1943 год

8 июня

Харьков

1

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из утреннего сообщения 8 июля 1943 года

В течение 8 июля наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях продолжали вести упорные бои с наступающими крупными силами пехоты и танков противника. Как и в предыдущие дни, наступление немцев поддерживалось большим количеством авиации. В течение всего дня велись ожесточенные воздушные бои.

На Орловско-Курском направлении противник рано утром возобновил наступление. В районе одного населенного пункта немцы, на узком участке, бросили в бой три танковых и три пехотных дивизии. Части Н-ского соединения выдержали тринадцать ожесточенных атак противника, следовавших одна за другой, но не отступили ни на шаг. В этих бесплодных атаках противник потерял более 5 000 солдат и офицеров, до 120 танков, 33 орудия, 150 пулеметов и 210 автомашин.

На другом участке Орловско-Курского направления наши войска провели несколько успешных контратак, выбили противника из нескольких населенных пунктов, занятых им в первый день наступления. На Белгородском направлении группе танков противника удалось вклиниться в оборону наших войск…

2

После полуночи Гайдук на развалинах так и не появился.

Когда на улице у явки началась пальба, Чубаров выдернул из кармана «вальтер» и рванул на выручку. Но в последний момент Сотник в прыжке настиг его, схватил в темноте за ноги, резко дернул и навалился на Макса, прижимая к земле его извивающееся сильное тело так, будто привычно подминал под себя немецкого «языка». Пока Соловей выворачивался, стрельба разом стихла – так же внезапно, как и началась, только громко кричали что-то в ночи немцы.

Лишь тогда Михаил рискнул ослабить хватку, но Чубаров уже не стремился в бой – сам успел прокачать ситуацию и молча, ничего не говоря командиру, повернулся и скрылся в ближайшем проходняке. Сотник, тоже приготовив на всякий случай оружие к бою, двинулся за ним – оба достаточно хорошо запомнили обратный путь.

Добравшись до места сбора, Михаил притормозил и коротко велел Чубарову устроиться пока в пустом здании, стоявшем метрах в десяти по диагонали от «их» развалин. Там разведчики провели несколько следующих часов, за это время по улице мимо них проехало с разным интервалом три мотопатруля, но немцев этот район совсем не интересовал. Убедившись, что опасности обнаружения для них пока нет, Сотник с Чубаровым переместились наконец к скрытому в глубине развалин «хорьху».

Что будет дальше – не знали. Потому молча уселись, расчистив место от битого кирпича, оперлись спинами о машину и еще какое-то время не разговаривали. Тишину нарушил Чубаров, подводя короткий итог:

– Кисло, командир.

– Да, не сладко, – согласился Михаил. – Думаешь, взяли Пашку?

– Он местный. Если б вырвался – пришел или дал о себе знать по-другому.

– Живой?

– Пашка? Хрен его знает, гражданин начальник! По мне, так лучше бы живым не дался, раз уже такой расклад получился.

– А Виля?

– Чего полегче спроси. Самый поганый вариант – это если их обоих загребли… Сдала же какая-то сука, – Чубаров цыкнул слюной сквозь зубы.

– Похоже, ждали там нас, – согласился Михаил.

– Значит, дела совсем швах, – подытожил Чубаров. – Говорю же, для хлопцев лучше, если там, на месте, их положили. А то ведь начнут в гестапо на куски резать, живых…

– Договаривай, – сказал Сотник, почувствовав, что Соловей вдруг подавился собственными словами.

– Сам же понимаешь – сам и договори.

– Ладно, – Михаил достал сигареты, но потом подумал – и сунул коробку обратно. – Ладно. Ты думаешь, что Волков и Гайдук не выдержат пыток. Что они не сразу, но быстро нас сдадут, это в твоей башке сейчас?

– Нача-альник, – с усталой обреченностью протянул Максим. – Това-арищ командир, кореш ты мой дорогой… Все – живые люди. Станут их фрицы друг у друга на глазах железными штырями, на огне раскаленными насквозь протыкать – кто-то обязательно не сдюжит. Не железные.

– Может, и мне ты не веришь? – Сотник приподнялся, пытаясь разглядеть в темноте выражение лица Соловья.

В его голосе он услышал слишком хорошо знакомые блатные интонации. Свои не очень крепко забытые уголовные манеры Чубаров вспоминал и демонстрировал всякий раз, когда попадал в сложную ситуацию и лихорадочно думал, как бы из защиты перейти в нападение.

– Ага-ага, командир, давай щас в «верю не верю» сыграем, – отмахнулся тот. – Я тебе вот расскажу, как блатные для себя на такие вот сомнения отвечают. Может, отпустит.

– Психолог… твою мать…

– Есть маленько, командир. Только маму свою я в глаза не видел. Это так, для справки, так что можешь словами не кидаться. Смотри, – Чубаров заерзал в темноте, усаживаясь поудобнее. – Допустим, замели наших, даже двоих, и сейчас люто мытарят. Для них это плохо… Или для него, если живым взяли кого-то одного. Чем это плохо для нас с тобой, начальник?

– То есть? – не понял Сотник.

– Ну что наши Виля с Пашей знают такого, что может угрожать нам с тобой и, главное, этому вот нашему боевому заданию? Как и кого они могут сдать и как это поможет фрицам словить нас с тобой?

Соображал Сотник быстро и уже понял, куда клонит Максим.

– Состав группы. Наши фамилии и звания. Воинскую часть… Только это немцам никак не поможет, верно?

– Сечешь, командир. Если мы до утра просидим, как мыши, нас по такой информации никто не найдет. А солнышко встанет часа через четыре. За это время надо крепче схорониться. И с этого места дергать.

– На машине?

– Ногами. Колеса тут оставим. Если прикинуть, что хлопцы долго не протянут, но часов несколько продержатся, значит, это место могут указать. Потому кидаем здесь машину, рацию, берем только стволы, гранаты, деньги, какие там есть – тихаримся налегке. И получается у нас, Миша, такая картина: немцы могут и знать, кого искать, а вот где мы засели – хрена с два дотумкают. Сдавая нас и это место, – Чубаров похлопал ладонью по земле, – наши ничем не рискуют.

– Если можно так сказать про тех, кого рвут на куски в плену, – оговорился Сотник.

– Правильно. А мы с тобой до утра тоже ничем не рискуем. Как солнышко взойдет, станет хуже: допустим, мы с тобой в этой форме по городу пойдем до первого патруля. Ни ты, ни я с немчурой не договоримся. Только четыре часа на войне, командир, это много.

– Согласен. Есть идеи?

– Погоди, – Чубаров рассуждал обстоятельно. – Что еще могут сказать наши? За каким чертом мы сюда приперлись? Пускай. Только ведь немцы и сами, как ты нам намедни говорил, этого Скифа ищут. Получается, можем мы пока одинаково. У нас даже фора есть – четыре часа.

– Уже три с половиной, – поправил Сотник, поднеся близко к глазам немецкий ручной хронометр со светящимся циферблатом.

– Ладно, – отмахнулся Чубаров. – Я веду вот к чему, командир: у блатных, когда кто-то в такую оказию попадает, всегда первым делом прикидывают, какие шансы есть мусорам не попасться. Даже если тебя в уголовке уже чистосердечно сдали – так со всеми ли потрохами, а? Всегда ведь лазейка есть, про которую мало, кто знает.

– Какие предложения?

– Скифа искать. Не назад же вертаться – теперь город закрыли наглухо, зуб даю, командир.

– Продолжаем выполнять задание, – согласился Михаил.

– Не, ты не понял – мы пока просто Скифа вычисляем. Раз он, кем бы ни был, сидит где-то тут уже, считай, больше двух суток, да еще с пленным фрицем, значит, фартовый. И нору себе фартовую присмотрел. Вот где нас точно не найдут. Передохнем – а там и про задание твое поговорим.

– Наше задание, Соловей. Наше боевое задание.

– Живыми остаться – вот какое у нас с тобой, начальник, на ближайшие три с половиной часа боевое задание. А теперь, – он развел в темноте руками, – ты думай, у тебя звание выше.

Сотник вынужден был признать житейскую правоту ранее судимого Максима Чубарова: тот в сложившейся ситуации действительно больше прокачивал варианты спасения собственной жизни. Возможность при этом еще и продолжать выполнять задание командования волновала его меньше всего. Правота Соловья была в том, что выполнить задание можно только в том случае, если удастся уцелеть и хотя бы на полшага переиграть немцев.

Поэтому, переступив через муки совести, Михаил заставил себя не думать сейчас о том, живы ли их товарищи и если живы, то где они сейчас, что с ними делают и готовы ли они умереть героями.

– Хорошо, – проговорил он после паузы. – Снимаемся отсюда.

– Куда?

– Тоже верно. Давай думать, – Сотник прикрыл глаза. – На той явке кого ждали? Нас или любого, кто придет? – и, не дождавшись ответа, даже подозревая, что у Чубарова его так быстро может не быть, уверенно сказал: – Нас там ждали, нас. Эту явку специально для Скифа заготовили, на пожарный случай. Посадили там человека, он своего часа ждал, чтобы, когда этот самый час придет, направить Скифа дальше. По цепочке. А нас – за ним. Ведь шли мы туда с точным паролем, Соловей, вот так. Вот так… – повторил он.

И вдруг ясно понял, что нужно делать. Решение пришло само собой – единственно верное, потому как не было у разведчиков с самого начала другой возможности пройти по следу Скифа. А ведь если…

– А ведь если след есть, он хоть как остался, – Михаил не заметил, как начал излагать ход своих мыслей вслух. – Верно ведь, а, Соловей?

– Пока не понятно, к чему ты клонишь, командир.

– Кто бы явку не сдал, не мог он знать, где Скиф. А раз не мог, то свою задачу он выполнил. Гости, то есть – мы, пришли. Значит, явка уже один раз провалилась, свою функцию выполнила. Засаду там держать уже не станут, ведь не дураки же мы – второй раз туда нос совать.

– Бомба два раза в одну воронку не падает, – согласился Чубаров, – это проверенная фронтовая мудрость.

– Я про то и говорю! – Сотник открыл глаза, поднялся на ноги, и Максим машинально последовал его примеру. – Я про это и толкую, Соловей! Проваленная явка, где нас уже не ждут, – самое безопасное для нас место. Или нет?

– Или да, командир. А если там еще и стукачок обретается… – Чубаров щелкнул предохранителем пистолета. – Очень хочется с ним по душам поговорить, Миша. Мы с ним не то, что по душам, – мы с ним хором песню споем. Знаешь, как Петя Алейников в «Трактористах»? – не сдержавшись, Чубаров вполголоса изобразил знаменитую, любимую всеми зрителями страны сцену: – «Здравствуй, милая моя, я табе дождалси! Ты пришла, мине нашла – а я растерялси!»

– Ладно, не резвись, – Сотник легонько хлопнул товарища по плечу. – Двинем, время, и правда, дорого.

Ушли налегке: по две гранаты в карманах, пистолеты да «шмайсер» у Сотника на плече.

Пока добрались обратно к дому, в котором расположилась явочная квартира, несколько раз прятались во дворах и парадных с разбитыми дверьми от патрулей, но все обошлось: добрались до места примерно за час, никем не замеченные. По пути договорились действовать сразу, не думать долго: другого пути все равно нет, потому один страхует снаружи, а другой заходит в квартиру. Если они ошиблись и засаду там оставили – значит, судьба такая, примут бой, и сказке конец.

3

Идти первым вызвался Чубаров – все-таки он младший по званию.

Аргумент сомнительный, но на споры времени не оставалось. Какая разница, кто первый, а кто последний, если там, внутри, взвод гестаповцев. Легко взбежав по лестнице, Соловей постучал сразу, не давая себе даже секунды на раздумья и колебания, махом отметая все сомнения. За дверью зашевелились. Максим приготовил «вальтер», другой рукой сжал в кармане ребристый бок гранаты, отступил шаг назад – помирать, так с музыкой.

– Кто? – спросили изнутри тихо и осторожно.

– Портного надо, – ровным голосом ответил Чубаров. Услышал, как медленно отдаляются шаги от двери, в глубь квартиры, подошел, уже не кроясь, потянул за металлическую ручку – заперто наглухо. Раз не спешит открывать, значит, не ждал никого больше, испугался.

Не раз и не два за свою короткую, но бурную жизнь попадал вор-домушник по кличке Соловей в подобную ситуацию. Выход один: делать ноги. Если у двери стоят, налаживаться в окно. А окно как раз по улицу выходит, это они с Михаилом уже просчитать успели.

Оставалось надеяться, что Сотник допускает такую возможность, и тот, кто продал их группу, далеко не уйдет – не успеет, сволочь.

Крутнувшись на каблуках, прыгая в темноте через две ступени и чудом не загремев вниз по лестнице, Чубаров пулей вылетел на улицу, в темноту ночи, и вовремя – у стены, рискуя попасться патрулям, качались по тротуару и громко сопели две человеческие фигуры.

Нельзя кричать, это правильно. В два прыжка добежав до дерущихся, Чубаров, подгадав момент, двинул сотниковского противника по затылку. А когда тот враз обмяк, рывком перевернул лицом вверх. Схватил за грудки, встряхнул, зашипел в лицо:

– Глохни, сука! Поживешь еще!

– В окно, – коротко пояснил Сотник, споро поднимаясь с земли. – Как чувствовал…

– Куда ему еще… – Чубаров снова встряхнул пленника, который слабо застонал при этом, не сдержался – ударил в лицо, стараясь причинить боль и пустить кровь, чтобы огорошить его сразу, отсечь любые мысли о возможности сопротивления. – Молчи, падаль, и веди в дом – поживешь еще.

