делами я не управился, нужно было уезжать, а оторваться от работы я уже не мог, тем более что предприняты были всевозможные шаги к тому, чтобы изменить приказ… Нужно было время, время. Ничего нельзя было ускорить. Для времени я дал согласие читать на военной комиссии. Вечер прошел блестяще. Успеха глав «Теркина» – в значительной степени известных тебе – я даже испугался.

Прилагаю куцый отчетик из «Вечерки». Он не передает и 20-й доли того, что говорилось на вечере. Но нет добра без худа. С часу на час должна прийти за мной машина, и тут звонят отовсюду, начинается ажиотаж вокруг поэмы (ненаписанной!). «Известия» предлагают немедленно начать печатание («там продолжите»). «Правда» грозится, что не возьмет на работу (дело в том, что «Правде» подсказали, чтоб она просила откомандировать меня к ней), если не ей первой поэма. И нервы мои не выдерживают. Я чувствую, что много какого-то постороннего шума, а толку нет, и начинаю ждать машины из «Красноармейской правды», хоть и знаю, что работать там мне не дадут. И никто не думает о тебе, о твоей судьбе, об интересах дела, а только о сенсации, о своем маленьком удовольствии напечатать первым эту штуку, которая на безрыбье показалась людям бог весть чем…

29. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Отправляюсь место назначения Пиши московский адрес Целую всех

8. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (письмо первое)

…Я до 1 августа вырвался для работы. Кому и чему обязан этим – не знаю еще, но что не милосердию моего шефа – в этом убежден… Я опять за моим столом, а это все для меня, особенно теперь, когда я увлечен и захвачен этой работой – поэмой.

…Жалко дней, идущих без толку, в ведомственной бессмысленной петрушке. Дни, проведенные «на месте», – тяжкий сон. Давно уж я не испытывал такого состояния. Но об этом лучше на словах рассказать после, а может быть, и вовсе не нужно. За эти дни я там не написал ни строчки, лишь опубликовал «Балладу об отречении». Она там очень как будто понравилась и начальнику ПУ, что, м.б., и послужило причиной того подарка, которым я пользуюсь сейчас, т. е. отпуск до 1 августа. Правда, это не отпуск, а «командировка», правда, начальство будет меня часто «контролировать»… и даже может вдруг «отозвать».

8. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (письмо второе, с оказией)

…Итак, я в Москве до 1 августа. Это командировка «для выполнения спец. задания», иными словами, – для работы над поэмой. Как и почему все это получилось… не знаю сам…

«Командировка» может быть вдруг прервана, меня могут «отозвать», но это только возможность, а пока что я работаю. И это для меня сейчас главное.

…Тут не поймешь, чего желать, чего не желать в личном плане. Меня прогнали с Юго-Западного, я очень мучился этим, а может быть, меня уже не было бы в живых, как нет уже многих наших товарищей. Немец рвется к Воронежу. И еще одна вещь, которая склоняет к некоему житейскому фатализму. Назначение в «Красноармейку» было для меня несчастьем. Но именно в поезде этой редакции, лежа на нижней полке писательского купе, я вдруг решил возвратиться к «Теркину», а сейчас эта работа мне представляется моим подвигом (в случае успеха) на этой войне. Мне сейчас понятно мое тяжелое настроение всех этих месяцев. Это было сознание того, что я делаю не то, не главное, не то, что должен делать именно я. А сейчас у меня именно это чувство. Я пишу, как я хочу, и знаю, что без всякой дидактики штука эта будет очень нужна и полезна. И люди, услыхавшие первые ее отрывки (по существу, прошлогодние, лишь обновленные сейчас), все почувствовали что-то и все кругом хотят этой книги. Чтоб тебе немного дать представление об этой работе – вот тебе черновик вступления, в котором ты найдешь много знакомых тебе строк, но, может быть, почувствуешь, что все это звучит по-иному, чем звучало раньше.

15. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Завтра-послезавтра закончу еще одну новую главу (II). Всего на этот срок я планирую две-три главы, что сразу составит нечто вроде первой части, что уже можно будет печатать. Немного нервирует меня потеря одной из тетрадок записей. Вел их, помнится, в Остафьеве и Ильинском. Тетрадочка черненькая, не толстая, по клеткам… вернее всего, она осталась в Грязях, где я оставил все бумаги на столе и в столе своей комнаты. Если что-нибудь вспомнишь по этому делу, – хорошо, а не вспомнишь – не ломай зря голову, бог с ней. Одно ясно, что тетрадки нет, а, оказывается, она – мой клад. То строчка какая, то эпизод, то мысль. А в стихах что-либо доброе получается только от многого хождения по одному месту. Я уже знаю себя – мне не вредит чтение набросков, полезно возвращение к одному и тому же по нескольку раз и т. д. Поэма нужна до зарезу. Все происходящее обязывает напрячь все силы, делать свой «подвиг».

Повесть Гроссмана вызвала у Ортенберга восторг, он его расцеловал и т. п. Но уже начались всяческие затруднения. Без затруднений дело проходит лишь у современных Кукольников, у которых все гладко, приятно и даже имеет вид смелости и дерзости. Обратила ль ты внимание на первую авторскую ремарку в пьесе «Русские люди». «На переднем плане – русская печь, дальше киот с иконами». Как легко было бы продолжить: «Русская баба печет русские блины, а русский человек ест их, запивая русской водкой и матерится по-русски». Когда сущность заменяют названием, когда продают то, что не их собственность и не стоит труда, тогда такое и получается… Чаще всего вспоминаю слова Блока: «У поэта должна быть судьба, а не карьера». Чем более по-серьезному думаешь о своей работе, о ее сладости для себя и правомочности в общем смысле, тем яснее и яснее чувствуешь, что это не имеет ничего общего со сладостью земного, а тем более официального успеха. И он у меня был ровно настолько, <насколько> я еще пахал, на какую глубину ставил плуг. Пропорция обратная. Не почти все это за пессимизм, это не только оптимизм, но и гордыня.

…За последнее время погибло очень много наших. Правда, в большинстве это люди не из обоймы славы, но разве это их привилегия – погибать на войне…

17. VII Р.Т.

Большой срок – большие потери времени. Чтение «глав», поездка на место службы. Цветут липы. Чем более серьезно отдаешься работе, то более серьезно и остро ощущаешь происходящее. Иногда – подъем, сознание, что и ты хоть что-то, хоть «доброе слово» делаешь, иногда – горечь и неуверенность.

Занесена в красную тетрадку вторая глава – «Перед боем». Кажется, получилось, но слишком легко шла, почти без черновиков. Не поддаться б этому обольщению печальному.

Следующая – «Бой за дзоты» (по черновику старой).

В голове складывается наперед глава после «Гармони» и в «Госпитале». Потеря черной тетрадочки нервирует.

Отход из второй главы:

22. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Сейчас позвонил Гроссман, что едет Зингер в Чистополь… Дела мои, кажется, имеют тенденцию улучшаться, т. е. в такой степени, что я смогу сделать свою работу. Меня, по-видимому, прикомандируют на два-три месяца к «Красноармейцу» (это журнал ПУРа), чтобы я там печатал поэму и имел возможность ее закончить. Это, скажем прямо, очень хорошо, тем более что печататься вещь будет и в других местах (думаю, в «Красной звезде»), а для работы будет большой простор… У меня остается восемь дней, а там я опять должен буду явиться в поезд и занять свою пыльную полку в тесном четырехместном купе, где четверо ребят, балдея от недогрузки, спят, читают Дюма и болтают, болтают, болтают. План свой я к первому не выполню, т. к. в ходе работы он разросся несколько. Но дело идет, скажу прямо, хорошо. Как только будет готова «первая часть» (вернее, книга), пришлю тебе с оказией экземпляр. Должно тебе здесь кое-что понравиться…

30. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Судьба всех нас, всей страны еще никогда, даже в прошлом году, не была так условна. Если бы ты могла представить себе, в кругу каких мыслей мы живем здесь. Не буду говорить даже в письме с оказией…

…Лежит на подписи приказ о прикомандировании меня к ж[урналу] «Красноармеец». Это хорошо, как я тебе уже писал, с одной стороны, что я буду совершенно свободен в своих действиях и прочем, но плохо потому, что это прикомандирование (на два месяца) обязывает меня печатать Теркина в «Красноармейце», и только. Иначе говоря, вещь, которая так нужна сейчас, вместо того чтобы ей появиться быстро – день за днем – в большой газете («Правда», «Красная звезда», «Известия» – две последние наверняка возьмут), будет похоронена в недрах маленького и безвестного двухнедельного журнальчика. Обидно страшно, но и отказываться опасно. Ехать опять в поезде[11] – лучше – куда хочешь. Есть слабая надежда, что все устроится еще лучше. На днях должна быть читка моя в ПУ. Готово семь глав (кончая «Гармонью»). Если это понравится, то можно будет говорить обо всем…

11. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…На днях я должен выехать, все не соберусь – нет машины. Если общие дела будут получше, определенно смогу приехать в Чистополь.