Вырваться беспалый не пытался – покорно пошел вперед, отпер дверь – ключ оказался в кармане, и не вошел, а влетел внутрь: так сильно Чубаров толкнул его в спину. Не устояв на ногах, пролетел по коридору, и подняться не успел – подоспевший Соловей тут же дал волю свой злости, в слепой ярости топча предателя ногами. Сотник вмешался вовремя, столкнул Максима с лежащего, кивнул на дверь – запри, мол, а когда тот отошел, вытащил фонарик, ослепил захваченного лучом света прямо в глаза. Когда тот попытался закрыться – получил по рукам.

– Не убивайте, – зачастил он. – Товарищи, пожалуйста… Меня заставили…

– Апостолу Павлу на том свете расскажешь, кто тебя заставил! – резко прервал его Сотник. – Есть соседи рядом?

– Рядом – нету… Кого увезли на работы… В Германию… Кого расстреляли… Это сейчас уже, когда немцы второй раз…

– Все равно не ори. Говори тихо, отвечай на вопросы. Зовут как?

Беспалый молчал, тяжело дыша. Появился Чубаров, услышал последний вопрос Михаила, не услышал быстрого ответа. отстранил командира, сгреб провокатора в охапку, рывком поставил на ноги, впечатал в стену.

– Слышь ты, стукач поганый! Потрох ты дешевый, сука гестаповская! Ты сейчас базланить начнешь мне, как на исповеди, понял, нет? Только я не поп, я вообще не святой, я грехов тебе, падаль, отпускать не буду! Я тебя так застрелю, сразу!

– Все равно ведь… – прохрипел тот.

– А как ты думал?

– Пригожусь… я…

– Вот и докажи. А мы рассмотрим с командиром.

Увидев в свете фонарика стул, Чубаров поволок провокатора к нему, усадил, обошел со спины, приставил к затылку ствол пистолета. Сотник устроился напротив, фонариком продолжая слепить лицо беспалого.

– Посмотрим, на что ты нам сгодишься. Немцев тут нету рядом, так что сейчас твоя жизнь поганая, сука, от нас зависит. Звать как?

– Яровой… Яков… Яша…

– Скольких наших сдать успел?

– Нисколько… Меня оставили для связи… Не с партизанами… А никто не приходил, вот сегодня вы только…

– Давно продался?

– Меня радист сдал… Меня тоже предали, еще раньше! – он изо всех сил старался оправдаться.

Разведчики переглянулись.

– Два дня назад, получается? Когда тебя забрали?

– Ночью…

– Сам признался, Яша? Что-то не вижу следов мучений.

– Они знали все. Пистолет к башке, вот так же, как вы сейчас…

– Лучше б ты тогда издох, – в сердцах бросил Чубаров, еще сильнее вжав ствол в затылок Ярового.

Тот поморщился, но стон сдержал.

– Понятно… – сказал Сотник. – Наши, которые у тебя здесь были сегодня, – живы?

– Одного убили на месте. Сам видел. Он предупредить хотел того, кто на улице ждал…

– Виля, – вздохнул Чубаров. – Виля, значит…

Снова не выдержал – замахнулся для удара, но Михаил жестом остановил его.

– Второй?

– Увезли. Раненый он.

– Куда?

– Гестапо.

– Тебя почему отпустили?

– Не нужен уже… Я так думаю, не до меня им пока… Может, оставили, куда я денусь…

– Тоже верно, – согласился Сотник. – Кому именно ты докладывал? Кто там заправляет?

Яровой судорожно сглотнул подступивший к горлу ком.

– Начальник гестапо – Хойке… Гауптштурмфюрер… А потом другой приехал, специально выписали, как я понял. По-нашему чешет хорошо…

Похоже, первый испуг проходил, Яков держался все более уверенно. Будто не показания давал, не о своем предательстве рассказывал, а делился со своими полученной секретной информацией.

– Этого как звать?

– Брюгген… Имя еще такое, как плетка… Кнут! Точно, Кнут его зовут!

– Хорошо, Яша, что его зовут Кнут, – проговорил Сотник. – Только тебя он ни кнутом не драл, ни пряниками не кормил. Или кормил пряниками?

Яровой промолчал. А Михаил на ответе не настаивал: говорить, и правда, не о чем особо.

– До нас к тебе кто приходил? Ведь приходил кто-то, а, Яша?

– Так радист же и был! – теперь Яровой зачастил. – Кто с ним, сколько их – я не видел! Пришел, назвал пароль. Я ему, как положено, назвал адрес, ну, куда дальше… Холодная Гора… Только я не все сказал, правда!

Разведчики снова переглянулись.

– Что ты мелешь? Давай сначала и подробно, мы и так тут с тобой задержались, – велел Сотник.

– Говорю же – пригожусь еще…

– Червям ты могильным пригодишься, паскуда, – неожиданно спокойно произнес у него над головой Чубаров, и в наступившей как-то вдруг тишине отчетливо щелкнул взводимый курок.

– Нет! – выкрикнул Яровой. – Не надо! Я знаю!

– Что ты знаешь?

– Немцы… Гестапо… В общем, ищут какого-то Скифа… Меня спрашивали, а я ни сном ни духом… Только радист мне засветился, его потом самого… А он меня…

– А я сейчас, сука, тебя! – снова рявкнул Чубаров.

– Тише, – жестом остановил его Михаил. – Я вроде понимаю, чего этот скот хочет.

Приблизившись вплотную к сидящему, Сотник наклонился вперед, вплотную, услышал, как часто и громко тот дышит. Убрал фонарик, чтобы видеть испуганные глаза Якова. Спросил осторожно, так, словно рыбак подсекает клюнувшую крупную рыбу:

– Ты знаешь, куда тот, кого называют Скифом, должен был пойти потом, от тебя?

– Знаю! И немцам не сказал! Не сказал я немцам, говорю – дело мое маленькое, и поверили они мне…

– Лучше б не поверили и шлепнули, – Сотник говорил совершенно искренне. – Почему молчал, если знал? Железный крест бы получил…

Яков облизал пересохшие губы.

– Наши пришли зимой – а потом опять немцев пустили, – зачастил он. – Кто знает, как оно повернется. Мало ли… Такая махина зашевелилась, а наши – драпают наши! Чего смотришь? – он совсем осмелел. – Драпают! Не удержали Харьков, и сколько еще не удержат городов – Бог его знает. Если я Аньку спасу, если ее от немцев уберегу…

– Стоп! – Сотник ткнул Ярового стволом в грудь, разом прервав словесный поток. – Какую Аньку? Кто такая Анька?

– Сорока… Аня Сорока… Я ведь из-за нее тут остался, а мог ведь… А, ладно, мог не мог… Она меня рекомендовала, она связная… Ну, не то, чтобы связная… На Журавлевке живет, прачка в казармах… Это в бывшей школе, на Бурсацком… Хата у нее своя… Там база… Перевалочная… Эти конспираторы думают, я не пойму, так все сложно придумали… Анька знает…

– Что знает?

– Анька тут все знает… Она у немцев на хорошем счету, наши…

– Ты за базаром следи, сука! – прервал его Чубаров. – Кто для тебя наши, подумай хорошенько!

– Ну, хлопцы, вы ж понимаете, я…

– Не отвлекай его, – раздраженно бросил Сотник. – Понятно все, Яша, понятно, ты не тяни кота за хвост. На хорошем счету Анька, дальше что?

– Ага, – закивал Яровой. – Она, ну, по заданию, с офицером… В общем… А ее специально убить хотели, вроде как месть… Не убили, конечно, мимо стреляли…

– Понял, человек надежный. И ты ее не сдал, верно?

– Не сдал! Я ее люблю, чтобы вы понимали… То, что она с офицером, – так по заданию же… Понимаете… – тон его вдруг резко изменился, теперь уже в голосе звучали чуть заметные героические нотки. – Что вы понимаете… Если есть возможность ее немцам не сдавать, если не спрашивают про нее, так зачем тогда? Пусть себе…

– Верно, – подхватил Чубаров. – Знакомая песня. Потом подкатываешь к бабе тихим фраером – я, мол, тебя, дорогая, от верной смерти всю дорогу спасал. Даже немецкого офицера, с которым ты для легенды кувыркалась, тебе простил. Видал, командир, как такие стукачи мыслят? У блатных примерно такой же ход рассуждений. Стукачи, Миша, всегда так, ты уж мне поверь…

Сейчас Сотник его не слушал. Мысли одна быстрее другой кружились в голове, он пытался собрать их в кучу, прокачать новую информацию, оценить ее и принять решение, от которого прямо зависели как минимум их с Чубаровым жизни, а в перспективе – и реальный успех всей операции.

– Адрес, – проговорил он. – Анна твоя где живет. Мы не немцы, мы для тебя наши, нам ты можешь сказать. Даже должен, Яша. И расскажи заодно, желательно – подробно, как нам туда дойти.

Взглянул на циферблат – до рассвета час с небольшим.

– Я проведу, – Яков сглотнул. – Я знаю, как. Вы на патрули нарветесь, а я короткой дорогой… Только не убивайте, не надо стрелять…

Сохранить жизнь Якову Яровому сейчас имело смысл. В незнакомом городе, когда точно ни у кого дорогу не спросишь, его предложение выглядело самым разумным. Пока Яровой вел их какими-то дворами, пока они спускались вниз, к одноэтажному поселку, с крутой горы, молчали, обмениваясь скупыми фразами только в случае крайней необходимости. И все равно дошли до места перед самым рассветом.

Но прежде, чем войти, Чубаров, выбрав удобный момент, ударил Якова Ярового рукояткой пистолета по голове. А когда тот осел на землю – оттащил за ближайшее дерево, которое приметил еще раньше. Пристрелил, не колеблясь, прижав ствол вплотную к телу жертвы. После они отволокли труп в пустую хату, которую Соловей приглядел по пути. Без труда отыскав там погреб, они скинули тело в его темный сырой зев.

Еще когда Яровой, то дрожа от страха, то пытаясь сорваться на истерику, раскалывался на проваленной явке, Сотник с Чубаровым, даже не сговариваясь специально, решили его дальнейшую судьбу. А еще точнее – вынесли приговор, который нет времени зачитывать. Даже стенку не нужно искать, чтобы приговоренного к ней поставить. Да и всех законов у них – законы военного времени…

4

Ни пароля, ни условного сигнала разведчики не знали.

Сотник обошел хату и легонько тронул пальцами стекло, заклеенное крест-накрест неровно отрезанными полосками газетной бумаги. Чубаров встал перед дверью, на всякий случай приготовив «вальтер» – мало ли, куда этот беспалый провокатор мог их притащить? Конечно, надеялся, сволочь, что пощадят, только верил в такую возможность наверняка слабо. Потому вполне мог привести обоих в очередную ловушку – у них нет другого выхода, кроме как на него положиться, иначе не рискнули бы, приходя на проваленную явку. А у него все-таки шанс появляется вырваться: крошечный, но уж какой есть.

За дверью движение угадалось не сразу. Сотник, тоже готовый ко всему, не встал рядом с Максимом – прислонился к углу, скинул автомат, готовый в любую минуту дать свой последний, но решительный бой.

Однако ничего угрожающего пока не происходило. Наоборот – движение по ту сторону двери замерло, и Чубаров догадался – думают, что показалось, ожидают, не повториться ли стук, и подтвердил: здесь они, негромко побарабанил в дверь костяшками пальцев. Изнутри снова ожили, тихий женский голос спросил осторожно:

– Кто?

– Свои, открывай, – никакая другая фраза не пришла в чубаровскую голову.

– Кто там? – повторили вопрос изнутри.

Но в то же время руки уже возились с запорами, и опытный в таких делах Соловей невольно отметил: крепко заперлись, в случае чего тем, кто ломиться начнет, повозиться придется, а это – фора, секунды спасительные…. Он не ответил, только сделал полшага назад.

Дверь приоткрылась. Видимо, изнутри в проем увидели немецкую форму – сразу же попытались запереться обратно, только Чубаров не зевал – сунул в образовавшуюся щель сапог, сразу же уверенно потянул дверь на себя, шагнул внутрь, на ходу предупреждая того, кто стоял за дверью:

– Тихо, сестренка, тихо, свои мы, свои…

В сенях стоял полумрак, но глаза быстро привыкли. Чубаров разглядел девушку, вжавшуюся в стену на расстоянии вытянутой руки от себя: волосы распущены до плеч, босые ноги, домотканая нижняя рубашка. Движение за спиной – это в хату проскользнул Сотник, быстро закрыл дверь, завозился с запорами. Девушка по-прежнему молчала, переводя испуганный взгляд с одного мужчины в немецкой форме на другого. Чубаров не знал, что еще сказать, потому только повторил:

– Свои мы. С той стороны, понятно?

– Анна? – спросил Михаил, перехватывая инициативу. – Сорока?

Девушка кивнула, видимо, не разобравшись пока, как вести себя с неожиданными ранними гостями.

– Яровой адрес дал. Яша. Знаешь такого?

Снова молчаливый утвердительный кивок.

– Чтобы сразу понятно было: сукой ваш Яша оказался. Но к тебе дышит неровно, фрицам не заложил, и уже больше ничего никому не расскажет, – коротко объяснил Чубаров.

Явно не готовая к обрушившемуся на нее бурному потоку неожиданностей, Анна Сорока ничего не ответила.

– Одна дома? – Михаил кивнул в сторону дверного проема, ведущего в комнату.

– Не одна, – донеслось оттуда, и в проеме показалась еще одна женская фигура. Видимо, ранний стук разбудил обеих, но эта обитательница явки, судя по голосу, оказалась старше Анны, да и держалась увереннее – это давал понять тон ее голоса. – Аня, не держи людей, пусть проходят.

Анна, с опозданием заметив, что стоит перед мужчинами в одной рубашке, подхватила висевший здесь же, на гвозде, легкий цветастый платок, накинула его на плечи и прошла в комнату. Разведчики двинулись за ней.

Когда они вышли из полумрака сеней на свет, уже уверенно проникший в комнату с первыми лучами июльского солнца, появилась возможность рассмотреть наконец друг друга получше. Первой не выдержала Анна – взглянув на Чубарова, не сдержала удивленного:

– Ой!

– Что такое? – задала быстрый вопрос другая женщина.

– Ваня Курский, – девушка кивнула на Максима, который тут же расплылся в улыбке.

– Кто? – не поняла женщина, и этот вопрос ее как-то сразу обезоружил.

– А вы, уважаемая, героев своего времени не знаете? – ухмыльнулся Сотник.

– Не морочьте голову! – недоумение сменилось раздражением. – Аня, ты его знаешь?

– Не он, – девушка сразу же исправила ошибку. – Но похож, Оля – прямо умереть!

– Не надо умирать, – проговорил Чубаров. – Я как-то одной девчушке, вот вроде тебя, карточку Петра Мартыныча Алейникова лично подписал: никак не хотела верить, дурочка, что я – это не он. А она ж ее из газеты вырезала, на картонку клеем налепила…

– Хватит предисловий, – оборвала его та, кого назвали Ольгой, и теперь разведчики смогли рассмотреть и ее.

В отличие от Анны Ольга успела надеть юбку и туфли, хотя верхнюю часть тела все еще закрывала белая шелковая комбинация. Даже Сотник, давно забывший, как выглядят женщины в гражданском нижнем белье, определил – дорогая. Рядом с ней Аня выглядела не только моложе, но и стройнее.

А еще Михаил смутно почувствовал исходящую от этой женщины угрозу. Какую – пока не мог понять, но что-то подсказывало: если сейчас Ольга в чем-то их заподозрит или просто засомневается, нападет первой, и ее не остановит даже то, что вокруг хаты может стоять кольцо вооруженных до зубов эсэсовцев.

– Правильно, – согласился он. – Хватит. Кроме вас, девчата, в доме есть еще кто?

– Давайте с вами закончим, – в голосе Ольги неожиданно звякнул металл, хорошо знакомый военным, умеющим как отдавать приказы, так и подчиняться им. – Откуда вы узнали, что Яровой – предатель?

– Нам дали его явку. Она провалена. Мы влетели в засаду, одного нашего застрелили на месте, другого забрали в гестапо.

– И все-таки вы поговорили с Яровым?

– Долгая история, Ольга… Стоп, нас тут вроде как допрашивают?

Сотник и Чубаров переглянулись.

– Это нормально. Я должна точно и правильно представить себе, кто вы такие и откуда, – и, не дав Михаилу ответить, Ольга сказала: – Еще у меня к вам такой вопрос: сегодня жарко или надо ждать дождя?

Услышав это, Сотник застыл.

До этого момента Михаилу казалось, что за без малого два года в разведке он привык к любым неожиданностям, и его уже никак нельзя застать врасплох. Во всяком случае, не так, как только что сделала эта уверенная в себе и тем-то странная женщина. Ему проще было принять бой там, где меньше всего ожидалось, или вырваться из засады, чем вот так произнести заученную фразу в ответ на, казалось бы, не совсем уместный в сложившейся ситуации вопрос о погоде.

А если быть совсем уж точным: сказать отзыв на пароль. Полученный перед самым выходом, чуть больше суток назад, от начальника полковой разведки подполковника Борина. Ему, в свою очередь, этот пароль сообщил начальник разведки фронта генерал Виноградов.

Это был пароль Скифа.

5

– О, Боже…

Женщина, впустившая Гюнтера Хойке в свою квартиру рано утром, не удивилась, не испугалась, не обрадовалась появлению начальника гестапо. Просто он вырвал ее из сна: уснуть удалось полтора часа назад, перед самым рассветом, когда горизонт уже светлел, а за окном – серело.

Генерал Вернер обычно уходил от нее в такое время, и Хойке знал об этом. Как и о том, что от любовницы генерал поедет сегодня не на свою квартиру, а прямо в свой танковый корпус – ситуация, складывающаяся на том участке фронта, где его корпус воюет, требует его личного присутствия. Понемногу, черепашьими темпами, однако танки вермахта все-таки вклиниваются в оборону русских, вот-вот может начаться более стремительное, а значит – победоносное наступление. И в такие минуты генерал Вернер должен находиться вместе со своим корпусом, вдохновлять солдат на новые и новые победы своим личным присутствием.

Разумеется, без присмотра свою любовницу генерал не оставил. Как и заведено, один из адъютантов, оставшихся при штабе, будет привозить ей продукты, сопровождать по вечерам на работу, в офицерский клуб, отвозить артистку обратно и, если нужно, предоставлять автомобиль в ее распоряжение. Такой контроль не объяснялся ревностью генерала – он искренне заботился о личной безопасности Терезы Берг. Как всякая советская женщина, работающая на немцев и даже позволяющая себе заводить любовников среди старших офицеров, она рисковала получить пулю когда угодно и от кого угодно. Особенно, как стало известно генералу, «немецких овчарок» ненавидели мальчишки-подростки. Так что охрана в данном случае не была причудой Вернера или капризом Терезы. Начальник гестапо конечно же знал об этом и учитывал, собираясь на встречу с фрейлейн Берг.

Хойке вошел, запер за собой дверь и прошел за женщиной в спальню.

Там она уже сидела на разобранной смятой постели, сонная, с заметно опухшим лицом, не скрытые белым париком коротко, почти под мальчика стриженные волосы, взлохмачены, длинный шелковый халат она машинально запахнула, хотя Хойке успел заметить – под ним ничего не было. Как обычно бывает, когда уезжает генерал Вернер.

– Я очень устала сегодня, – проговорила женщина, опустив голову и прикрыв лицо руками. – Я, правда, устала. Вы могли предупредить…

– …И ты бы не устала, – ехидно заметил начальник гестапо.

– Боже мой…

У сидевшей на кровати женщины снова не нашлось слов.

Между ними сложились странные отношения. Хойке обращался к ней на «ты» и, случалось, не скрывал своего презрения. Она же называла его на «вы», как, впрочем, всех немецких офицеров, включая своего очередного покровителя и любовника. Именно он, генерал Вернер, положил, сам того не зная, начало связи гестаповца со «звездой» офицерского клуба.

Запрет на интимные отношения с представительницами низших рас, если это не поход в бордель, удовлетворяющий исключительно естественные физиологические потребности завоевателей, – ну, не будешь же возить за собой немецких проституток! – старшие офицеры вермахта соблюдали не так строго. Отчасти тому способствовала война, где не всегда есть место условностям. Отчасти – сам статус грешников. Отчасти – личные характеристики дам, пользующихся благосклонностью господ офицеров. Например, связь со славянкой, признающей новый порядок и работающей на него, не слишком порицалась.

Потому, когда немецкая армия вновь вошла в Харьков и очень быстро восстановила порядок, существовавший с осени сорок первого, генерал Вернер дал начальнику гестапо личное и негласное поручение: тщательно проверить молодую женщину, называющую себя Терезой Берг. Ее рекомендовали генералу, он и сам обратил на нее внимание, к тому же, как говорят, она уже имела опыт общения с немецкими офицерами. Это обстоятельство волновало генерала больше всего: даже если дама окажется благонадежной, он не хочет связываться с откровенной шлюхой, ходившей по рукам и переходящей из койки в койку. У него дома поместье, жена, трое детей, старший сын записан в гитлерюгенд. Если связь генерала не будет скандальной, она не откроется и, таким образом, не сможет повредить его семье.

Надо сказать, Хойке сам положил глаз на предмет интереса генерала Вернера. К тому же все представители местного населения, сотрудничающие с немецкими властями, так или иначе, проверялись гестапо. Особенно это касалось сотрудников клубов и казино: места, где регулярно собирались немецкие офицеры, представляли собой подходящие объекты для партизанского террора. Поняв, что заполучить в качестве трофея женщину, которой интересуется командующий танковым корпусом, ему не удастся, начальник гестапо решил просто лично проконтролировать, как выполняется поручение генерала Вернера. И только потому, что подсознательно хотел обнаружить хоть что-то компрометирующее, нашел его.

Женщину на самом деле звали Терезой – такое редкое имя ей выбрали родители при крещении тридцать лет назад. Но Берг – ее сценический псевдоним. Такой уж она себе выбрала. Настоящая ее фамилия – Береговая, и ее отец, офицер-артиллерист царской армии, через год после рождения дочери отправился на германский фронт, откуда вернулся с культей на месте кисти правой руки. Поначалу, когда в России вспыхнула революция и охватила всю империю, инвалид Береговой и его семья новой власти не мешали. В голодные годы они на некоторое время перебрались подальше от большого города, ближе к Богодухову, где у супруги Берегового остались родственники, согласившиеся приютить всех троих на время. Как бы власть ни менялась, инвалид Первой мировой старался держаться подальше от каждой из них, разумно рассудив: стоит примкнуть к одной, как ее сменить другая, и за сотрудничество с прежней властью вполне могут расстрелять или повесить. Но, как только большевики окончательно закрепились на местах, Береговые вернулись в Харьков. Однорукий глава семьи устроился ночным сторожем в какой-то конторе за паек, его супруга, обив кучу порогов, вернулась в театр, где служила до смутных времен. Девочка Тереза, подтверждая лояльность Береговых к новой сильной власти, поступила в пионеры.

Гром грянул десять лет назад, когда власти вдруг вспомнили, что инвалид Береговой – все-таки бывший офицер царской армии. А бывших офицеров, как известно, не бывает. Положа руку на сердце, Береговой сам подал повод: на коммунальной кухне квартиры, куда их поселили по программе уплотнения, он увлеченно рассказывал сыну соседки, молодому красному командиру, только-только закончившему военное училище, как хорошо налажено было военное дело при государе императоре. Кто донес – не так уж важно, говорила потом Тереза. Главное – инвалиду Первой мировой инкриминировали пропаганду монархизма, что, вне всякого сомнения, попадало под действие статьи 58 пункт 10 УК СССР – антисоветская агитация и пропаганда.

Берегового арестовали, судили, дали не тюремный срок, но выслали на админпоселение за Урал. От греха подальше члены семьи врага народа, его жена и дочь, оставили комнату и снова перебрались в Богодухов. Там и жили до тех пор, пока не началась война и немцы не заняли Харьков. Только тогда Береговые решили вернуться. К тому времени отец уже умер в ссылке. У Терезы Береговой, которая, несмотря на арест отца, еще долгое время не определилась окончательно со своими политическими убеждениями, теперь появились все основания не любить советскую власть. И, соответственно, она решила попробовать быть полезной властям немецким.

Не доучившись в театральном, Тереза в Богодухове заведовала драмкружком при местном Доме культуры, мать тихо служила в городской библиотеке. Оккупационным властям в Харькове библиотекари не требовались. А вот артистки, тем более, такие яркие, как девушка с немецким именем Тереза, очень даже понадобились. Правда, устроившись осенью сорок первого года в казино, она поняла – уступать домогательствам офицеров неизбежно станет входить в ее обязанности, да к тому же – почетные. Раз этого не избежать, решила тогда Тереза, она сама должна выбирать себе любовников и, желательно, не просто удовлетворять их сексуальные аппетиты, но и получать взамен покровительство.

Хойке восхищался находчивостью и отчаянной смелостью Терезы. Приложив поистине титанические усилия, она выяснила, у кого из посетителей вскоре будет день рождения. Потом уговорила хозяина позволить ей подготовить небольшой сольный номер в честь именинника. Хотя в труппе уже была своя прима, хозяин согласился – пускай, разнообразие не помешает. Выход Терезы Берг – так она просила объявить себя, – подался, как маленький сюрприз. И то, что туповатый хозяин принял за обычный музыкальный номер, вызвало в зале фурор, бурю восторженных криков, а Тереза не только сорвала аплодисменты, но даже бисировала.

Она вышла одетая, как Марлен Дитрих, – черный цилиндр, чулки и корсет того же цвета, исполнив знаменитый шлягер из скандально популярного в Германии фильма «Голубой ангел». Его не показывали в Советском Союзе, но однажды Тереза видела, как здесь, в офицерском клубе, подобный номер исполнила, сорвав бурю аплодисментов, заезжая немецкая певичка, гастролировавшая по тылам для поддержания боевого духа офицеров вермахта. Тереза, которая вместе с другими девушками из варьете в тот вечер стала по распоряжению хозяина официанткой, успела подсмотреть именно тот самый номер. Она видела реакцию немцев и рассчитывала на такой же эффект. Даже, набравшись смелости, заговорила с актрисой по-немецки, что той очень польстило: эта дикарка выучила немецкий язык и хочет понять немецую культуру. Она охотно рассказала Терезе, что это было и почему номер называется «Голубой ангел».

Расчет оказался точным. Уже на следующий день господа требовали «ангела» снова и снова. Тереза Берг на протяжении недели сменила прежнюю приму, к ней выстроилась очередь из почитателей, и она немедленно стала извлекать из создавшейся ситуации пользу, взяв установку на высшие чины и остановив свой выбор на пожилом, но молодцеватом генерале. Связь с ним помогла Терезе и ее матери пережить первую голодную зиму, им выделили квартиру, даже с двумя комнатами – Тереза не всегда ездила к любовнику, бывало, он также посещал ее. Во время таких визитов мать по негласному соглашению должна была находиться в своей, маленькой комнате, даже не выходить к столу – она ведь по возрасту годилась любовнику дочери в лучшем случае в младшие сестры.

Так прошел еще год, но в январе, сразу после поражения немцев под Сталинградом, покровителя Терезы срочно отозвали в Берлин, и он под большим секретам шепнул: возможно, скоро начнется грандиозное отступление, им с матерью лучше не оставаться в Харькове. Только теперь, после всего, что произошло, Тереза Берг-Береговая не могла сбежать даже в Богодухов – за связь с немцами полагается смертная казнь, даже нет надежды на тюремный срок и лагерь: им с матерью обязательно припомнят сосланного за антисоветскую пропаганду отца. Любовник, скрепя сердце, пообещал подвезти женщин до Киева, но не дальше – там они получат соответствующие рекомендации и должны устраиваться сами. Другого выхода Тереза с матерью не видели.