Ты упрекаешь меня, что я отдал в журнальчик свою новую штуку. Милая, обидней ты ничего не могла придумать. Это до смешного обидно. Я просто руки опустил, когда встал перед дилеммой: либо журнальчик, либо возвращаться к Миронову, потерять всякую возможность работы и влачить отвратительно-указательное бытовое существование без просвета… «Красная звезда» с удовольствием взяла бы (на днях там напечатана «Баллада об отречении» – пришлась к моменту); «Известия» умоляли, но приказ есть приказ. Я писал, спешил, вот думал, что-то послышится мое… Сегодня читал по радио две новые для тебя главы, боюсь, что ты их не слыхала, – в 11 ч. утра. Но телеграфировать я не мог, т. к. был предупрежден только за день. На днях (до отъезда) прочту еще вступление и первую главу (это опять 19-минутное выступление), затем буду повторять кое-что, а затем, по-видимому, будет всю (в сокращенном варианте) читать Орлов. Дела <на фронте> трудные и грозные, время такое, что стыдно идти по улице в военной форме здоровому человеку. Нужно быть там, где самое трудное, а чем там поможешь?

12. VIII Р.Т.

Это будет скорее всего лирическая хроника – книга почти совершенно самостоятельных стихотворений, но идущих в какой-то внутренней последовательности. Главное – полная свобода. В обращении к старым персонажам и готовым мотивам и приурочении их к горячим событиям – что-то искусственное. А как бы, мол, воевал сейчас Григорий Мелехов? Кроме того, привлекает чисто лирическое, узкопоэтическое решение задачи. Теркина хватит для сюжетов, диалогов, анекдотов – и пр. материала войны.

12. VIII Р.Т.

8–15.VIII А.Л. – М.И. Москва – Чистополь

«Теркина» тебе посылаю. Ты будешь, конечно, разочарована, увидев эти подновленные прошлогодние стихи и несколько новых глав без единой сюжетной рамы, без людей, судьба которых последовательно проводилась бы в книге. Я прошу прощения, что называл это (за недосугом выбрать другое жанровое обозначение) «поэмой». Но мне плевать, поэма это или драма. Мне важно было сказать кое-что, попытаться найти форму современного занятного и правдивого по возможности повествования в стихах. Это столь свободная штука, что новые главы будут не только впереди, но и в середине, а некоторые отпадут. Я занят не книгой, а Теркиным. Наверно, будет написано много. Лучшее будет вытеснять худшее. И если в конечном счете что-то останется из всего этого, то и хорошо. Важно только не соскочить на газетную дешевизну. Сейчас я несколько остыл к этой работе по причине ее потопления в мелком месте; если б она печаталась в газете – другое дело. Именно газета ее могла бы вывезти. У меня втрое было бы сил. Гроссман рассказывает об огромном успехе своей штуки на фронте. Ее знают и генералы, и комиссары, и бойцы-интеллигенты, вся читающая Армия. Это дает такое чувство удовлетворения, сознания полезности твоих усилий, которое способно подвигнуть на еще большие усилия. А в «Красноармейце» «Теркин», конечно, усохнет. Я его пока что преступно (перед начальством) отложил и занялся кое-чем другим. Стал писать нечто Лирическое о войне. Не знаю, что получится, но пишется в полную охоту. Не думаю, куда это и для чего, не связываю ни с какими намерениями и надеждами. Пишу потому, что пишется, потому, что ненавижу всеми силами души фальшь и мерзость газетного сегодняшнего стихотворения, и чувствую, что если до войны я еще был способен что-то подобное фальшивое петь, то сейчас – нет. Не могу, не хочу, не буду. Не верю, что это нужно и полезно. Посылаю тебе две первые главки новой вещи. В дальнейшем буду присылать (с оказиями) все новые главки. А «Теркина» ты почитай сосвежа, поразмысли над ним. Всему буду благодарен, что скажешь. Ибо через некоторый период времени придется к нему так или иначе возвращаться.

…На днях, по-видимому, в понедельник, поеду на один из участков Западного фронта, где, говорят, намечается какой-то успех. Поеду на известинской машине. Побуду деньков 6–7…

Завтра буду читать по радио вступление, 1-ю главу и еще два кусочка. Не знаю, слушала ли ты две совсем новые главы, но читал утром. Завтра это будет вечером. Буду читать два раза. Один раз в 6 ч. 40 м., другой – в 8 – то же самое. Согласился на эту штуку, чтоб вы там услыхали не одну, так другую передачу…

В письме, посланном по почте, я тебе разъяснял, что упрекать меня в отдаче рукописи тонкому и плохонькому журнальчику – несправедливо и очень обидно для меня. Если бы я не отдал, я уже был бы у Миронова, что равно полному прекращению работы; выбирай, что хочешь. Да и поступи я самовольно – мне опять же попало бы… Теперь я, по крайней мере, имею возможность мало-мальски работать…

17. VIII

Получил на руки документ:

Удостоверение.

Выдано старшему батальонному комиссару поэту А.Т. Твардовскому в том, что он прикомандирован Главным Политическим Управлением Красной Армии к редакции журнала «Красноармеец» для выполнения особых заданий. Действительно по 30 сентября 1942 г.

Ответственный редактор журнала «Красноармеец» полковой комиссар Н. Панов.

17 августа 1942.

17. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я сегодня уеду <на Западный фронт>. С чтением по радио 15-го вышли приключения. Я должен был читать в 6 ч. 40 мин. и в 8:00. Я пришел по-деревенски заранее, но по вине «хозяев» опоздал (внутри самого здания) на свою первую передачу. Слышу, читает уже Левитан, читает «с листа», т. е. без малейшей подготовки, врет ужасно и сбивается. Ну, думаю, в 8:00 поправлю, сам буду читать. Читал хорошо, было приятно думать, что вы с Валькой слышите меня, старался. После чтения – вдруг узнаю, что это была передача для Москвы и Московской области. Очень это было обидно. Если ты слушала Левитана, то сообщи – очень ли это было скверно?

…Для «Теркина» мне нужна теперь новая волна внутреннего подъема, немного спокойствия и сосредоточенности. И может быть, еще он выползет на страницы большой печати, что подняло бы мои душевные силы. А пока что пишется лирика – не лирика, не поймешь, что из того, что я и тебе послал два кусочка. Но я чувствую, как необходимо мне это; одним «Теркиным» я не выговорюсь. По всей видимости, будет одновременно расти другая книжка. Будет ли там какой-нибудь Моргунок? – Скорее всего – нет, там просто будут стихи, лирическая хроника. И здесь уж я хочу говорить в полную душу.

…Настроение у меня в течение суток идет по следующей кривой: утром, особенно если встану пораньше и приму душ, все идет хорошо; отправляюсь обедать и захожу на бульвар, гляжу сводку и бреду, подавленный, обедать. Там встречаюсь часто с В. Гроссманом, идем обратно вместе, беседуем на невеселые темы. К вечеру кое-как развеется впечатление сводки. Ночи чем-то тревожны, темны. Москва без огней печальна и страшновата. И опять – утро.

Я думаю, что поездка даст мне возможность вновь прикоснуться к тому, что всегда давало мне бодрость и силы для работы. Я увижу своих людей и от них вновь заряжусь большой энергией несмотря ни на что. Пусть мы сами себе подивимся когда-нибудь, как в такое трудное время могли писать и еще что-то получалось.

17. VIII Р.Т.

Нет, нужно развертывать повествование, нужно рассказывать. Будь это Моргунок или не Моргунок по имени.

Нужно рассказать сильно и горько о муках простой русской семьи, о людях, долго и терпеливо желавших счастья, на чью долю выпало столько войн, переворотов, испытаний. Тут будет отец, будет мать вроде Митрофановны моей, будут дети, вроде моих братьев по судьбе, а может быть и иначе. Счастье вот-вот уже вроде начиналось – война. Старики, оставшись вдвоем в доме, в ожидании горького часа (приход немцев) вспоминают всю свою жизнь, свою молодость. Вот приехали на хутор, жили без хаты, трудились, но были молоды и все было нипочем. Вот война, хозяина забрали, одна с детьми. Революция. Коллективизация. Но и на новом месте яблоньки выросли, все умела эта женщина оживить и сделать дорогим, на какой бугор ее ни посади. Годы прошли, дети выросли, с ними тоже немало было мук, горя, стыда. Но вот все подтянулись, выпрямились, все люди, хорошие, нужные, умелые и честные люди. Как гордо и радостно было знать, что все в армии, «один двор четверых поставил». И все теперь в страшном повсеместном огне войны. Ушел и меньший. «А куда мы пойдем? Кому мы нужны. Нет, пусть смерть сама идет сюда в хату, что искать ее на беженских дорогах». И их как будто не трогают. Только безмерно оскорбительно тяжело все их – хохот, речь, запах, походка. Потом – раненый, бежавший из плена боец (или командир) находит приют в избе у стариков, может быть, это их сын. Старуха уговаривает старика бежать в лес, к дальней родне – куда угодно. Что, мол, с меня, старухи, возьмешь. А сама приготовилась к смерти, надела смертную рубаху. И ее берут на казнь. Плотники соседи рубят виселицу. Рубят обвявшее мягкое смолистое дерево, откалывают щепу, строят, чего вообразить невозможно, работают, не глядя друг на друга. Потом один заплакал, а другой увидел. Начало бунта.