А в Киеве оказалось еще хуже. Работы долго не было, с крышей над головой тоже возникли сложности. Правда, все-таки удалось кое-как обосноваться, и тут – новости: немцы снова заняли Харьков. Возможность вернуться обратно представилась очень скоро, и Тереза, оставив пока мать в Киеве, решила выяснить, можно ли восстановить свой прежний статус. Хотя обстановка в городе оказалась более напряженной, чем прежде, все-таки немцы достаточно быстро восстанавливали нарушенный порядок, словно доказывая самим себе: ничего не меняется, имели место только временные трудности, теперь мы уже пришли, как обещали, на века. Даже хозяин казино оказался тем же, он охотно принял Терезу обратно, познакомил с генералитетом, среди прочих оказался генерал Вернер…

Начальник харьковского гестапо легко восстановил эту одиссею. На первый взгляд все казалось правильным, рассказ Терезы Берг подтверждался, даже нашлись очевидцы. Однако Хойке не был бы самим собой, если бы не попытался копнуть глубже. У такой удачливой дамы, предположил он, всегда есть недоброжелатели, завистники, а такие люди обычно готовы рассказать и не только гестапо то, что предмет их зависти и ненависти может, по их мнению, скрывать.

И Хойке не ошибся.

Ему привели парикмахершу, в свое время ходившую с матерью Терезы в один гимназический класс и даже жившую с ней по соседству. При их разговоре никто не присутствовал – таково было условие Хойке. Кроме, разумеется, завербованного переводчика, которому начальник гестапо по окончании беседы пригрозил расстрелом за разглашение. Причем убьют переводчика не сразу – сначала им займутся в подвале… Переводчик очень хорошо знал, что происходит в гестаповском подвале, как и то, что Хойке – хозяин своего слова. Особенно если это касается пыток и смертей: всякий, кому начальник гестапо обещал это, получал обещанное без промедления.

А узнал Хойке страшную тайну семьи Береговых: у матери Терезы была еврейская кровь. Ее бабушка – выкрещенная еврейка, вышла замуж за харьковского разночинца.

Наполовину… Но даже одной сотой капли достаточно для того, чтобы причислить и мать, и ее дочь к категории расово неполноценных со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако разоблачение и арест Терезы Берг начальника харьковского гестапо сейчас не интересовали. Гораздо полезнее для его дела, используя эту информацию, убить сразу двух зайцев.

Первое – запротоколировать сведения как о еврейском происхождении Терезы, так и о связи с ней генерала Вернера: кто знает, когда гестапо сможет дернуть за этот крючок, но в то, что воспользоваться стечением обстоятельств и получить компромат на высший чин армии вермахта нужно, Хойке даже не сомневался. Интимная связь с еврейкой – такое не прощают, это – хороший рычаг.

Второе – нажать на саму Терезу Берг и без особых ухищрений завербовать ее в качестве агента гестапо. Причем – бесплатного. Она, боясь разоблачения, сама станет докладывать, о чем говорит с ней в постели генерал Вернер.

Тереза редко выходит из дому без сопровождения – ее охраняют. На жизнь и здоровье женщин, которые сожительствуют с немцами, покушения происходят чуть не каждый день, подобные акции – не инициатива подполья, население само ненавидит «немецких овчарок», озлобленные, голодные и отчаявшиеся люди готовы вымещать накопившуюся злобу на ком угодно. Тем не менее Терезе нужно хорошо питаться, а еще – покупать дорогие вещи и драгоценности. К подобному способу обеспечить себя на случай, когда уже не на кого будет надеяться, Тереза приспособилась еще с прошлой оккупации. Связь с барыгами и менялами со всех городских базаров она поддерживала регулярно, теперь быстро восстановила контакты, тесно общалась с ними, а в последнее время они вообще приходили к Терезе на квартиру.

Такая публика тоже очень интересовала Хойке.

Особенно – сейчас, когда Брюгген фактически отодвинул его на периферию «дела Скифа» и он получил возможность плотнее заняться другим, не менее важным расследованием.

В первый раз начальник гестапо пришел к Терезе именно так – ранним утром. Неспешно уходил апрель, так рано еще не рассветало. Хойке, зная, что генерал уехал, ответил через дверь: «Поручение от господина Вернера!», – а когда женщина показалась на пороге – резко втолкнул ее в квартиру, проходя сам и заперев дверной замок на два оборота. Он не афишировал свой визит, любовница генерала должна была стать его личным агентом. Хойке по такому случаю даже надел штатский костюм, что делал крайне редко – в нем он сам себе не нравился, такой вид напоминал о временах, когда он еще только начинал службу, ходя в филерах.

Все равно Тереза узнала его – она знала в лицо и предшественника, но, как и с предыдущим шефом гестапо, с ним тоже старалась не встречаться. Хойке не зажигал свет, беседовали в предрассветном полумраке, при задернутых шторах. Точнее, говорил в основном он – Тереза, хорошо говорящая по-немецки, молчала, слушала, и ее трясло от страха мелкой дрожью. Решив, что шантаж нужен Хойке для определенных целей, она быстро стала раздеваться. При других обстоятельствах он принял бы предложения себя, как должное, как обязательное дополнение к сотрудничеству. Но начальник гестапо искренне брезговал еврейками, даже если они – не чистокровные, даже не наполовину, а примерно на четверть. Он тогда в приступе яростной вспышки – как она могла предложить такое немецкому офицеру! – наотмашь хлестнул Терезу по лицу, сразу же объяснив: «Ничего, генерал увидит, скажешь – упала. Он поверит, решит – снова перепила, он знает, что ты пьешь в одиночку. Не так сильно, чтобы совсем уже ни на что не годиться. Но иногда тебя заносит». Заодно дал понять: он знает о ней больше, чем она может себе предположить.

Вот так с тех пор Хойке встречался с Терезой Берг, давал задания и получал отчет. Она смирилась – в конце концов от гестапо, как и от НКВД в той, прежней жизни, спасения не было никому. Вопрос лишь во времени: за кем-то приходят раньше, за кем-то – позже. Это как смерть…

– От генерала остался коньяк? – спросил Хойке, пройдясь по спальне и встав наконец напротив кровати. – Или успела весь подобрать? С тебя станется…

– Генерал больше не приносит, – глухо ответила Тереза – голос приглушали закрывавшие лицо и рот ладони.

– Я с тобой разговариваю, – напомнил Хойке.

Тереза покорно убрала руки, сложила их на коленях.

– Не приносит генерал, – повторила она теперь уже более отчетливо. – Говорит, не нравлюсь я ему пьяная.

– А ты не будь пьяная, – хмыкнул начальник гестапо. – Слушай, фрейлейн Берг, кого ты хочешь обмануть? У тебя ведь спрятано.

– Не коньяк… Шампанское…

– А шампанское он терпит?

– Я открываю, когда он уходит.

– Празднуешь? Упиваешься шампанским? Ты аристократка у нас?

– У вас я шлюха, – Тереза говорила, глядя мимо Хойке, на набирающий силу июльский рассвет, чьи краски приглушали оконные шторы. – У вас – шлюха. У них – враг.

– Дочь врага.

– Враг.

– Так ты все-таки одна допила шампанское?

– Нет. Там осталось. Вы же его не любите…

– Я и тебя не люблю, фрейлейн Берг. Но приходится пользоваться. Неси.

Тереза, вопреки ожиданиям, не вышла – только подалась чуть в сторону, наклонилась, достала из-за спинки кровати ополовиненную продолговатую бутылку толстого зеленого стекла, плотно закрытую пробкой. Хойке подхватил бутылку, повертел в руке, прочитал этикетку.

– Это – французское, фрейлейн Берг. Очень дорогое и очень дефицитное здесь, не слишком далеко от фронта. Поговорим о шампанском.

– Вы подняли меня с постели говорить о шампанском?

– Я могу поднять тебя, когда угодно. И говорить мы будем о том, о чем я сочту нужным. Вот об этом! – Хойке вытянул перед собой руку, сжимающую бутылку за горлышко. – Ты где это берешь, если генерал Вернер запрещает тебе пить? Кстати, он что, шампанского не замечает?

– От него запах другой. Не коньячный, не как от шнапса вашего…

– Понятно. Все-таки, где достаешь?

– В казино есть поставка. Не много, но все-таки… Часть уходит…

– Черный рынок?

– Сами же знаете. Ваши господа, между прочим, с этого неплохо имеют здесь, не слишком далеко от фронта.

– Значит, ты заказываешь через спекулянтов?

– Да.

– Тебе, как я понимаю, захочется еще, когда я уйду, а ты проспишься?

– Я не понимаю пока…

– Тебе, фрейлейн Берг, ничего понимать я не приказывал! – Хойке старался не беседовать с Терезой долго – она обычно слишком быстро начинала выводить его из себя. – Значит, ты сделаешь вот что, – теперь он заговорил более сдержанно, ему становилось легче, когда его общение с этим агентом переходило к инструктажу: – Твой генерал уехал. Тебе нужно шампанское, еще какие-то продукты. Для этого ты должна встретиться с одним или даже несколькими местными спекулянтами, так?

– Да.

– Не знаю, как ты это выяснишь. Начинай разговор, с чего хочешь. Но мне нужно до конца дня узнать, кто и как выходит на комендатуру. А они непременно выходят на комендатуру, у них обязательно есть там связи – ведь каждому из них постоянно нужны документы, пропуска, штампы, печати, бумажки с печатями, понимаешь? Найди повод и спроси, как тебе выбраться из города и вернуться, пока генерала нет.

Тереза помолчала.

– Допустим… А зачем… Для чего мне искать возможность выехать из Харькова вот так? Ведь для всех я могу получить в свое распоряжение машину…

– И тебя вывезут за пределы города? Без нужных документов? Только потому, что ты любовница генерала, который выехал на фронт, а по городу третьи сутки подряд – облавы? – Хойке бросил ненужную ему бутылку на подушки. – Легенда такая, фрейлейн Берг. Генерал – на фронте. Тебе срочно понадобилось выбраться в Киев, к матери. Начни с простого. С шампанского хотя бы, говорю же. Осторожно перебрось мостик на тему, которая меня интересует. Тебе поверят. Те, с кем ты будешь разговаривать, тебя не боятся…

Он ушел.

А Тереза еще долго сидела на краю кровати – даже не поднялась, чтобы запереть за Хойке. Решительно подкатила к себе поближе бутылку, вытащила пробку, сделала глоток совершенно безвкусного и бесполезного, как ей показалось, настоящего французского шампанского.

Может, и вправду, не для чертовой легенды, попробовать уехать к матери, подумала она. Почему ей этого вдруг захотелось, Тереза объяснить себе не смогла – допила, один раз поперхнувшись, кинула пустую бутылку на конфискованный у кого-то ковер, устилающий пол конфискованной у кого-то квартиры, зарылась лицом в подушки, заплакала – не навзрыд, тоже по привычке.

И уснула.

Чтобы, проснувшись, послушно начать выполнять приказ начальника гестапо.

6

– Так жарко сегодня? Или надо ждать дождя?

Женщина по имени Ольга выжидающе смотрела на Михаила пронзительными зелеными – как он только сейчас заметил, – глазами.

– Что за дела, командир? – забеспокоился Чубаров, не знавший ни пароля, ни отзыва и почувствовавший внезапные перемены, сути которых пока не понимал.

– Так сегодня жарко? Или надо ждать дождя? – в третий раз повторила Ольга. – Вы же с улицы, неужели погоду не успели оценить?

С нее, в свою очередь, не сводила недоуменного взгляда Анна Сорока, даже переставшая кутаться в платок, позволив ему опасть вниз по голым плечам.

– Сегодня – война, а не страда, – Сотник выдавил из себя фразу отзыва и уже не сдерживался: – Скиф?

– Мой позывной, – подтвердила Ольга. – Руководство умеет иногда выдумывать глуповатые пароли, я согласна, – теперь ее голос чуть потеплел: – Не знаю, кого вы ожидали увидеть. Судя по тому, что я фактически вытащила из вас слова отзыва, – не меня. Ну, не женщину, – тут же исправилась она. – Ну а я жду вас уже третьи сутки. Рассказывайте все с самого начала, у вас ведь не было другого пути, кроме как на явку Ярового. Кстати, давайте сразу все познакомимся. Аню вы знаете, моего имени вам достаточно, вы не представились.

– Старшему по званию? – съязвил Сотник.

– О званиях тоже забудем пока.

– Мы же вроде как поступили в ваше распоряжение. Не может же нами командовать младший офицер.

Будет нелегко, почувствовала Ольга. Но работа нелегала научила ее сдерживаться и не в таких ситуациях.

– Пока об отдаче и выполнении приказов речь не идет. Просто предтавьтесь женщинам, мужчины.

– Капитан Сотник, – не представился – отрапортовал Михаил.

– Старший сержант Чубаров, – Максиму заметно претило докладывать, о чем бы то ни было, бабе, да еще – полуодетой. – Максим Андреевич.

– Хорошо, – кивнула Ольга. – Товарищ капитан, доведите теперь еще раз до Максима Андреевича, что после того, как мы встретились, вы и ваша группа поступает в распоряжение Скифа. Как вы уже проговорились, вас предупредили об этом?

– Так точно, – подтвердил Сотник. – Вы прямо сейчас хотите принять командование? И звания вашего мы так и не узнаем, будем выполнять приказы? – он все-таки не преминул уколоть нового командира.

– Капитан, я за эти дни очень устала, – Ольга присела на колченогую табуретку. – Не паясничайте, вам это не идет. И ситуация не та. Меня, как я уже сказала, зовут Ольга… Оля… Больше я, правда, не имею права ничего о себе рассказывать. Но если вас интресует табель о рангах, просто поверьте мне на слово: я старше вас по званию. С этим все?

– Так точно.

– Думаю, из-за того, что вы такой невозможный человек, Михаил, вам это задание и поручили, – Ольга слабо улыбнулась. – В любом случае злоупотреблять своим старшинством я не собираюсь. Однако, думаю, вы прекрасно отдаете себе отчет в том, насколько важно ваше… наше с вами задание. И я готова взять на себя ответственность за любое решение, которое нужно принять, чтобы выбраться отсюда в течение ближайших суток, – она выдержала короткую паузу. – Вообще, мужики, давайте на «ты» переходить, удобнее так. Ситуация, похоже, не та, чтобы миндальничать, церемониться, о субординации думать…

Пленного майора Крюгера держали здесь же, в доме, в подполе.

Когда разведчики вместе со Скифом, которая уже оделась, спустились вниз, Сотник сначала подумал – брагу здесь разлили. Сырой воздух буквально пропитался парами сивушного перегара, с которым мужчина не спутает никакой другой запах. Сам пленник вел себя более, чем странно: лежал на дощатом настиле, накрытый мешковиной, и на удивление мирно спал, даже похрапывая при этом.

– Э, никак датый! – сразу догадался Чубаров, и, проверяя свое предположение, наклонился над Крюгером, повел носом. – Точно, пьяный! Товарищ Ольга… или товарищ Скиф, если так лучше…

– Лучше все-таки Ольга, – вставила она.

– Ладно, Олька, у него тут что – большой праздник жизни? Чего это немчура синий весь?

– Слушайте, у меня что, был другой выход? Не было! Нас тут двое женщин. Крюгер хоть и попался, но солдат бывалый, разведчик опытный. Потому очень быстро понял бы: нам с ним сложно будет справиться. Особенно мне, в моем, так сказать, осадном положении…

– И ты его напоила, – закончил Сотник фразу Скифа.

– Сначала мы с Аней чуть не силой влили в него два стакана самогонки, – проговорила Ольга с плохо скрываемой гордостью. – Утром, когда прочухался, похмелиться поднесли. Майор даже не заметил, как опять запил. Вот так и держимся. Не особо сопротивляется, кстати, сам ведь в напряжении, – Ольга, повинуясь какому-то одному ей понятному порыву, нагнулась и поправила накрывавшую пленника мешковину. – Ладно, мужчины, пошли, обсудим, как нам всем дальше быть.

«Да, – подумал Сотник. – Давно пора». Поговорить было, о чем.

7

Посланцам из-за линии фронта Ольга рассказала только то, что они должны были знать.

Прежде всего, она объяснила, почему ее и пленника (обладателя и носителя информации, способной решить, без преувеличения, судьбу сражения, ведущегося в эти минуты по всему Воронежскому фронту, особенно – на Орловско-Курском направлении) нельзя было вместе с ней быстро вывезти из Харькова. И дальше – переправить по каналам подполья к партизанам, в Кулешовский отряд, а оттуда – на Большую землю, в штаб фронта.

Только теперь до Сотника начинала доходить подлинная, и от этого – еще более сложная суть происходящего.

Не вдаваясь в подробности, Скиф сообщила: оставленное в городе подполье по приказу Главного разведывательного управления Генштаба РККА должно было свести лишнюю и ненужную активность, к которой относили распространение листовок и подготовку эпизодических диверсий и терактов, к минимуму. Оставляя Харьков, Красная армия собиралась в очень скором времени вновь захватить так внезапно утраченные позиции. Ситуация, сложившаяся на фронте к началу лета, тому, как полагало командование, способствовала.

Потому главной задачей подпольных групп было закрепиться, затаиться. И в нужный момент, по приказу сверху, организовать в самом городе, в стратегически важном тылу врага, в этом, как сказала Ольга, «осином гнезде», ряд диверсий, которые должны дестабилизировать обстановку и даже, если все сложится удачно, вылиться в восстание.

Благодаря налаженному курсированию курьеров между Харьковом и партизанами в городе уже накопилось некоторое количество оружия и кое-какой запас взрывчатки. На внезапную активность харьковского подполья в нужный момент Генштаб возлагал очень большие надежды, планируя и разрабатывая стратегию наступления на Харьковском направлении. Оно должно было начаться уже в середине июля, но внезапное контрнаступление немецких танковых войск внесло в планы как Генштаба, так и Ставки определенные коррективы.

Так или иначе, но Скиф в своей работе здесь, в Харькове, получила четкий приказ не контактировать с подпольем. Учитывая характер полученного задания, уходить из города по налаженным подпольем каналам – однозначно ставить под угрозу и само подполье, и, что еще важнее, стратегические планы командования. Ведь Скифа тут же начнут искать, поднимут и перевернут вверх дном весь город, и бредень, заброшенный гестапо, непременно захватит подпольные группы.

Потому явка беспалого сапожника Якова Ярового была подготовлена только на крайний случай и только – для Скифа.

Ольга, выполнив задание, должна была с помощью канала, полученного от оставленного только для нее связника, залечь на дно. Специальный, заранее оговоренный текст, который ее радист дал в эфир, давал начало второму этапу операции «Скиф»: в Харьков отправлялась группа, которая должна была, тоже через явку сапожника, по тому же каналу найти Скифа. И уже после, действуя на свое усмотрение и руководствуясь исключительно логикой, продиктованной создавшейся ситуацией, ни на кого не опираясь и не создавая угрозы для подполья, вывезти разведчика из Харькова и марш-броском переправить через линию фронта.

Никто не мог предвидеть нескольких деталей, которые, как уверенно сказала Ольга, ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Первое: что радист, захваченный в плен, не выдержит пыток и выдаст то единственное, что знал – адрес явки беспалого сапожника. Как теперь поняла Ольга, молодой парень, окончивший ускоренные радиокурсы, для которого это задание в тылу было всего лишь вторым, в нужный момент не смог выстрелить в себя, выполняя приказ и не сдаваясь врагу живым.

Второе: что Яровой заговорит, даже не дождавшись пыток.

И третье: что группа, присланная с той стороны, попадет в засаду.

Однако, как отметила она дальше, во всем, что происходило и происходит, есть не только плохие стороны. Если все неудачи, как ни верти, выглядели абсолютно закономерными – все люди, все слабы, все бояться боли и никто не хочет умирать, то удачи, как водится в жизни любого разведчика, происходят по причине счастливых случайностей и в силу благополучного стечения целого ряда обстоятельств.

Начать хотя бы с того, что Аня Сорока вообще не посвящалась в операцию «Скиф». И потому понятия не имела, кто они – славянка в форме офицера немецкой армии и немецкий офицер со связанными руками и завязанными глазами, которых к ней в хату привезли позавчера ночью. Она не знала, что убежище для беглянки готовилось другое, более надежное, автономное от подполья, даже с небольшим запасом продуктов. Но буквально за сутки до того, как Ольга пошла ва-банк и захватила майора Крюгера, человек, отвечавший за это убежище, был случайно схвачен во время традиционной уличной облавы.

Еще одна неожиданная удача – чувства, которые беспалый сапожник на самом деле испытывал к Анне. Девушка знала, что тот к ней неровно дышит, но старалась не относиться к этому серьезно – на нее за эти месяцы свалилось слишком много опасной работы, чтобы забивать себе голову всякими не соответствующими моменту глупостями. Тем не менее легко отдав гестапо явку и пойдя на сотрудничество, Яровой решил, что этого достаточно, информацию об Анне можно скрыть и, как оказалось, позже попытаться воспользоваться такой неожиданной «вилкой» в своих интересах. Назови Яков этот адрес – и миссия Скифа завершилась бы, так толком и не начавшись.

Наконец, именно резко возросшая активность харьковского гестапо заставила подпольщиков полностью затаиться. Не предпринимать ничего для того, чтобы перевести Ольгу и ее пленника в более подходящее место, даже не пытаться поддерживать радиосвязь с Кулешовским отрядом. Анна знала только: несколько дней назад руководители подполья получили приказ полностью приостановить деятельность, что совпало с представлениями о создавшейся ситуации у самих подпольщиков. Теперь она поняла наконец, с чем это связать: надо было заставить гестапо хотя бы ненадолго успокоиться, ослабить бдительность.

Подпольщики, в свою очередь, не представляли, с кем именно имеют дело. С них достаточно было информации, что женщине по имени Ольга и немцу, которого она взяла в плен, нужно обеспечить по возможности надежное укрытие.

Если бы это все-таки удалось осуществить, Анна Сорока понятия бы не имела о месте, куда переместили ее неожиданных ночных гостей, эту поистине странную парочку – женщину со стальными, как показалось девушке, нервами, которая занимается тем, что до беспамятства поит немецкого офицера самогоном. А это значит: даже вырвавшись из засады и отчаянно рискуя, допросив предателя Ярового, посланцы из-за линии фронта все равно не нашли бы Скифа в ближайшие сутки. Ну а потом в сведениях, которыми обладает майор Крюгер, уже отпадала необходимость…

Сотник с Чубаровым все это время слушали Ольгу, не перебивая. Только время от времени Михаил задавал короткие уточняющие вопросы. Когда диспозиция им с Максимом стала ясна окончательно, Скиф захотела послушать их.

Для того чтобы дать Ольге весь расклад по той части операции «Скиф», за выполнение которой отвечал он, Сотнику понадобилось еще меньше времени.

8

– Вот так, значит, – медленно протянула Ольга, помолчала и добавила: – Паршиво, конечно. И паскудно. Только ничего другого я не ожидала. Погодите-ка, сейчас вернусь.

Она поднялась и пошла к пленнику.

Воспользовавшись паузой, Аня поставила на стол миску отварной, в кожуре, картошки с маслом, положенным ей, как добровольно работающей на немецкую армию, и молча смотрела, с каким жадным аппетитом едят разведчики. Когда Ольга вернулась, все уже было подметено и Аня заваривала в закопченном медном чайнике ветки и листья вишни.

– Что Крюгер? Может, по шустрому выпотрошить его здесь? – поинтересовался Чубаров.

– Как? Есть предложения? Я не смогла его разговорить за эти дни, он верен присяге.

– Вот не дадим мы ему похмелиться, допустим, – проворчал Чубаров. – Неужто не развалится до задницы, а, начальница? Когда похмелье давит, не до присяги. Или применим к нему эти, ну, как везде… Степени устрашения… – при этом Соловей ухмыльнулся.

– На самом деле, старший сержант Чубаров, это не смешно, – ответила Ольга. – К тому же бессмысленно. Мы что, будем устраивать ему в Анином погребе камеру пыток? Капитан, ты такое допускаешь?

– Никак нет, – проговорил Сотник.

– И как мы передадим сведения? Рация у вас в машине. Машину вы бросили в городе. Я не уверена, что к тому месту можно и нужно возвращаться. Да это вообще ни к чему, – она выдержала короткую интригующую паузу. – Я только что еще раз поговорила с Крюгером, привела некоторые новые аргументы, и он согласился сообщить интересующие командование, Генштаб и Ставку сведения.

– То есть? – удивился Сотник. – Так быстро?

– Говорю же – новые аргументы, – теперь во взгляде Ольги появилось какое-то новое, хитроватое выражение. – Крюгера устраивает статус военнопленного. Он хочет, чтобы для него война закончилась уже завтра до вечера. Ведь это самое позднее, когда мы все должны быть за линией фронта, у наших, правда, капитан?

– Что-то я не очень понимаю…

– Миша, – старательно подбирая слова, заговорила Ольга. – Он понимает, что мы найдем, как передать сведения нашему командованию. После чего его, майора Крюгера, уже никто через фронт не потащит. Он и выдвинул условие: остаться в живых.

Увидев изумленные лица Сотника и Чубарова, Ольга даже позволила себе победно улыбнуться.

– Вот так. Теперь все от вас зависит, капитан. От вашей группы. Другие способы выполнить здание, кроме как остаться в живых и при этом выбраться отсюда, отпадают. Вы оба поступили в мое распоряжение. Ну а я отдаю вам приказ: до конца дня обеспечить нам всем, и Ане – в том числе, возможность выбраться из города.

Разведчики пока, похоже, не были готовы вступать с ней в дискуссию, просто слушали и переваривали информацию, потому она продолжила:

– Не забывайте: один человек из вашей группы сейчас в гестапо. И, если покойный Яровой ничего не перепутал, занимается им, как и всей операцией, штурмбаннфюрер Кнут Брюгген. Один из крупнейших специалистов по выявлению подпольных групп и борьбе с диверсантами в Остланде, как называют нашу территорию в рейхе. Хорошо знает нашу страну и нашу психологию, в Москве учился. Опасный человек, лисья хитрость, чутье волчье, хватка бульдожья – лично я с ним не сталкивалась, но наслышана достаточно для того, чтобы не строить иллюзий по поводу предела прочности вашего товарища.

…Ольга очень хорошо понимала, что сейчас, такой манерой принимать решения и отдавать приказы, настроила этих отважных и рисковых мужчин против себя.

Однако другого выхода у нее не было.

Группа получила приказ достать список немецкой агентуры, окопавшейся в штабе фронта, любой ценой. И, как запросто, не слишком миндальничая, пояснил капитан Сотник, судьба то есть, по сути, благополучное возвращение самого Скифа, непременным условием выполнения задания не было. А ведь только теперь, по прошествии этих бесконечных двух суток, что она пряталась у Анны, постоянно держа наготове пистолет, Ольга в полной мере осознала, что не для того с осени сорок первого ходила по натянутому канату, чтобы вот так с него сорваться.

Она работала под фольксдойче. Приложила максимум усилий для того, чтобы ее взяли переводчицей сначала в гестапо, где частью работы было почти ежедневное посещение лагерей для военнопленных. Ей приходилось выслушивать от избитых бойцов и командиров Красной армии «шлюха» и «овчарка немецкая», и вряд ли те из них, кому удавалось бежать, догадывались – каждый такой побег был возможен только благодаря сведениям, которые партизаны и подполье получали от простой переводчицы.