– А смерть страшна, скажи-ка, мать?

– А как же не страшна…

Старуха гибнет, спасая соседей. Немцы выжигают село. Моргунок приходит из лесу на пепелище. Вначале сын проезжает мимо своего дома, машет пилоткой, удалой, веселый. Сыновья (или сын) возвращаются с войсками.

Старик: дай мне его (немца). И повел подальше от жилья, в ров, в болото. Может быть, у тебя есть свой бог, то молись, я подожду. А потом прими смерть от моей руки. Пускай ты сын, пускай ты брат, пускай ты сам простой солдат, пускай ты сам мужик простой, – а я тебя поставил. Стой! Стой и умри. Пускай о тебе кто-нибудь плачет и проклинает войну. Ты был, ты делал, ты убил. Ты мой порог переступил. Ты дома, бога моего, ни совести моей, ни чести не щадил, за мной ты их не признавал. Ты – это ты. Мой враг. Молись! Считаю до трех раз…

И сам идет на войну.

21. VIII M.И. – A.T. Чистополь – Д/а п/п 28

…Новые главы «Перед боем» и «В избе солдата»[13] очень понравились. Сашенька, это так талантливо, молодо и горячо, что еще и еще раз грустно, когда вспоминаю, что публикуется это в гробу… Это надо было в газету… для меня стоял вопрос о том, чтобы как можно больше людей легко, без копания в библиотеках и без излишних хлопот в поисках тоненького журнальчика прочли хорошие стихи… Конечно, есть главы не равноценные. Лучше те, в которых есть сюжетная линия и Теркин дан в каком-то окружении… Те же главы, где он высказывается, – хуже, не потому, что плохо написаны, а потому, что уж такой закон – если в произведении один человек много говорит перед другими – болтун, а если он к тому же говорит весело и шутит, как Теркин, – он балагур. И тут в поэме не то что наметилось это балагурство, а подозревается опасность этого… «о войне» надо обязательно короче. Тогда будет сильнее…

…Чего бы мне, как читателю, хотелось прочитать у тебя… чтобы в этой вещи была солдатская песня ([ «Шинель»] – это песня, но грустная и отдельно песни из нее не сделают), а потом еще хочется, чтобы была глава, где Теркин берет в плен немца, как он его ведет и что при этом чувствует…

27. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Поездка моя была довольно удачна, хотя я и натерпелся всяких страстей. Иной час казалось: какой дурак мог сюда приехать по доброй воле, без каких-либо обязательных заданий. Это был я. Я был как раз в тех местах Западного фронта, о которых сегодня говорится в сообщении. Леса, леса, болота, жуткие дороги (настеленные из бревен и все равно непроезжие. У самой линии фронта их чинят немецкими трупами!). 40 километров пути можно было ехать только верхом. Я себе так набил казенную часть, что до сих пор сажусь на стул с осторожностью. Увидеть кое-что довелось. Все это было нужно, необходимо было проветриться. Настроение также улучшилось. Я увидел, что немцев бить мы все-таки можем, как нам сейчас ни трудно…

Беглые замечания о «Теркине» взволновали меня – все очень правильно и умно. Главу о немце ты буквально угадала наперед! А она у меня задумана – и в работе. Замечания относительно разговорных глав тоже очень ценны. Одну из них («О войне») я совсем снимаю. На месте ее будет другая, с действием. «О награде» – начну с описания госпиталя. Но еще это не решено окончательно. А главу о немце ты скоро будешь читать…

29. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я тебе скажу по секрету: наши дела на фронте улучшаются. Я сам читал найденный у пленного офицера приказ Гитлера, в котором он пишет, обращаясь к войскам, защищающим Ржев, что потеря Ржева – равносильна потере Берлина… мы здесь наступаем. Мое мнение даже таково, что именно здесь будет удар, который спасет Россию… Я видел краешек тех боев, которые сейчас идут на Западном и Калининском, и должен тебе сказать, что если б так наши воевали в прошлом году, то дальше старой границы немец не прошел бы ни шагу… Нельзя, неверно думать, что наши войска способны только на неудачи…

30. VIII Р.Т.

Поездка в Пятую армию.

Дороги – бревенчатый настил на десятки километров, чаще всего поперечный, как простой мост, катающийся, гремящий дробно, торопливо, изнурительно. Бревна, чаще всего еловые, в коре, избиты, измочалены гусеницами тягачей и танков. Какой лес по сторонам либо вблизи – такой и настил. Еловый – еловый, осиновый – осиновый, а через березовые рощи лежит белый, грязный настил из первосортной березы. Уйма лесу, бездна труда – и нет дороги. Не настелили в одном месте («думали, сухо будет») – и участок непроезжий, и машины с боеприпасами и пр., прошедшие десятки верст, уныло торчат на дороге, раскатанной по полю в ширину, с бревнами, торчащими из-под колес («вываживают»), люди тоскливо возятся, собираются с нескольких машин, тащат живосилом с криком, присущим русским людям, пожалуй, со времен волоков… Не говорят о бомбежке, но каждый думает о ней и заранее высматривает на дороге, куда кинуться в случае появления фрица.

Местами настил продольный, сделанный по особой системе, довольно остроумной (две дорожки в три-четыре бревна шириной каждая – под два колеса с распорками), но непрочный.

–

Сколько попорчено земли и леса – бомбами, окопами, блиндажами – тяжкими, рытыми следами войны. Никогда не зарыть всех этих ям с заплесневелыми кругляшами накатов и черной водой по самые края, всех этих противотанковых рвов, которые так и кажется, что тянутся они с севера на восток рядами поперек всей страны – теперь уже до Волги.

Следы системы обороны Москвы идут от Пушкинской площади и до сегодняшней линии фронта. Особенно это удручает, когда едешь оттуда. Вот уже давно смолк фронт позади. Вот уже армейские вторые эшелоны позади, а вновь и вновь встречают тебя черные глазницы дзотов, линии проволочных заграждений, рельсовые козлы противотанковых заграждений. Вот уже и Волоколамск, и за ним – земля рытая, по сторонам дороги останки машин своих и противника. Вот Истра, но и за ней то же самое, уже Москва, и перед самой Москвой, уже первые здания, каменная стена какого-то сада на окраине с пробитыми щелями для ружейного огня, и опять (убранные) ежи, проволока, баррикады – до Пушкинской.

–

В полях – в снопах и некошеная стоит перестоявшая, выболевшая, серая рожь. Стоит и «течет»…

–

Косят бабы небитыми косами,

Лето новое клонится к осени, —

Где отцы? Где мужья?

–

Было что-то с машиной, подошел к косившим у самого шоссе бабам, взял у одной косу – тупа, как палка.

– Отбить нам косы некому, точить мы не умеем, а тут еще камни.

– Камни?

– От бомбежки накидало с дороги.

А трава застарелая, августовская. Прошел маленький прокосец, вспотел и руки дрожат, а они день косят и – голодные. У них, хотя их несколько, а мужчина один, что всегда баб вызывает на шутки и вольности, – никакого этого задора нет. Бабы, говорю, у вас же пупки не так привязаны. В иную пору эта «техническая» острота на сенокосе вызвала бы смех, притворное и озорное смущение – а тут просто говорят:

– Перевязать некому.

Правда, бабы подмосковные, базарницы, молочницы – к работе в поле не очень привычные и не очень сообразительные. Баба могла бы и косу отбить и пуп[14] пристроить к косовью не хуже мужчины. Но у них – апатия, безразличие. «А нас заставили». «А нам дали… А нам велели… А мы не знаем…»

–

Леса издали и, наверно, с воздуха – как леса. Идут окрест – то приподнимаясь на взгорьях, то опускаясь в низинах и оврагах – с просветами лужаек и просек. Но это леса – прифронтовые, населенные войсками…

–

Гриша.

– Человек разоренной жизни (раскулаченный, беженец и др.).

Потерял кисет с табаком.

– Эх, думаю, семью потерял, дом потерял и кисет потерял.

–

29. VIII Р.Т.

В еловом лесу, где расположен штаб Армии, как в притемненном странном лесном городе – идет жизнь. Стучат машинки в замаскированных хвоей маленьких хатках-времянках, в палатках и шалашах. По жердевым узким дорожкам, соединяющим управления и отделы, бегают штабные девушки, проходят полковые и пр. комиссары, командиры поменьше соступают с жердочек, когда встречается старший. И все, решив играть в эту жизнь в лесу, играют с совершенной деловитостью, не выходя из лесу. Так условились, чтоб их было не видно. Даже по опушке, где к олешнику подходит поспевающий, уже белый, но никого здесь не интересующий овес, ходить нельзя, – ходить можно по узенькой тропочке – просеке, настеленной нарубленным олешником, – которая идет в трех шагах от края и не видна. Но как во всякой игре, кое-кто нет-нет да и нарушит какое-нибудь наскучившее правило, так и здесь – овес вдоль опушки вытоптан, здесь ходят – суше и приятней, чем по хворосту, втоптанному в грязь.