Но долго это не продлилось, подняться на более высокий уровень помогли особые отношения с немецким офицером, которые, как и предполагала Ольга, надолго не затянулись: его убили однажды на улице из-за угла. Причем покушение было организовано так, чтобы стало ясно – это пытались свести счеты с ней, «немецкой подстилкой», но ей чудом удалось уцелеть.

Это впоследствии дало Скифу возможность не просто продвинуться по службе и получить более серьезный допуск, но и полностью обезопасить себя от настойчивых знаков офицерского внимания – скорбела по убитому, требовала уважения к своим чувствам. А поскольку всегда говорила об этом вслух, заслужила своей верностью памяти офицера рейха определенное уважение, а некоторые даже побаивались ее…

Ольге удалось продержаться все эти годы только благодаря умению разыгрывать свою карту и навязывать собственную игру.

Итак, невыполнение задания исключает возвращение обратно за линию фронта. Раз так, рассудила Ольга, для разведчиков важнее сохранить Крюгера. По поводу же ее, агента Скифа, они специальных указаний не получали. А учитывая то обстоятельство, что двое мужчин из фронтовой разведки, окопников, поступили в распоряжение не просто старшего по званию сотрудника Главного разведывательного управления, но, что более их задело, – женщины, они вполне могут подкорректировать свои приоритеты.

Если говорить совсем уж точно: штаб фронта и Ставку интересуют Крюгер и сведения, которыми он обладает. И в связи с этим руководство огорчится, но не слишком, если Скиф не вернется обратно живым.

Агент Скиф выполнил свою часть задания. Теперь эстафету перенимали Сотник с Чубаровым. Насчет Ольги им специальных указаний не давали, что означает: учитывая уже понесенные потери, они вполне могут пожертвовать Скифом, выполняя главное задание. Мотивация простая: женщина свяжет им руки, ограничит маневренность группы, да мало ли…

Но Ольга не для того держалась все эти два года, чтобы просто так позволить себе остаться в тылу и выбираться самой. Она хотела жить, и двое разведчиков с той стороны – ее единственный реальный шанс на спасение.

Они не знают немецкого. Спросить у пленника ничего не получится. Допрашивать пленника здесь после того, что она сказала, не могут. А это значит: она, Ольга, нужна им. Теперь они воспринимают ее, как часть задания.

Она заставила Сотника с Чубаровым отнестись к себе, как к части полученного задания. Теперь они или все выберутся, или погибнут, но тоже все.

Третьего пути в создавшемся положении не дано.

9

Утром Брюгген велел привести Гайдука к себе в кабинет.

Спускаться в подвал не хотелось, да и нужно продемонстрировать этому диверсанту особое отношение и некую степень доверия. Брюггену пришлось много работать с предателями, особенно здесь, в Остланде, потому была возможность убедиться: в подавляющем большинстве случаев вчерашние советские люди соглашались работать на немцев не потому, что оккупационные власти предлагали какие-то особые льготы либо предоставляли привилегии. Главное для каждого такого человека – дать выход накопленным на советскую власть обидам.

Ни о какой любви к фюреру великой Германии не могло быть даже речи, так же, как не ставилось во главу угла преклонение перед великой немецкой культурой, тяга к знаменитому немецкому порядку и аккуратности во всем. Это была скорее ненависть к Сталину и всему, что он олицетворял.

Каждый такой случай Брюгген расценивал, как своеобразный акт мести лично руководителю страны, а заодно – всему, что олицетворяло собой всесильное НКВД. Кнут имел все основания полагать, что немцы, соглашающиеся работать на Советы, испытывают аналогичные чувства к фюреру и гестапо. Но как раз с этим ничего не мог поделать: ведь подобные настроения характерны только для врагов нации, а как только уничтожат последнего врага, гестапо, по его глубокому убеждению, перестанет восприниматься, как репрессивная машина.

Благодаря похвальной оперативности гауптшурмфюререра Хойке он уже знал, с чем имеет дело на этот раз. Ничего нового, ничего интересного, он опять не приложил интеллектуальных усилий для перевербовки вражеского разведчика, а всего лишь оказался в нужное время в нужном месте.

– Как отдохнули? – стараясь наполнить свой вопрос максимальной долей участия, поинтересовался Брюгген, когда с Павла сняли наручники.

– Честно говоря, непривычно спать полноценных восемь часов, да еще в полной тишине, – признался Гайдук.

– Я специально распорядился не проводить ночью в подвале никаких дознаний. Чтоб крики вам не мешали, – сказал Брюгген, тут же добавив: – Шутка. Вас кормили?

– Нет. Не думаю, чтобы там, в подвалах, вообще кого-то кормили.

– Вы правильно думаете. Я распоряжусь, вам принесут прямо сюда. Шнапсу? Или, может, коньяку?

– Коньяку.

И тут ничего оригинального – почему-то в подобных случаях все выбирают коньяк, причем требуют его себе и в дальнейшем. Видимо, именно коньяк давал каждому, кто собирался предать родину, ощущение чего-то другого, нового, непривычного, даже запретного. Брюгген поставил перед пленником специально раздобытый для такого случая Хойке пузатый коньячный бокал, вторым таким же вооружился сам, плеснул в оба бокала из плоской фляги.

– Французский. Лягушатники знают толк и в этом напитке, этого у них не отнять. Вы, конечно, не были во Франции? Париж, Марсель…

– Мой отец однажды съездил за границу…

– Побываете. Думаю, у вас будет такая возможность. Как только мы закончим здесь все наши дела с вашими друзьями, вас доставят в Польшу, в специальный лагерь. Думаю, вы там сможете себя проявить. Ну а поскольку вы теперь мой подопечный, я прослежу, чтобы за отличные успехи вам дали возможность побывать во Франции. И в Германии, конечно. Вы просто обязаны увидеть Европу, Павел. Свободный, теперь – и от коммунистов, мир. Прозит!

Он призывно качнул бокал в руке, сделал небольшой глоток. Пленник свой коньяк выпил жадно, в один присест – все они почему-то именно так и поступают, возможно, заливают таким вот образом муки совести.

– Кстати, о вашем отце. Вот здесь, – Кнут постучал согнутым указательным пальцем по тоненькой картонной папке, – письменные показания тех из ваших соседей, кто остался в Харькове и – простите, идет война, остался в живых. Вы кое-кого назвали, не всех этих людей удалось опросить, но зато те, к кому приходили из гестапо, называли других… В целом, Павел, проверка ваших слов заняла чуть больше времени, чем я рассчитывал. Зато результатом я доволен: вы не обманули, и, значит, не разочаровали меня. Еще коньяку?

– Да.

На этот раз Гайдук не спешил опрокидывать все сразу: пил не спеша, маленькими аристократическими глотками. Очевидно, решил Брюгген, договариваться со своей совестью пленнику становилось все легче и легче.

– Гайдук Иван Львович действительно был арестован в 1937 году. Точной даты никто не помнит, но все, с кем говорили наши люди, сходятся в одном: это было в конце весны. Незадолго до Нового года газеты напечатали короткую заметку: враг народа Гайдук разоблачен как агент иностранных держав, приговорен, ну и так далее. А вы публично отреклись от отца еще осенью, так?

– Так.

– Вы немногословны сегодня, Павел.

– Просто как раз по этому поводу ничего добавить не могу. Нужны еще доказательства того, что с чекистами у меня свои счеты?

– С вашим прошлым, Павел, мы разобрались. Будущее я постарался вам очертить хотя бы приблизительно. Однако чтобы оно состоялось, нам нужно определиться до конца с вашим настоящим. Я не слишком сложно выражаюсь?

– Нет, не слишком, – Гайдук снова отпил из бокала, поерзав на стуле, принял более расслабленную позу, закинул ногу на ногу. – Скажите, господин Брюгген, я не слишком удивлю вас, если скажу: пока вы проверяли мои слова, я выиграл время, чтобы отоспаться в камере, набраться сил, выпить коньяку перед смертью…

– Перед смертью? – Кнут вскинул брови.

– Ну да. Вот кину вас сейчас этим бокалом, попытаюсь даже наброситься на вас, ворвется охрана, меня расстреляют на месте, и все ваши расчеты – коту под хвост? Снова начнете ловить рыбку в мутной воде, а за это время мои товарищи получили достаточно форы, чтобы… – он не закончил фразу, чуть подался вперед: – Мне продолжать? Улавливаете ход мысли?

С ответом Брюгген не спешил.

– Если бы вы хотели так сделать, – проговорил он наконец, – то не стали б предупреждать. Допустим, сейчас вы все-таки решитесь… Я видел разных противников. Один, например, попросил вылечить ему язву – вместо тридцати сребреников, как сам сказал. В качестве аванса начал давать показание, даже назвал адреса несуществующих явок. Но пока их проверяли, все-таки оказался в больнице, стянул скальпель и вскрыл себе паховую артерию. Только, – Кнут снова выдержал короткую паузу, – вы, Павел, не похожи на самоубийцу. Во всех отношениях. Вы отреклись от отца, чтобы выжить, и вам было все равно, что подумают о вас окружающие. Вы пошли на фронт, сын врага, и вы рисковали жизнью, чтобы вам поверили и однажды послали на задание, с которого вы решили не возвращаться. У вас была масса возможностей сдаться в плен, но это восприняли бы как трусость, но не как месть за отца. И сейчас, Павел, вы тоже хотите уцелеть – чтобы наконец поквитаться. Другого шанса испортить вашему командованию такую масштабную игру у вас не было и не будет. Если я сейчас ошибаюсь, тогда мне остается расстрелять вас, потом приказать взять сотню заложников из местных жителей и потребовать их жизни в обмен на майора Крюгера. Это, товарищ диверсант, я говорю совершенно серьезно, – Брюгген обошел вокруг стола, встал вплотную к Гайдуку, и тот невольно поднялся, чтобы оказаться с ним вровень. – Решили поиграть и подохнуть героем – ваше право. Только умрете вы с мыслью о том, что жизнь ста мирных жителей на вашей совести. А вы могли этого не допустить.

Павел сжал в руке бокал с остатками коньяка, потом поставил его на стол, посмотрел в глаза Брюггену.

– Я готов.

– Вот так-то лучше, – Кнут чуть смягчил тон. – Так где могут быть остальные из вашей группы?

– Этого я не знаю. Так же, как понятия не имею, где Скиф и похищенный им немецкий офицер. Зато мы оговорили несколько мест, где нас могут ждать группы прикрытия.

– Группы прикрытия?

– Да. Это мы обсудили вчера утром перед тем, как выдвигаться в сторону Харькова. Места для встречи определял я, как единственный из группы местный житель. Для этого, собственно, меня с собой и взяли. Предполагалось, что после того, как мы отыщем Скифа, группу из города буду выводить я. Мы выберем тот маршрут и то место, которые окажутся наиболее безопасными.

– Как вы это собирались понять?

– По ситуации, господин Брюгген. Таких мест немного, всего два. Но проблема в том, что пока я не могу их указать.

– Почему?

– Это не имеет смысла. Я жив, наши об этом знают. В гестапо со мной церемониться не станут, это как к бабке не ходить, знаете такую народную поговорку?

– Знаю, конечно. Ваши товарищи в вас не уверены и думают, что вы не выдержите пыток, вы это хотите сказать?

– Я и сам в себе не был бы уверен. Как и в любом из них. Но места – все, что я знаю. Потому, мне кажется, пока я жив, группа лихорадочно ищет для отхода другие пути.

Брюгген задумчиво потер подбородок, прошелся вокруг стола, остановился, оперся руками о массивную столешницу.

– А ведь вы правы, Павел. Ваши товарищи сделают поправку на то, что нам удастся вас разговорить. И в самом деле поменяют планы. Тогда мне от вашего сотрудничества не будет пользы, верно? И мне придется вас ликвидировать. Агент, от которого нет пользы, подлежит ликвидации, разве нет?

– Потому, господин Брюгген, я должен не выдержать пыток и умереть. Или вы должны меня расстрелять, повесить, утопить в бочке с моей собственной кровью…

– Боже, ужас какой! Не бережете вы себя…

– Я не шучу. Я сейчас очень серьезен, – Гайдук допил коньяк, глаза его светились азартом. – Сейчас только утро, господин Брюгген. У местного гестапо наверняка большая агентура. Да и вы со своей стороны, да еще с вашими полномочиями вполне можете постараться, чтобы информация о том, что гестапо захвачен и расстрелян советский диверсант, разошлась по Харькову еще до обеда как можно шире. Где бы ни были мои товарищи, они обязательно держат ушки на макушке, делая все возможное для того, чтобы узнать о моей судьбе. Если до них дойдет, что меня убили в гестапо, они не станут менять своих планов, – проговорив это на одном дыхании, Павел замолчал, выжидающе глядя на Брюггена в ожидании реакции. Тот молчал, и Гайдук добавил: – Есть, конечно, место, где мы вчера вечером спрятали машину.

– «Хорьх», на котором приехали?

– Именно. Возможность, что наши там, слабая, но она есть.

– Хорошо. Где это?

И, не дожидаясь ответа, Брюгген снял трубку телефона, вызывая к себе Хойке.

Тем утром новости сыпались одна за другой.

В развалинах неподалеку от здания Госпрома, как и сообщил Гайдук, действительно нашли «хорьх», рацию в багажнике и остатки армейского пайка. На всякий случай оставлена засада, хотя на успех здесь Брюгген не надеялся.

Чуть позже Хойке сообщил об исчезновении беспалого сапожника.

Дверь квартиры Ярового была заперта на ключ, но дверь легко взломали. На место выехал сам начальник гестапо, он-то и определил опытным глазом полицейского: здесь шла борьба, и кто кого победил, можно только догадываться.

С выводами Хойке о том, что Яровой не сбежал, а был похищен, вот только кем – непонятно, Брюгген согласился. Что-то подсказывало ему: беспалого уже нет в живых. Что косвенным образом подтверждало правоту слов Гайдука – пути отхода для диверсантов и также Скифа, который должен к ним присоединиться, если этого уже не случилось, есть кому готовить.

Начать охоту сейчас, вслепую, опять устраивая бесполезные облавы, начиная бессмысленный гон, – вспугнуть дичь.

Пускай в самом деле диверсанты успокоятся. Поверят в свою удачу и в то, что всех перехитрили. Вот тогда накрыть их станет намного легче, ведь они зашевелятся, начнут действовать, и не смогут не проявить себя в старательно обложенном городе.

Кнут Брюгген принял вариант, предложенный пленным диверсантом. Объявить его убитым – впрямь самое разумное пока решение.

Оставалось отдать Хойке соответствующие распоряжения, пусть подключает свою агентуру.

10

Нужно было поспать хоть несколько часов.

Сотник, не сомкнувший глаз с позавчерашнего вечера, все-таки успел прихватить немного в машине, пока ехали по тылам до Харькова. Сон, конечно, нельзя назвать крепким и спокойным, однако в отличие от Чубарова командиру удалось недолго отдохнуть. Максим же держался на ногах уже больше тридцати часов и совсем не ощущал себя бойцом.

Поспать решили, пока Аня Сорока сходит в казармы и вернется обратно. Прачкам разрешалось брать белье на дом, даже лучше, если молодые женщины не торчат на виду у солдат целыми днями с голыми до локтей руками и подоткнутыми для удобства подолами юбок. Как раз накануне Анна выстирала очередную партию, а офицерское – даже успела отутюжить. Нужно было с утра прогуляться до казарм, все сдать, нагрузиться новым тюком и возвращаться обратно. Заодно Аня могла узнать какие-нибудь новости, так что до ее возвращения все равно ничего не произойдет. Решив так, Михаил и Соловей устроились в дальней комнате, прямо на полу, и оба уснули практически сразу, как только головы коснулись положенных вместо подушек собственных сапог.

Ольга решила дать наконец отдых организму майора Крюгера: теперь, когда рядом двое крепких опытных мужчин, она могла позволить себе не глушить немца алкоголем. Тот, получив неожиданную передышку, сначала от души напился воды, потому пообщался с Ольгой, пытаясь понять наконец, что вокруг происходит, и очень удивился, когда та объяснила, для чего именно двое суток напропалую вливала в него эту крепкую вонючую дрянь. Даже признался: как разведчик, высоко ценит находчивость фрейлейн.

О дальнейших планах Крюгер не спрашивал, держался спокойно и уверенно: по его мнению, фрейлейн разведчице все равно не удастся выбраться из города, разве только захватить танк и ринуться на прорыв. Скифу не хотелось его разубеждать. Она отдавала себе отчет: чем дольше станет говорить об этом, тем меньшей будет ее уверенность в успехе второго этапа операции. А потеря такой уверенности – уже частично игра на собственное поражение.

Потому Ольга оставила Крюгера отлеживаться, а сама вернулась к спящим, не найдя для себя ничего более полезного, чем охранять их сон.

Анна вернулась к полудню, и оба мужчины проснулись разом, не успела девушка войти в квартиру. Просто скрипнула входная дверь – и вот спавшие мгновение назад глубоким сном Сотник с Чубаровым уже сидят на полу, держа наизготовку пистолет и автомат.

В первый момент Аня даже испугалась наставленных на себя стволов, с тихим вскриком уронила тюк с бельем, но тут же облегченно выдохнула и, не сдержавшись, широко перекрестилась.

– Что? – коротко спросил Сотник.

Девушка не спешила с ответом. Присев на табурет, убрала с лица выбившуюся из-под косынки прядь волос. Теперь и Ольга заметила: Сорока вернулась с дурными вестями.

– Что там, Аня? – поинтересовалась нетерпеливо.

– Женщины наши, ну, тоже стирают которые… – Анна явно подбирала слова. – В общем, в городе стреляли ночью. Мало ли – почти каждую ночь стреляют. Только на этот раз где немцы, а где – полицаи бахвалились: русские… ну, наши, значит, диверсантов прислали.

– Так, – кивнул Сотник. – Что с теми диверсантами?

– Одного на месте убили. Другого рано утром сегодня в тюрьме расстреляли.

– Расстреляли? Так и говорят? – уточнил Михаил.

– Ну, не прямо так… Я слышала от одной бабы, которая сама вроде слышала от соседки, у которой мужик в полицаях: тому, другому… нашему, в гестапо гаплык. Вот я и поняла себе так, что убили…

– Или сам… не выдержал… – прибавила Ольга.

– Еще чего говорят? – продолжил Сотник.

– Говорят – добре, мол, что диверсанты никого из немецких солдат и господ офицеров не успели убить. Иначе опять по городу расстрелы бы пошли. Немцы это умеют и любят. Чтобы люди наших ненавидели и не помогали им.

– Понятно… Из-за них, значит, расстрелы по городу и прочие карательные операции, – подытожил Сотник. – Больше ничего?

– А тебе мало, командир? – встрял Чубаров. – Двух боевых хлопцев за фук потеряли! – он погрозил пистолетом в сторону занавешенного окна, спрятал оружие в карман. – Ладно. Помянуть бы надо…

Сотник не возражал – ждал реакции Скифа. Во взгляде капитана Ольга угадала если не враждебность, то уж точно – неприязнь, замешанную на отголосках утреннего разговора, молча прошла в кухню, вернулась с початой бутылкой и кружками.

– Фриц не допил? – кивнул на бутылку Чубаров.

– Между прочим, старший сержант, его в самом деле Фрицем зовут. Майор Фриц Крюгер.

– Очень интересно…

Максим подошел к столу, плеснул самогону в кружки. Их было две, одну пододвинул на край, Сотнику, а когда тот взял – выпил, ничего не говоря, приложил к лицу рукав немецкой гимнастерки, вдохнул несколько раз, вопросительно посмотрел на женщин.

Анна протянула руку к кружке, и Чубаров налил ей сам, немного меньше, чем себе. Ольга, понимая особую важность этого момента для разведчиков, тем не менее выдавила из себя, стараясь не смотреть на Соловья:

– Не пью. Вообще не пью, не могу. Извините…

– Как же ты держалась тут, а, сестренка? – оскалился Чубаров. – Трезвая-то?

– Именно потому и продержалась столько времени, – тон Ольги снова сделался сухим. – О живых думать надо. Я так понимаю, руки теперь у нас у всех развязаны.

– Чем они, по-твоему, были связаны? – вызывающе спросил Сотник. – Мы с Максимом и не собирались штурмовать местное гестапо, чтобы отбить Пашку. Или ты боялась, что он заговорит и все наши планы – к чертям собачьим? Так он знал не больше нашего! И немцы тебя, а заодно и нас, как не знали, в какой норе искать, так и не знают. Можешь считать, если тебе от этого спокойней: не сдюжил Паша Гайдук, сломался, заговорил, только не сказал того, что от него хотели услышать эти твои Брюгген с Хойке, мать их… Потому и убили его, вот так-то!

Ольга ничего не ответила. Повисло тяжелое душное молчание. Наконец Сотник проговорил, немного успокоившись.

– Так, значит… Какие предложения? Допустим, будь мы с Чубаровым тут на пару, без никого больше, отсиделись бы до темноты да рванули огородами. Как-нибудь, да выскочили бы. А нас тут получается, целый кагал. Немец еще… Фриц… Не затыкать же ему пасть пробкой, чтоб не вякал по дороге, не переть же на себе по очереди. И не волоком волочь.

– Он сам пойдет, – сказала Ольга. – Говорю же – военнопленный, тут он готов подчиняться.

– Это за линией фронта он – военнопленный. Или хотя бы за чертой города, – огрызнулся Сотник.

– Согласна. Пока мы тут, Крюгер может выкинуть любой фортель. Ведь на самом деле ему в плен не очень хочется. Потому пеший выход отпадает.

– Мы там микитили с Пашкой, прикидывали варианты, – Сотник потер подбородок, начавший покрываться трехдневной щетиной. – Только обстоятельства вроде как поменялись. Ну и потом мы, ясное дело, рассчитывали тихонько въехать на машине и тихонько выехать. Сейчас другой расклад.

– Но машина нужна, – согласилась Ольга. – Вы свою где бросили? Хотя… Нет, туда возвращаться не нужно. С машиной, как и рацией, надо попрощаться. Машину Крюгера мы бросили, и если Яровой предатель, то гестапо ее уже нашло.

– Допустим, колеса в прифронтовом городе надыбать не вопрос, – подключился Чубаров. – Вот только далеко мы на них уедем?

– Из города просто так даже немцам не выбраться, – подала голос доселе помалкивавшая Анна. – Надо иметь специальные аусвайсы, с такой полосой. Я слышала, их выдают даже командирам строевых частей.

– Уже теплее, – потер руки Соловей. – Как говорят: раз есть документ, значит, такой же нарисовать можно.

– Подделать? – уточнила Ольга.

– Так и я про это.

– Не получится, – покачала головой Анна. – Эту полоску на аусвайсах не карандашом химическим рисуют. Бланки специальные, типографские, вроде бы даже номерные.

– И чего, попки на посту эти самые номера с чем-то там сверяют?

Глаза Максима сузились, и это выражение на лице бывшего уголовника, как успел убедиться Михаил Сотник, появлялось всякий раз, когда тот задумывал нечто, от чего отступаться не собирался.

– Навряд ли, – ответила Ольга вместо Анны. – Немцы – народ пунктуальный, но сейчас вокруг не та обстановка, чтобы принимать во внимание какие-то там номера. В подавляющем большинстве случаев достаточно самого бланка.

– Ну вот! – лицо Чуброва растянулось в улыбке, блеснула фикса во рту. – Я никогда не поверю, что тут, в таком большом городе, не ошивалось каких-то деловых мужчин. Наш брат фартовый везде живет. Хоть в нашем тылу, хоть в немецком.

– Ты уголовников имеешь в виду? – вскинул брови Сотник.

– А то! Барыги, спекулянты – они ведь должны с кого-то кормиться. Или с них кто-то. Раз так, то из города время от времени надо выходить. И вертаться обратно, ясное дело. Как тут не стырить в нужной конторе бланчишко-другой? Или есть кто-то, кто обязательно настрополится такие вот бумажки так подделывать, что от настоящей хрена с два отличишь. Ну, Ань, ты ж в городе все знаешь?

Теперь на девушку внимательно смотрели три пары глаз.

– Ничего не поняла, если честно, – призналась она.

– Ладно, спрашиваю прямо и в лоб: где найти местных парней, чтоб из деловых, которые могут такой аусвайс, с полоской, по-быстрому смастырить? Как по-другому, не знаю. Только сдается мне, что с такой вот бумажкой на руках может получиться на арапа мимо поста проскочить. В случае чего рванем – пан или пропал, пускай ловят. Если поймают.

Лицо Ольги просветлело.

– А ведь это идея! Почему я сама не додумалась?

– Я промолчу, – Сотник ответил ей вместо Чубарова, после чего переключился на Анну: – Давай, девочка, думай. Ваня Курский дело говорит.

Девушка чуть прикусила губу.

– Кажется, знаю, кто нужен. Есть один безногий, точнее – одноногий. Так его и называют: Митя Инвалид. Ногу ему еще до войны трамваем отрезало. Я так слышала, по крайней мере. Стоит этот Митя каждый день на Благовещенском базаре, у церкви. Кто чего подаст – это уже такое дело. Я слышала краем уха – не Христа ради одноногий живет.

– Ну-ну, – подбодрил Чубаров. – Уже интересно, знакомые дела.

– Он что-то вроде связника, – объяснила Аня. – Опять же не знаю точно, так говорят. У нас в полицаях море уголовников бывших. Напрямую с барыгами, которые менами занимаются и вообще – на черном рынке крутятся, они контачить, ясное дело, не рискуют. Как и те с полицаями. А вот через Митю Инвалида – это запросто.

– Все понял, Соловей? – быстро спросил Сотник.

– Понял, командир. Дальше я уже сам разберусь. Анечка, – Чубаров подошел к девушке, легонько взял за локоть, – ты со мной на ваш этот базар прогуляешься?

– Опасно, – предупредила Ольга. – Ты немецкого не знаешь. Сам в немецкой форме. Кто-то обратится, даже случайно, хоть увольнительный пропуск спросят, и все, сгорели. В штатское тебя переодеть – того хуже. Парень видный, полицаев, думаю, в городе знают, не люди, так те же самые полицаи. Внимание ты к себе привлекаешь в любом случае.

– А как тогда? Аня с Инвалидом, что ли, станет базары разводить? Она даже не придумает, чего сказать. А придумает, так не поверят ей, зуб даю.

– Я проведу, – поспешно, словно боясь, что эту идею похоронят, заговорила Анна. – Пускай так идет, в немецком. Под руку пойдем, тихими улицами. Постараемся проскочить мимо патрулей.

– А на Благовещенском ты его в карман спрячешь? Людей там много, и патрули не переводятся, – напомнила Ольга.

– Не части… скифская баба, – жестом остановил ее Максим. – Давай так, Анюта: расскажи подробно, что там есть, вокруг того базара. А еще лучше – планчик какой-никой намалюй. Добро?

Определились минут через сорок.

Риск, что поймают, есть, признал Сотник. Но другого решения пока просто нет. И вряд ли оно в ближайшее время появится. Оставалось дальше надеяться на удачу.

А еще через час Чубаров, поплутав по городу под руку с Аней, укрылся в развалинах недалеко от Благовещенского базара и приготовился ждать. Теперь все зависело от девушки…

11

Митя Инвалид, небритый, с самокруткой в желтых редких зубах, сутулый, в замызганном пиджаке без карманов и кепке с козырьком, закрывающим пол-лица, маячил, опираясь на самодельный костыль, на своем привычном месте, недалеко от Благовещенского собора.