–

Командующий, генерал-лейтенант, с большим количеством орденов, в том числе Золотая Звезда, красивый, чернявый с подстриженными, неширокими черными усами, без шапки (здесь ему некому отдавать честь) у белого столика под елками, завешенного еще сверху палаткой, играет с собакой – Пиратом, большой волкообразной овчаркой. Ему, конечно же, скушно день за днем сидеть в лесу, видя одни и те же лица, не слыша живого слова. Он издали замечает нас, но встречает холодно и неприязненно. Однако как только мы приподнимаемся («Не будем отнимать»…), он оставляет нас, и слово за слово – идет 5–6 часов болтовни, очень приятной, за обедом, малой дозой вина и за чаем в столовой.

Он начал войну полковником, уже генерал-лейтенант, и очень уважительно относится к своему званию. Часто в рассказах о том, о сем, устами подчиненных ему людей называет себя: «товарищ командующий».

С наивной и в сущности трогательной хвастливостью рассказывал о том, как он принимал английских и американских офицеров, атташе. Все получалось так выгодно для его и вообще нашего, русского, достоинства и так, в сущности, конфузно для них, казалось бы, и понаторевших в навыках приемов, раутов и прочих вещей.

Они приехали. Он был наготове, ожидал их, может быть, уже несколько часов, но выслал навстречу адъютанта: «Командующий очень сожалеет, но он устал и не может вас принять»… (Шутишь, что ли. Не лыком шиты!)

«Командующий будет рад вас видеть у себя».

Я, говорит, все бумаги, все карты в сейф, а на стене блиндажа – карта чистая, без единого знака, без нанесения чего-либо.

«Почему у вас чистая карта?»

«У меня старая привычка – держать все в памяти».

«Как скоро доходят Ваши приказы до командиров частей?»

«Скорость доведения приказов зависит от хорошей или плохой связи. Если связь работает хорошо» и т. д. – длинно, обстоятельно и непонятно, вроде ответов наркоминдельского лица на пресс-конференции. А потом открылась дверь во вторую комнатку, где («под землей 8 метров») был накрыт стол.

«Чего только там не было».

Рассказывал подробно, доверчиво и хвастливо, несколько раз повторил свои наиболее удачные ответы, которые, видимо, постепенно редактировались, улучшались и заострялись в его памяти.

–

В штабных домиках, часто мощенных сырым деревом, – запах древесины, смолы, хвои, сырости и одеколона. Запах одеколона и в лесу. Девушки ходят и сидят за машинками – сонные, задумчивые. Только утром встретилась одна на кладках через болотный ручеек, несла в котелке воду. Кладки сырые, грязные, а она в туфельках, поскользнулась, чуть не грохнулась, но не смутилась, с готовностью воспользовалась рукой, протянутой ей, рассмеялась, радуясь приключению. Скушно ей в этом лесу, наверно. Откуда она? Где ее родные? Где ее планы жизни, ученья, замужества?

–

Колючая проволока нами или немцами была натянута по озими. Рожь выросла, созрела, стоит ровно со всем полем, и в ее светлой, стройной густоте отчетливо выделяется чуждая, металлическая ткань, наведенная в четыре кола поперек большого мирного поля. Нет мест, специально приспособленных, предопределенных для войны. Докуда война ни дойдет, везде накорежит, нагородит свои тоскливые и страшные, хитроумные и бессмысленные сооружения, тенета.

–

Немцы любят березу. Она для них экзотический поделочный материал, из которого они делают почти всегда свои намогильные кресты, скамьи, столики, даже палисадники у домов, занятых, по-видимому, чинами. Все это аккуратно, старательно и мещански скучно. Мужик никогда почти не делает чего-либо, даже простой изгороди, из березы в коре – сопреет в одно лето.

1. IX Р.Т.

Начал третью главку «второй» поэмы. Кажется, будет Моргунок.

7. IX А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Малейшие оттенки сводки Информбюро оказывают на меня самое прямое влияние. Чуть как будто лучше – и пишется лучше, и думается лучше, и на сердце веселей. Чуть хуже – все хуже. Тут же и устные рассказы товарищей, приезжающих с фронтов, тут же и просто – свои размышления, догадки. Писать сейчас, т. е. сочинять, страшно трудно. Трудно отвлечься от реальной гигантской картины войны, несущей нам покамест очень мало веселого, отвлечься и вызвать свой особый мир, в котором все это так или иначе должно быть облегчено, вернее облагорожено. Но только когда пишешь, тогда лишь сознаешь себя в наше время что-то делающим. Как ни писать, что ни делать – делать нужно. Сейчас у меня как раз дни хорошие в этом отношении. Пишу заключительную главу первой части «Теркина» (без нее это все-таки не «часть»). Глава очень символическая, в то же время почти натуралистическая – как Теркин дерется врукопашную с немцем, долго, страшно… Факт этот, как все из жизни… В главе до драки я еще не дошел…

9. IX Р.Т.

Плохое самочувствие, трудна работа, хотя уже навык одолевает, – надо и будет написано. Опять «Теркин». Последствия встречи с Фадеевым – тяжелые: упадок духа, нездоровье, плохой сон – с кошмарами и пробуждением в поту. Иной раз так плохо, что уже кажется – будь мирное время – кончил бы все это.

–

Набросок «третьей главы».

10. IX Р.Т.

Рассказ Бека о комбате Мамыш Олы (?)

Отступление. Бегство. Один комвзвода, видя, что поскакал и сам комбат на своей всем известной «ворошиловской» (в белых чулках и с белой звездой на лбу) лошади – побежал, бросив взвод.

Но оказалось, что это был коневод комбата. А комбат был там, где нужно, и он страшно занят, ему нужно справиться с положением. Комвзвода он мельком бросил:

– Расстреляем. Некогда сейчас. Иди подожди.

Тот сидит, его уже считают мертвым, при нем обо всем говорят. А он сидит и нет-нет начинает говорить дерзко и, по признанию очевидцев, «красиво»:

– Я не возражаю умереть, но дайте умереть с пользой и без позора. Пошлите бойцом. Ведь стою я того или уж не стою?

– Не стоишь, ты – трус.

– Неверно, я не трус был, я сражался, вы сами меня представляли к награде и т. д. Сейчас я виноват, да, но дайте храброму человеку умереть без позора.

Тут за него начинают просить один, другой. Все знают – парень хороший, случилось и случилось.

– Нет, расстреляю. Для пользы дела.

Наконец уговаривают комбата передать дело органам следствия и суда. В конце концов соглашается.

Через три-четыре дня проезжает мимо прокуратура:

– Да! Такого-то расстреляли?

– Нет, видите ли, нужно еще, чтоб вы рапорт представили по форме.

– Значит, до сих пор не расстреляли?

– Нет, вот он сидит здесь.

– Где?

– Вот здесь в сарайчике.

Подошел, сам принял подпорку от ворот.

– Эй, выходи.

Выходит.

– Здравствуй. Будешь ротой командовать. Не могли расстрелять человека, бюрократы.

Баллада! Концовка:

Случай на площадке трамвая. (Я из-под Ржева.)

Девочка-нищая (не достает рукой до звонка, стучит, все и знают, не открывают).

Я от тетки родился (Теткин-Теркин).

–

О потерях

13. IX. Р.Т.

Что-то немного застопорилось. Глава «В разведке» незаконченная, без следующей («Поединок») она не имеет полного значения. Начал «про кисет» и пр. – вдруг запнулся на песенке, которая почему-то (для ритмической разрядки) показалась нужна. А все вместе нужно кончать не позднее как к 20.IX. М.М. <лифтерша> принесла газету, прочел про ребят, бросавшихся под танки, обвязавшись гранатами; то, что делаю и что вчера еще казалось значительным и первостепенным – опять потускнело. Такое, как подвиг этих ребят, – недоступно перу. Я могу изобразить то, что мне под силу пережить, сделать в жизни. А если и можно сделать такое, когда уже ничего другого делать не остается, – то уж изображать некому. И это все-таки не то, к чему человека можно призвать, это человек только сам при известных обстоятельствах способен сделать.

–

На улицах, в залах театров и концертов, на собраниях – всюду, где много военных, – пестрят нашивки за ранения. Вряд ли предполагали, что их так много окажется.

На передней площадке трамвая – теснота.

– Граждане, зайдите в вагон, нельзя здесь всем.

Какой-то лейтенант, прижатый к боковой решетке площадки, парень с измученным нервным загорелым лицом, поворачивает голову к одному штатскому, который тоже едва виден по грудь.

– Ну, вот – вы, например, почему вы на передней. Кто вы такой?

– Я? – И как привычное звание:

– Инвалид Отечественной войны.

– Инвалид? А я тоже – ранен. Но мы сражаемся, а ты тут на передней площадке.

– Ах ты, дурак, дурак.

– Я дурак? У! – вскрикнул первый лейтенант как от боли и сделал страшное движение – не то за пистолет схватился, не то просто хотел освободить руку для удара. Вмешиваюсь…

– Тов[арищ] лейтенант, спокойнее…

– Товарищ подполковник!.. – В голосе такая боль и решимость, из глаз готовы брызнуть слезы, их только нет – весь он такой выкрученный, пересохший. – Товарищ подполковник!..

– Голубчик, вы в форме, с вас больше спрашивается…

– Ах!.. – Он застонал, отвернулся к бульвару и с невыразимой детской горечью и злостью сказал куда-то: – Никогда, никогда я не приеду в эту Москву.

Когда я стал сходить, он протиснулся ко мне:

– Товарищ подполковник, я из-подо Ржева. Я приехал на сутки хоронить жену. Я завтра должен быть в 12:00 в батальоне. Извините меня, товарищ подполковник.

Я его должен извинить! Хоть бы он меня простил как-нибудь за то, что я езжу на передней площадке и еще могу ему сделать замечание.

–

Продолжение записей о поездке в Пятую <армию>

Жителей в деревнях, недавно оставленных немцами, очень мало. И те – как они уцелели! На краю деревни Крутые рядом с пустыми немецкими окопчиками, возле которых валяются размокшие папиросные коробки и пр., на бревнышке сидит старуха, вяжет что-то. Уже больше двух недель, как здесь прошли наши, а она еще с такой готовностью отзывается на приветствие, так искренне и горячо бормочет пожелания и «дай вам бог» и «спасители наши» и пр.

И ей уже кажется, что война кончилась, во всяком случае вступила в какой-то второстепенный этап – дер[евня] Крутые освобождена, еще бы сыну вернуться с фронта, родне подсобраться из лесов и окрестных деревень – и жизнь будет идти своим порядком здесь, вблизи от фронта, где новым людям кажется – бог весть куда попали.

14. IX Р.Т.

Проезжал мимо одной из как бы вымерших изб, лошадь испугалась какого-то странного грохота в избе (звук, похожий на то, как бьют кросна[16] вальками[17] – в четыре и шесть рук). Это работала ручная мельница. Нажнут десяток снопов, обмолотят у двора, провеют и мелят. Поедят лепешек, идут в поле.

Полковник Кириллов Иосиф Константинович. Наблюдательный пункт. Неизменная фельдшерица («Иди чай пить. Не хочу»). Начальник полит. отдела Сельков, бывший агроном одного сибирского совхоза.

Недоклепа и его рассказ о контратаке (провел через огневой вал немцев своих 30–40 чел.). Трупный запах. Трупы фрицев, втоптанные в дорогу. Обстрел. «Жжет, значит, отходит»… Ночь в землянке. Страх, стыд.

–

– Кто такие?

– Раненого несем (жалобно и гордо, и даже радостно).

–

Не влезающая и не получившаяся песенка:

18. IX А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…И вот вчера мне позвонили из ПУРа: «Вам следует отправиться к месту службы. Не закончили книгу? Ничего, там будете работать». В последнем замечании было столько очевидного, леденящего душу равнодушия не только ко мне, но и к этой моей работе, что разговор затягивать не пришлось: «Когда я должен убыть? Сегодня? Завтра?» – «Лучше сегодня». Я едва отговорился, что уже не попаду на поезд. «Поезжайте на своей машине. У вас же, говорят, есть машина… (!)»

В общем, сегодня сижу и ожидаю машину с утра (вечером же позвонили мне из моей редакции, что заедут за мной) и предаюсь спокойно-печальным размышлениям. Слава богу, что хоть столько успел подвинуться в работе. Теперь Теркин уже есть. Он неполон и т. д., но он есть. Разнообразнейшие люди проявляют к нему большой интерес. В кои-то веки у нас было, чтоб один почтенный критик читал всю до строки поэму другому, не менее почтенному и крайне скептическому критику (Перцов – Шкловскому) и чтоб этот скептик плакал. Различные люди, всевозможные голоса, но все говорят одно, что книга хорошая. Я понимаю, что на нашем безрыбье здесь возможна переоценка. Но факт налицо: я что-то здесь угадал. Есть что развивать, выращивать. Что будет несколько труднее заниматься писанием – это верно, но слишком унывать я не намерен. Помимо этого, редакция будет, по всей видимости, базироваться на зиму в Москве. Здесь, я думаю, мне разрешат пользоваться своей квартирой, и я буду опять работать… Если война не сомнет меня (психически), если я одолею ее мучительные впечатления писанием, то я буду серьезный автор и смогу послужить родине, которая до сих пор сохраняет мне жизнь и даже известный комфорт. За это надо будет платить всю жизнь…

20. IX А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Письмо это отправляю почтой, т. к. сегодня последний день в Москве и уследить за оказиями мне уже невозможно. Уезжаю я не без печального чувства, но, поспав хорошенько и встав утром, решил позаимствовать доброго духа у своего героя Васи и относиться ко всему терпеливо и безунывно. Кстати, о Васе… Он сегодня появился в «Правде». Пусть это только «главы», но там хорошая сноска. Сегодня мне все звонят и поздравляют… И мне, по правде, приятно, что и мое что-то заверстано в полосу о Сталинграде. В смысле рабочего настроения – я на подъеме. Ну, обидно, оскорбительно, что мне не дают закончить книгу в хороших условиях. Но пусть этим людям будет совестно, когда я в тех условиях книгу все же буду продолжать и доведу ее…

…Я пишу несколько по-новому. Обстановка приучила писать как можно больше «в голове», чтоб, когда сидишь за столом, <писать> было возможно в любой обстановке… Я сейчас порой даже дома ложусь или хочу, или «придумываю» сразу до двух-трех строф и бегу к концу отрывка, не заботясь об окончательности отделки (но в то же время максимально стремясь к ней). А потом переписываю черновик на промежуточный лист, заставляя каждую строку звучать «правильно», а потом переписываю это в тетрадь, где как-то вдруг само обнаруживается все лишнее, – в тетрадь – это у меня уже как бы в печать…

25. IX Р.Т.

…Опять в поезде, в березняке, только не темном и зеленом, как в июне, а поредевшем и посветлевшем. Белые стволы на фоне желтой листвы подлеска. Грибы в некошеной лесной траве. В большинстве перестоявшие, старые, их не выбирают.

Бесплодное время. Жажда доброй трудовой жизни. Помехи, нелепости.

Здесь успеть бы до 28-го – когда по слухам переедем в М<оскву> – «Поединок». Тогда это будет «первая книга» или «часть» – буду издавать. Книга явно принята разнообразным читателем. Дорого то, что люди, что больше узнают ее, то более хорошо к ней относятся (Маршак, Фадеев, «Красноарм[ейская] правда» и др.)…

–

3. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Что со мной и где я? Мы (редакция) в Москве, в старом помещении (в 200 метрах от квартиры), мне разрешено жить на квартире… «Теркин» имеет успех у разнообразных людей, от бойца Виктора Теркина, приславшего мне письмо с просьбой переменить имя Василий на Виктора, до К.Е. Ворошилова, который, как мне передавали, очень любит это мое сочинение. Поэма уже запланирована к изданию в двух издательствах (Военгиз, «Молодая гвардия»)…

14. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Вчера сдал первую часть «Теркина» в печать. Последние дни на мне висели редактора, звонки не давали жить. Редактор «Молодой гвардии», где «Теркин» идет большим тиражом (75 тыс.), попросту сидела вчера у меня, ожидая, когда вычитаю рукопись. На столе у меня экземпляр для Военгиза – сегодня за ним пришлют. Еще один экземпляр сдан мною для нашей библиотечки «Красноармейской правды», где поэма должна выйти к 25-летию <годовщины Октябрьской революции>. Еще один экземпляр нужно сдать в кинокомитет… еще один экземпляр нужен для составления монтажа для чтения вещи по радио целиком.

…Теперь два слова относительно Теркина… у него успех. Не симоновский или корнейчуковский успех, а честный, бездирективный. Разнообразные люди с большим волнением жмут мне руку при встречах, из частей в редакцию приходят трогательнейшие письма, в которых спрашивают, есть ли живой Теркин, – его так любят, что хотят, чтоб он был живой человек, к которому, может быть, хочется написать, обратиться «с запросом» и т. п.

…Я ощущаю себя в необычном подъеме. Я вроде человека, который не знал о себе, что он так силен. И вдруг берет бревно – поднимает, таскает и чувствует, что может поднять еще больше и не устает… Я чувствую себя в силах сделать нечто очень нужное людям, которых люблю так, что при мысли о них сердце сжимается. И оттого, что могу, получается, выходит – от всего этого охватывает меня порой такое тревожно-радостное чувство, такое ощущение честного счастья, как если бы я совершил подвиг или готовился к нему…Это чувство именно тревожное, я чувствую, что за этим может теперь идти только что-то для меня печальное…

Слушаешь ли ты Орлова? Он читает поэму день за днем, как читал Шолохова в свое время. Читает хорошо, чудно – он очень любит Теркина. Все, кто слушает, – восхищаются его чтением. Жена Орлова звонила мне вчера и с волнением говорит, что Дмитрий Николаевич (Орлов) считает Теркина событием в своей жизни и переживает это событие…

15. Х Р.Т.

Две недели в Москве… Перед этим – десять дней в березовом лесу, желтом, чистом, грустноватом. Один день подул такой ветер и так пошел листопад, что скрылись грибы, которые были там во множестве – два раза жарил на всех в цинкографии на плите для просушки пластинок. Сегодня, кажется, едем с бригадным на фронт, на гастроли.

15. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Сегодня я должен был уехать утром… Уезжаю вечером, и уезжаю несколько иначе, чем писал тебе, и на более длительный срок (числа до 25-го). Бригадный наш не поехал, а нас разделили. Я еду с одним капитаном, а Кожевников и Слободской – отдельно – в другую армию… в прошлом письме я как-то уж очень расхвастался своей работой, но ты уже знаешь, что такие подъемы у меня сменяются более критическим отношением к тому, что делаю. Правда, в основном я не сомневаюсь, что затеянная мною штука – дело настоящее и что я ее вытяну.

Вторая часть «Теркина» будет строиться примерно так, что будут идти вперемежку главы о войне и мирной жизни. Вообще в этой второй части так или иначе будет уделено большое место миру, прежней жизни героя и т. п. Думаю, что так именно нужно идти. Люди, воюющие второй год и которым предстоит еще неизвестно сколько воевать, определяют сейчас стиль и характер моего сочинительства, а они, эти люди, не единственно своим сегодняшним днем живут. Даже больше того: они больше хотят того, что позади – мирная жизнь, родные места, оставшиеся где-то семьи, работа; и быт их сегодняшний для них еще не поэзия, а поэзией станет потом, после войны, а поэзия для них то, что год-полтора назад было бытом. К тому же в поэме уже дано войны порядочно. Итак, вещь, не потеряв своего актуального военного смысла и звучания, будет сюжетно и всячески значительно расширена в сторону невоенной жизни. Вот тебе в самой общей форме мои предположения по второй части. А практически – постукивает только вступление к ней, – очень хитрое и свободное. Собственно, весь секрет композиции этой моей штуки в ее свободе, которая не есть рыхлость. Тут что-то получается особое. Может быть, это единственная такая у меня книга. Но от людей я покамест не слышу ни одного упрека в «бессюжетности», напротив, все воспринимают ее как вещь повествовательную и никак не скучную. Если же есть такие люди, как покамест один Осин, который говорит, что «Страна Муравия» – это вещь, а эта хуже, сюжет, мол, ослаблен (он не ослаблен, а его вообще нет в том смысле, как, например, в «Муравии»), то я не могу не знать уже, что люди эти и «Муравию» в свое время воспринимали плохо, противопоставляя ей даже мои домуравские стихи. Я обязан работать так, как думаю сам, как подсказывает мне ум и чутье, и заставлять людей принимать это. Я знаю, что еще будут дни, когда я буду писать что-то и еще такое, чему будут противопоставлять мои прежние вещи, т. к. они уже привычны стали, они уже приняты. Вот теперь такой мой апологет, как Бурштын, о «Теркине» пишет, между прочим, в длиннейшем письме две-три строки (он знает по отрывкам, опубликованным в «Правде»), что, мол, ничего, но сыровато, хотелось бы, дескать, посмотреть вещь в целом. А я уверен, что и он привыкнет к «Теркину». Он, «Теркин», начиная с этого имени, создает против себя известное предубеждение у литературных людей, но зато после мне говорят, что правильно и закономерно было именно так назвать его.

…Поездка всегда и всякая мне на пользу, но сказать по чести – прямой нужды у меня нет ехать, я мог бы (и должен бы) и без того писать и писать – спешить, не создавая разрывов, после которых бывает трудно начинать. Но пусть будет так, как оно уже идет. Ведь, с другой стороны, разрыв помогает как-то отойти, взглянуть на свое «полотно» издали, внести что-то новое…

20. Х M.И. – А.Т. Чистополь – Москва

…Орлова я слушала, не пропустив ни разу. Слушала и тебя, сняв репродуктор и смотря в него словно в твое лицо. Ты читал очень хорошо. Что же касается Орлова, то о его чтении я уже писала тебе… У Авдеева, который здесь читал Теркина, есть интонации в смысловом отношении более правильные даже, чем у Орлова. Например, Орлов читает:

«Лишь вода была б, вода».

(Оттенок такой: только была бы вода.)

Авдеев читает:

«Лишь вода была б – вода».

(А не бурда; оттенок твой.)

…У Орлова есть свой стиль, и его чтению веришь, как единственно возможному. К тому же он так вошел в вещь, что интонационное толкование сплошь и рядом совпадает с твоим…

…Ты пишешь, что «Поединок» недотянут. И действительно, после совершенно чудесной главы «О потерях» – последняя глава звучит не так сильно, как ей полагалось бы…

30. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Жизнь моя хлопотлива, суетлива, малопроизводительна… В редакции меня покамест теребят не сильно, за это время нужно успеть продвинуться со второй частью «Теркина». До заморозков и зимнего обмундирования на фронт не поеду… В плане октябрьского номера стоят мои «стихи», и это страшно. Насколько мне радостно и приятно писать «Теркина», настолько ж трудно и страшно все, что «положено», но не идет из меня. Я бы штабель дров переполенил, только б меня уволили от этого. Страшно подумать, что я должен сочинить стихи. Я уже не сочиняю их, я это разучился делать…

11. ХI Р.Т.

Наброски октябрьского стихотворения

Хотел написать балладу о бойце, вступающем с боем в родную деревню (его товарищ, который и не знал, что это деревня такая, умирает в бою. И тогда этот, «здешний» как бы отказывается от своих особых на нее прав и просто воюет. Свое и чужое, близкое и дальнее).

19. XI Р.Т.

Из первой главы выпало:

Попытка «откликнуться» на события под Сталинградом.

–

Ужасно. На это было потрачено утро, принадлежавшее моей основной работе. И на какие-то мгновения это казалось сносным. В чем секрет? Почему у меня не получается то, чего я очень хочу?

Закончив третью главу (Теркин у генерала), буду иметь, вроде, полчасти. Можно будет засунуть долг в газету и выехать в Чистополь – писать вторые полчасти.

Вторая часть – Смоленщина, третья – наступление. На этом можно будет («без конца») оборвать. Нужно будет сделать большую поездку (после второй), пописать прозу и отдельные стихи.

Из записей последней поездки (в Двадцатую <Армию>).

Волоколамск. Тетя Зоя, владелица едва ли не единственной коровы, уцелевшей от немцев. В городе. Умная, веселая, продувная и в сущности добрая баба подмосковной провинции. И говорлива, и остра на язык, как редко может быть говорлива и остра – простая, деревенская баба. Это свойство именно городской, порядочно обеспеченной и достаточно досужливой женщины, которая полжизни проводит на рынке, в шумном вагоне пригородного поезда. На лавочке у своих ворот, за самоваром в любые тяжкие времена.

Корова – главное в ее жизни, и счастье ее близких (ведь даже появление мое с капитаном, ранее освоившим этот приют с коровой) определялось наличием коровы; дочка тети Зои сама по себе наверняка не могла бы привлечь капитана – у него были и другие «явки» в этом городе.

Это было место, где угощают и задабривают не только того, в ком непосредственно заинтересованы – жениха, – но и любого его товарища, – чтобы не сказал чего-либо…

Не только была приготовлена по всем правилам наша солдатская селедка, поставлен самовар, подогреты на примусе хорошие домашние щи и «быстренько разжарена» картошка на сковородке, но когда мы достали свою литровку водки, то хозяйка была как будто несколько огорчена:

– А я, Коленька, берегла-берегла бутылочку на черной смородине. Мой уже к ней подбирал ключи и так и сяк, а я – нет. Нет, думаю, как приедет Коленька, захочет выпить, а она и есть.

Корова! Ее прятали от немцев в каком-то сарайчике, ее во время бомбежки и обстрелов тетя Зоя переводила с места на место, покидая щель, где сидели все сутками. И не то чтоб она не боялась. Боялась, тряслась, ругалась и плакала, укоряла мужа, который ничего не мог, а все-таки вылезала «подоить поскорей» или покормить, напоить корову.

– После всех этих пережитков (бомбежка и пр.) еда на ум не шла.

– Нет, теперь уж, сохрани господь, придет немец – не останусь. Корову на веревочку, дом с четырех сторон подпалю, постою, пока проуглится все, – и пошли. Хоть и жалко всех этих хурбурушек (скарб, имущество).

После доброго ужина и чая нас уложили с дороги рано. Я спал на мягкой и чистой постели в очень приятном закоулочке, какие бывают в подобных домах, где рукой можно нащупать простую бревенчатую стену, а ногами гладкую теплую кафлю голландки. Проснулся пить – пошел босиком по толстым чистым дорожкам, половичкам в одном белье на кухоньку – и это все, как полагается, как здесь ходит, наверно, хозяин, – там уже был зажжен ранний утренний свет, тетя Зоя отжимала творог в холщовом мешке (в один угол), как это делают обычно. И так запахло теплой из печи сывороткой, так напомнилось детство, мир, уют дома, что не хотелось думать, какая за стеной дома холодная погибельная грязь, дождь, безнадежная перспектива «голосования» на шоссе.

(Рассказ тети Зои о колышках.)

Кондраково. Дождь, непогода такая, когда больше всего хочется иметь простые, непромокаемые сапоги.

Уцелевшие хаты имеют особо безобразный вид. Дворы при них разобраны на дрова, на блиндажные накаты и т. п. Чурки, бревна, солома – все мокрое и невероятно загаженное и немцами, и своими. Каски, гильзы патронов, какие-то зеленые тряпки заграничного происхождения. Дождь, грязь. В хатах почему-то холодно, хотя топят напропалую.

Люди армейских тылов ходят по обочинам улиц в ремнях и шинелях, иногда накрывшись плащ-палаткой. Сидят в хатах, пишут, толкутся, едят под неослабным наблюдением детишек.

Борька-наш и Борька-погорельский (из Погорелого взятый на воспитание), два мальчика 4–5 лет на холодной печке.

Рассказ старшего из детей – парнишки, щеголяющего в отцовской жилетке с нацепленными кубиками «ст. лейт[енан]та».

– Немцы вечером гуляли, пьянствовали, а утром прилетели наши самолеты. Они в окошко показывают и смеются. А ихний пулемет – та-та-та-та… А наши их – та-та-та…

На его глазах, в его маленькой детской жизни два раза взад-вперед прошла война. А он уже вроде и жалеет, что самое интересное уже позади. В школу не ходит, чем очень доволен. Колотит меньших, дудит на губной гармошке.

–

В дивизии. Верст двадцать на попутной машине, груженной бочками с маслом и бензином. Бочки стояком, машина идет по «клавишам» – настилу. Не то держишь эти бочки, не то – за них держишься. Напряжение такое, как будто все эти два-три часа стоял, изготовившись к прыжку.

Потом с километр пешком вместе с «пополнением». Шлепанье, кваканье, плеск, бурчание грязи над и под мелкими, прогибающимися жердями настила. Ботинки, обмотки, шинелишки, как будто специально шитые, чтоб понеуклюжее – и говор грязи под ногами. Запах болота и свежей (за грязью не видно ее белизны) древесины, разъезженной, раздрызганной в мочала.

–

У землянки члена В[оенного] С[овета] на елке, на уровне повыше человеческого роста, – часы. Большие, стенные, домашние часы, накрыты сверху, как улей, обрывком бересты.

–

Трофейный немецкий конь, на котором я ехал в дивизию, был явно не русский конь. Спокойный, крупный, широкоспинный. И казалось, он думает по-немецки. А кличка у него уже была «Васька». А может быть, это самый русский конь, послуживший уже и немцам. Кашлял, а на рыси хрипел так, что все время хотелось слезть и что-нибудь сделать с подпругой. Но было темно, грязно, в глаза бил мокрый снег.

–

Землянка для приезжих. Федор Нестерович Дедюнов, боец комендантского взвода. Лет 30, курский, крупный и хитрый мужик. Вдруг не раскусишь. Топит нам печку, носит обед.

– Повар-то наш, подумайте, на передовую просится.

– ?

– Ну, как же! Хорошо, так дай лучше. Уже, кажется, примостился человек – и в тепле, и сыт. Нет, то ему нехорошо, другое неладно. Недоволен.

Из дивизии пошли в полк, оттуда в батальон. Расстояния такие, как идешь по грибам: лес, поляна, опять лесок – штаб полка; перейдешь речушку – батальон. Землянки – немецкие – с выходом на запад. Единственный за большой срок эпизод – попытка немцев силою до роты вклиниться в наше расположение, отбитая с потерями для немцев. Потери эти анекдотически разнообразны по данным Армии, дивизии, полка и самого батальона. С узбеками разговориться не удалось. Связной грузин Чиаурели, черненький, занятный веселый человечек с тем своеобразным юмором, когда все говорится с какой-то важностью и доброжелательством, но и с тонкой иронией.

– Давай, давай (бойцам пополнения, которых он вел в батальон) – через шагай, воды там (впереди) еще много. Давай. Вот так. Молодец.

–

– Немцы – они здоровенные, длинные. У него бок вырван, ступня прочь, в голову, в руку ранен, он только хрюкает да хрипит: «Вася, Вася» (Вассер – воды). А тут санитары. «А, сволочь!» Давай, говорят, его приколем. Я говорю: давайте. А тут сержант какой-то: Я вам дам, говорит, колоть. Тащите до места. – Дела нет, что он уже кончается.

–

Холодный сапожник сидит у костра…

–

Штрафная рота.

– Какая рота?

Парнишка-боец, встав по форме, усмехнулся смущенно и весело.

– Штрафная…

– На сколько лет?

– На десять. Это что! У нас многие «вышку» имели. (Вышка – высшая мера.)

– У нас есть и такой, что его уже к стенке ставили. Он уже автоматически просил, чтоб в голову.

Летчики, шофера – большинство. Маленький, белокурый, смазливый, но потертого и жуликоватого вида шофер с очень маленькими, точно сшитыми по углам голубыми глазками, долго рассказывает при одобрительных и сочувственных в основном репликах товарищей – как и из-за чего все получилось. Ехали через Зубцов, налетели фрицы, полез в котлован, а младший лейтенант побежал в рожь. Машину разбило прямым попаданием, так – нет – зачем ты бросил машину, не побежал с ним в рожь, – пошло-поехало. – Ему уже поверили, что все было именно так, но – не понять, почему он вдруг добавляет ко всему так подробно и стройно изложенному:

– Хотя сказать откровенно, все это больше из-за баб произошло. Ну да ладно. Любил… – люби и воевать.

До первого боя!

–

Тема рассказа.

Человек попадает в штрафную роту, не считая себя виноватым, в чем его обвинили. Ему кажется жестоко несправедливым наказание, явившееся результатом обиднейшего стечения обстоятельств, когда он вовсе «не хотел», «не думал». Ему очень тоскливо и тяжело. Но вот от одного, другого из друзей по несчастью, неприятных ему, он узнает, что и они «не виноваты». И ему еще тоскливее. Нет даже горестно-сладкого чувства своей исключительности «невинно пострадавшего». И дальше он видит, что нет иного выхода, кроме как отличиться в боях. Воевать – не хитрить, не увертываться в те места, где «тепло, свежо и мухи не кусают». Но так именно и нужно было воевать и раньше. А он так не воевал (он все сейчас понимает резче и отчетливей).

И хотя об этом никто не знает и не обвиняет его в этом, это и есть его вина, которую нужно искупить. Он идет в бой. Пусть убьют – все равно: шел, как полагается. Не виновен. А хитрящего и не убьют – нет ему полной радости.

–

Дедюнов. – Об одном как-то излишне интеллигентном лейтенанте из комендантского взвода, который отрекомендовался разведчиком, картографом и москвичом «из актерской братии», я сказал, что не поймешь его – не то он разведчик вправду, не то актер…

– Не то еврей, – закончил Дедюнов, возясь у печки. И пошел, пошел в духе темного и простодушного антисемитизма.

– А разведчик из него слабый.

И после паузы:

– Но бывают и евреи лучше русского… – Рассказал историю о том, как он работал завскладом под начальством у евреев и неизменно – при всей их хитрости – надувал их обоих, как в сказках-анекдотах умные мужики надувают чертей. История с кожаной тужуркой, которую ему справил один из евреев за умолчание насчет его любовных грехов и которую у него украла «одна», а он ее избил, страдая с похмелья и злой от пропажи. Особенно интересно, что эта «одна» достала ему четвертинку опохмелиться.

–

И вдруг:

– Ухожу с этой должности. Совестно. Воевать так воевать, а печку за меня здесь топить и старик какой сможет. Иду в моторазведроту. Попросился уже.

–

– Из нашей деревни один тут орден уже получил. А я приеду – у меня нет ничего.

–

– Кабы так сказали: убей пять фрицев и домой. Твоя война кончилась. И каждый бы выполнил норму. А то я убью сто, а другой ни одного. И всем одна честь – война. А я б десять взялся убить.

–

Узнал, что командование дает за поимку языка медаль и 10 суток отпуска домой (без дороги).

– Стоит взяться.

– За руки, за руки надо хватать. А то пошли наши двое, навалились на него, а он, черт, гранату под себя. Ни их, ни его. Как это считать – храбрый он, что ли, немец-то?..

–

– Спрашивает меня комиссар: боишься фрица? Кто ж ее знает, говорю, может приведется так, что и перепугаюсь. А так большой трусости во мне нет. Нету.

И уже ночью:

– Я одну нашу танку спас. К ней подобраться никто не мог. А я запряг лошадь, бочку с бензином на сани, три ящика с патронами, да ночью к ней и подъехал. Еще танкист открывать мне не хотел. Сгрезилось ему, что это немцы стучат.

–

(О Смоленских краях).

–

Дедюнов:

– Свою женку, да на чужом дворе – оно и слаще.

– В мирное время цыган кнутом не взогнал бы…

– Девка ничего – для прифронтовой полосы.

–

–

Корова, одичавшая в лесу, каждый вечер приходит к воротам сожженного двора, ложится, жует жвачку, тоскливым ревом зовет хозяйку.

Петуха ловили немцы всем взводом. Забился куда-то под крышу – не достали.

–

20–21.XI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…<Отпуск> «откладывается» до 30 ноября. От меня требуется, чтоб я оставил, уезжая, три материала, чтоб хоть раз в десять дней появлялась моя фамилия в газете. Это, вообще говоря, не так много, но, чтоб создать такой запас, нужно иметь свободный месяц, а это и был бы отпуск. А так что я и напишу, так оно должно будет идти в газету… дело сейчас и в том, как окончится противнейшая возня с «Теркиным». Ходят какие-то слухи, что в Политуправлении говорят о том, что в ЦК (а не в ПУ) читают поэму, имеют замечания. Все так глупо и обидно, что во мне все клокочет. Я вынужден действовать, стучаться куда-то, хлопотать, – о чем – неизвестно. Все это как раз в тот момент, когда начата работа над второй частью.

…эту страницу от первой отделяют очень важные события. Меня вызывали в ЦК.

(А перед этим мне сказал Фадеев, что замечания на поэму прислал Жданов – но какие – он и сам не знал, лишь сказал мне, – что для него необычно, – стой твердо, держись, буду, мол, драться за тебя до конца.) В ЦК меня принял Пузин и сказал, что ему поручено передать мне, что книга моя очень одобрена и что она будет издана двухмиллионным тиражом (миллион для фронта и миллион для тыла – «Военгиз» и «Правда»). Но вот, говорит, какие будут пожелания. И указал мне на ряд мест (всего строк 8–12), с которыми я не придумал ничего лучшего сделать, как только изъять хирургически. Дело-то все-таки идет о целой книжке. А местечек-то жалко. Вот они, строфы:

Дескать, получается так, что у нас народ очень трудно жил до войны.

Это, мол, слишком безнадежно. Обреченность.

(Грубо!)

И еще – одна строчка, где слово одно, всего 5–6 мест. Я уже сделал эти купюры в гранках Воениздата и «Красноармейской правды».

Чтобы кончить с «Теркиным», скажу, что успех его растет вширь и вглубь. Некоторые люди уже торопятся меня поздравить со Сталинской премией в этом году. Я, конечно, не такой дурак, чтоб разевать рот на эти предположения… меня занимает другое – вторая книга, продолжение «Теркина». Я тебе говорю чистую правду. Я чувствую, что я должен с ходу, любым напряжением сил продвинуться как можно более вперед. Война! В иную пору, может быть, и приятнее было бы выращивать эту штуку не спеша, поливать и окучивать. А сейчас требуется другое сравнение. Одним словом, нужно нажимать. И горько мне, что я хоть и жму, кажется, а на поверку продвигаюсь медленно. Много уходит времени псу под хвост. Телефон то и дело отвлекает, довольно часто приходится выступать, хотя это и ограничено начальством и сведено до минимума.

…Мне позвонил Захаров, что хор едет в Казань, оттуда они могут послать человека в Чистополь. Они везут посылочку для Михаила Васильевича <Исаковский> (в ней я участвую папиросами, Фадеев сладостями, Захаров консервами)… Можно надеяться, что прошлогодних трудностей вам не придется переносить в эту зиму. Пусть я мало успеваю. Даже пишу мало, но это последнее объясняется единственно отсутствием оказий. Я физически не могу писать по почте. Один вид обрезанного и кое-как склеенного конверта внушает мне отвращение…

17. XII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Сижу над второй частью, уже есть вступление (посланное тебе) и 4 новые главы. На днях ты их услышишь по радио. «Идет» на редкость хорошо, помех покамест, кроме житейских, нет. Думаю поднажать как следует, чтоб в январе (!) закончить вторую часть…

18. XII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Меня торопят, мне дали свободу (до сих пор так было с самого октябрьского праздника) от всех других обязанностей, но меня подгоняют, ибо читатель требует в письмах и устно продолжения. Но более всего я сам рвусь к работе. Не вживаясь в радости успеха и горечи неприятностей (пустяки!), связанные с этой моей работой, я иду и иду в ней дальше. Пишется, боюсь сглазить, очень хорошо. Я уже пишу шестую главу второй части. Это – считая со вступлением. Я сижу над одной, она идет, а на заднем плане сознания у меня уже то, что впереди. Теркин, как ты знаешь из тех глав, что передавались по радио, попадает в немецкий тыл, на Смоленщину. Там с ним происходят всяческие штуки. Такой поворот сюжетной линии, возникший из того, что Теркин – смоленский человек, и из того, что он за сбитие самолета награжден орденом, дает мне очень большие возможности расширения и углубления вещи. Я порой стою, как над пропастью, – страшно и сладко думать, что еще удастся здесь повысказать. Это как будто «не про войну», но еще больше про нее, чем в первой части. Если так будет идти, как идет, я справлюсь со второй частью в течение января. Все это, конечно, как бы вчерне, это захват территории без монументального, окончательного ее закрепления, но, однако, с такой системой, чтоб не быть опрокинутым ни с каких флангов. Время военное. Я должен давать газете пищу. Печатание каждой главы (теперь они идут с промежутками в 3–4 дня) требует моего присутствия не только в редакции, но и в типографии…

…Самая большая моя провинность, что я «без ведома» и «указаний» пишу эту книгу. Нужно быть готовому ко многим мелким и не очень мелким неприятностям. Но я озабочен сейчас основным – развивать успех продвижения вперед. Быт покамест позволяет. Стали топить, хотя и робко. Изредка сплю на кухне, где температуру можно создавать газом, когда он горит. Там же иногда и работаю…

18. XII М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Что-то происходит с Теркиным, я скорее чувствовала, чем знала. Примета была одна: прекратились читки Орлова… Твоей же работе я радуюсь… «Вступление» мне не то чтобы понравилось, не то чтобы не понравилось, а на раздумья вызывает. Ты совершенно правильно даешь в нем понять, что дальше в книжке пойдет «сказка» о тыловой прежней жизни. Но говоришь об этом маловато… надо отчетливее, конкретнее сказать, что ты хочешь «вспомнить» из прошлого. Побольше таких строчек, как:

(Плохая строчка.)

…не дойдет мысль, что на войне интереснее слушать о прошлом, а после войны – о войне… надо совершенно просто… чтобы тебя с первого слова понимали…

24. XII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…На днях выходит «Теркин» в «Молодой гвардии». Боже мой, опять у меня потребовали «исправить» две строфы (в «Поединке» – о зажигалке и часах). Но нет худа без добра. Я вдруг взял и вымахнул в этой главе не две строфы, а строк 150 – и стало гораздо лучше… Теперь глава начинается прямо со строки: «немец был силен и ловок…» В тот день, не написав ни одной строки, я был доволен и рад, как будто это был очень плодотворный день…

О «Теркине» вообще могу сказать, что он приобретает все больше читателей и почитателей. Орлов землю роет – читал в ЦДКА <Центральный дом Красной Армии> на специальном узком вечере (вступительное слово делал Кожевников). Отзывы восторженные…

Подумать только, что с того времени, как мы с тобой виделись, я намахал целую книжку! И страшно подумать, что, не пошли меня начальство в «Красноармейскую правду», я бы, может быть, и не написал бы этой книжки. Ведь, как ты помнишь, я уже наметил было старые главы к использованию в виде отдельных стихов. Опять – нет худа без добра. Сейчас мое положение сказочное: сижу и пишу то, что хочу писать, и это – моя служба. За такие блага и нельзя расплатиться мелочью. Вынь да положь настоящую штуку, иначе это преступная жизнь во время войны.

25. XII Р.Т.

Пишется Теркин трудно, но не нудно. Почти без отходов. Но что бы ни задумал отдельное – все под него.

28. ХII Р.Т.

Хороший день. Пришла в голову «Новогодняя глава», приятно перебивающая повествование о Теркине за линией фронта.

На днях, до Нового года нужно будет сделать запись о «московском периоде» и пр. На этом и закончится эта тетрадь.

–

Наброски, остатки последних дней.

–