Пополудни базар, и без того в военное время не слишком многолюдный по будням, уже по большей части расходился. Какие-то женщины, видимо, узнав в Ане прачку из казарм, незаметно для прогуливающихся неподалеку полицаев, но так, чтобы это увидела сама девушка, плюнули в ее сторону, что-то прошептав вслед одними губами. Должна ведь была привыкнуть за это время – и все равно поежилась, не слишком уютно, когда все вокруг тебя ненавидят.

Старясь не смотреть по сторонам, чтобы снова не нарываться на полный злости взгляд, Аня пересекла базарную площадь, приблизилась к одноногому, остановилась, роясь в старом ридикюле, проговорила, не поднимая головы, так, чтобы тот услышал:

– Митя?

– А чего? – послышалось в ответ: одноногий ко всему еще и гнусавил.

– Ничего. Поговорить с тобой хотят. Дело срочное.

– Пускай сюда идут, раз хотят.

– Нельзя, Митя, – найдя купюру, Аня наклонилась, положила ее на дно щербатой алюминиевой миски, приспособленной одноногим для подаяний. – Я отойду сейчас, нельзя мне рядом с тобой долго маячить. А ты, как отойду, собирайся и хромай за мной.

И, как учил Чубаров, отошла, не дожидаясь ответа. Даже не оборачиваясь почуяла: засуетился одноногий. Интересно стало, это Максим тоже предвидел, он вообще, как она поняла, такую публику на раз просекает, вообще – умный мужик, не только войной, но и жизнью битый. Это Анна успела понять, пока сюда шли, не молчали ведь – разговаривали так просто, будто и не немецкая на нем форма и войны рядом совсем нет…

Не заметила, как отвлеклась мыслями на Максима Чубарова – еще утром ничего о нем не знала, а сейчас, за каких-то полдня, стал таким родным, словно настоящий Ваня Курский, народный любимец, вот так сошедший с экрана прямо к ней в дом. Но даже если бы Аня не потеряла бдительность на короткое время, все равно – недостаточно у нее оказалось опыта для того, чтобы зафиксировать полицая.

Точнее, как раз полицейский бросился в глаза девушке, как только она появилась на базаре. В сером пиджаке в полоску, несмотря на жару, в темных брюках, заправленных в офицерские хромовые сапоги, которые как раз полировал ему щеткой базарный паренек-чистильщик, с повязкой на рукаве и карабином на плече, он стоял и строго поглядывал по сторонам. Конечно, Анна старалась не привлекать к себе внимания, хоть и не боялась она полицаев – у нее аусвайс, она вольнонаемная, на немцев работает, полицаям на девушек с такими документами вольно разве что облизываться.

Вот только упустила из виду: полицай приклеился к ней внимательным взглядом, как только она возле Мити Инвалида задержалась дольше, чем положено, чтобы кинуть подаяние и пойти восвояси.

Конечно, не могла Анна заметить, как насторожился полицай…

После того как инвалид засуетился и похромал за девушкой в сторону развалин, полицейский как бы невзначай поправил ремень карабина на плече, кинул на радость чистильщику папиросный окурок под ноги, в базарную пыль, и двинулся за одноногим.

Не увидел полицая и более опытный Чубаров: когда Анна, а после и Митя Инвалид появились в поле его зрения, за ними уже никто не следовал…

Поравнявшись с местом, где поджидал Чубаров, девушка остановилась, дождалась, пока одноногий подхромает ближе, кивнула в сторону развалин.

– Туда, – бросила коротко и, как было приказано, пошла обратно, в сторону базара.

Глянув ей вслед, Митя потоптался в нерешительности, потом поудобнее ухватился за костыль и, зыркнув по сторонам, прошел огромную, в полтора человеческих роста, груду битого кирпича: бомба попала в здание, стоящее у шоссе. Одноногий сам видел, как пленные красноармейцы несколько дней подряд расчищали в этом месте проезд.

Увидев возле уцелевшей глухой стены человека в немецкой форме, Митя в первый момент испугался. Но услышав русскую речь:

– Не боись, землячок! – несколько успокоился.

– Чего надо… землячок? – спросил он, и тут же задал другой, чуть запоздалый вопрос: – Кто такой, откуда?

– Свои, не менжуйся, – Чубаров скривил угол рта в иронической улыбке, сделал несколько шагов, приближаясь к Мите, и только хотел начать разговор, ради которого затеялось все это, как услышал за спиной справа от себя отрывистое:

– Свои, говоришь?..

12

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из вечернего сообщения 8 июля 1943 года

Нашими войсками на Орловско-Курском и Белгородском направлениях за день боев подбито и уничтожено 304 немецких танка. В воздушных боях и зенитной артиллерией сбит 161 самолет противника.

Жители советских районов, оккупированных немцами, оказывают героическое сопротивление немецко-фашистским захватчикам. Недавно на станцию Славута (Украина) прибыл эшелон с советскими гражданами, которых немцы насильно увозили на каторгу в Германию. Находившиеся в одном вагоне женщины задушили четырех немцев-конвоиров и скрылись.

Партизанский отряд «Железняк», действующий в одном из прифронтовых районов, подорвал 2 железнодорожных эшелона противника. Разбиты паровоз, 11 вагонов с войсками и 2 платформы с зенитными орудиями. Другой отряд партизан за две недели пустил под откос бронепоезд и 3 воинских эшелона противника. Разбито 2 паровоза. 15 вагонов и 2 бронеплощадки.

13

На этот раз Брюгген решил не поднимать пленника к себе в кабинет – спустился к Гайдуку в подвал сам.

С раннего утра для Кнута слишком быстро менялся калейдоскоп событий, ни одного из которых он так толком и не запомнил. Почувствовал только, что очень устал, – а такие ощущения приходили редко, и обычно Брюгген считал накатившую ощутимую усталость своеобразным барометром собственного успеха. Как правило, когда очередная охота только начиналась, он мог действовать, как механический человек, придуманный каким-то писателем-утопистом. Но как только до успеха оставалось несколько шагов и Кнут чувствовал это, груз пережитого тут же падал на плечи. Даже врожденная хромота, о которой Брюгген как-то даже забывал, начинала проявляться до такой степени, что левая, короткая нога, ныла и побаливала, словно Кривоногий бежал наравне с нормальными спортсменами спринтерскую дистанцию, выкладываясь при этом изо всех сил.

Кнут Брюгген в глубине души был даже немного недоволен, что командировка в Харьков оказалось слишком уж простой по решению. Всего-то верно предугадал появление диверсантов, о чем вполне мог догадаться даже такой болван, как Хойке. Распорядился поставить засаду на явке беспалого, что местному гестапо тоже вполне по плечу, и потом завербовать пленника, который сам охотно шел на вербовку. Осталось дождаться, пока остальные сами придут в ловушку.

Вот только будет ли среди них Скиф и не убит ли за это время Крюгер – этого штурмбаннфюрер просчитать, к сожалению, не мог.

Как и понимал: пленный диверсант тоже этого не знает. Хотя, признался себе Кнут, на самом деле уже не имеет значения, жив майор или нет. Если жив – его карьера закончена, и очень может быть, что именно ему, Брюггену, вскоре поручат организовать Крюгеру что-то вроде автомобильной катастрофы, а еще лучше – нападения партизан, во время которого тот героически погибнет в перестрелке.

При появлении штурмбаннфюрера Гайдук рывком поднялся, но Брюгген жестом попросил его не вставать, сам присел рядом на грязные доски, снял фуражку, ослабил черный галстук, расстегнул две верхние пуговицы на кителе.

– Есть новости? – спросил Павел.

– Из тех, что были бы интересны вам, – нет.

– Вы держитесь.

– Вы тоже, Павел. Но, по-моему, пора вам сдавать свой последний бастион.

– О чем вы?

– Ваши товарищи, Павел. Ваши бывшие товарищи. «Хорьх» со всем содержимым, в том числе – с рацией, найден там, где вы указали. Понимаю, что это глупость, но район оцепили и блокировали, а снять засаду я велел, – Кнут взглянул на циферблат, – сорок минут назад. Нужно было убедиться окончательно, что ваши товарищи умнее, чем кажется, и не вернутся к машине хотя бы за рацией.

– Вы всех считаете дураками?

– Не обижайтесь, Павел, вам уже это не идет… Думаю, ваше НКВД поступило бы точно так же в аналогичной ситуации. Но за рацией никто не пришел, и вряд ли придут, хотя пост там оставлен, и это значит: после провала явки остальным удалось найти для себя убежище. Теперь… – Брюгген на несколько секунд закрыл лицо рукой, провел снизу вверх, будто стряхивая невидимую пелену. – Наши пеленгаторы работали в усиленном режиме, начиная с того момента, как мы с вами пришли к соглашению. И работают до сих пор. Однако ни один передатчик за это время даже не попытался выйти в эфир. Что из этого следует, Павел?

– Понятия не имею.

– Просто не хотите обсуждать… Ну, это не имеет значения. Никто не выходил в эфир. Значит, никто не пытался передать сведения, ради получения которых ваша группа оказалась в Харькове и ради которых тот, кого называют Скифом, пошел ва-банк. Кстати, вы точно не знаете, кто скрывается за этим позывным?

– Нет. Зачем бы я скрывал в таком случае? И потом, вы ведь наверняка знаете это без меня.

– Конечно. Думаю, вам будет интересно: это женщина, Павел. Удивлены?

– А нужно? – вопрос Гайдука прозвучал неуверенно.

– Когда все закончится и у нас будет больше времени для общения, покажу ее досье. Классический пример глубокого внедрения агентуры, операция вашей разведки достойна уважения. Если бы не крайние обстоятельства, фрейлейн Скиф, как я ее назвал для себя, еще долго могла держаться на своей легенде… Ладно, после об этом. Важно другое: даже если фрейлейн Скиф и ваши товарищи все-таки встретились, даже если майор Крюгер каким-то образом развалился до задницы под жестким давлением, сведения, которые он сообщил или мог сообщить, по-прежнему не переданы вашему командованию. Времени остается все меньше, и потому я ожидаю активных действий. Значит, Павел, пришло время сказать, как и где нужно ожидать группу. До этого момента она никак себя не проявила, на что я искренне надеялся, – Брюгген придвинулся к Гайдуку. – Мне очень хотелось, Павел, устроить тому, кого удастся взять живым, очную ставку с вами. Здесь, в этой камере. Или у меня в кабинете – так даже лучше. Мне хотелось понаблюдать за реакцией как вашей, так того или тех, для кого вы пока мертвы. Но устроим очную ставку в другом месте. Где?

Штурмбаннфюрер буквально выплюнул этот вопрос, глядя Павлу прямо в глаза, и даже полумрак камеры не скрывал блеснувшего в них азарта.

– Раньше, чем после полуночи, не выйдет, – спокойно ответил Гайдук, не отводя взгляда.

– Почему?

– Сами же сказали – сейчас они засели в каком-то убежище. Засветло выходить не рискнут, да мы так и не договаривались. Предполагалось, что возвращаться будем не одни, пленного майора как-то нужно переправить без осложнений. Темное время суток для такого перехода вполне подходит.

– Разумно. Вы предусмотрели возможность, при которой Скифа не удастся найти?

– Не знаю. С начальством общался командир группы. Нам он довел: выходим, как бы карта ни легла. Конечно, вернуться обратно, не выполнив задание, равносильно его провалу. Но и не вернуться совсем, даже не дать знать о неудаче, при сложившейся ситуации намного хуже. Так хоть наше командование сможет дать положению верную оценку и принять то решение, которое сочтет верным.

– Итак, пути отхода предусмотрены при любом развитии событий?

– Да, господин штурмбаннфюрер. И одно такое место я определил сам. Главное – добраться до него. Потом мы должны были уйти по воде – такой возможности точно не предусмотрено, ведь верно?

Некоторое время Брюгген молчал, старательно прокручивая в голове услышанное и понимая, до какой степени прав сидящий перед ним коренной харьковчанин, как свой карман знающий родной город.

– По воде? – переспросил он, не находя других слов.

– По воде, – кивнул Гайдук. – Если вы принесете мне сюда подробную карту города, я покажу, в каком месте мы планировали подобраться к реке и тихо, без шума, спуститься вниз по течению за городскую черту, мимо ваших полицейских постов и контрольных пунктов.

– Вы хотите сказать, что это возможно?

– Если бы я не попался вам или, – пауза, – вам попался не я, это было бы очень даже возможно. Прошлой ночью никто уйти не мог. Этим днем – тоже. У вас остается только эта, последняя ночь. И единственная возможность взять всех.

Приплывут, как рыбки, подумал Брюгген. Их выловят из воды, как глупых карасей. Это будет операция «Улов»: так он ее назовет, вернее – уже назвал.

– Вы не просто укажете место, – Кнут поднялся, застегивая китель. – Вы пойдете туда вместе со мой и нашими людьми. Я все же хочу наблюдать, как вы стоите на берегу, а к вам подводят выловленных, мокрых…

– Я вас понял, господин Брюгген. Вы еще успеете насладиться свой победой и моим унижением тоже. Отказаться могу?

– Нет.

– Хотите, чтобы я оставался подонком до конца?

– А вы уже жалеете, Павел? – Брюгген подошел к двери, стукнул кулаком, подзывая охрану. – Я хочу, чтобы у вас совсем не осталось дороги назад. Думаю, вы хотите того же. У вас, – снова взгляд на часы, – еще будет время признаться в этом себе.

Примерно через час Гайдука все-таки вывели из камеры, надев наручники, которые сняли, когда ввели в кабинет Брюггена.

На столе уже разложили подробную карту города, Павел все понял и, внимательно рассмотрев ее, нашел наконец нужное место. Взял со стола отточенный карандаш и обвел небольшой участок.

– Тут.

Брюгген молча взглянул на Хойке, стоявшего чуть поодаль. Тот наклонился, близоруко щурясь, потом постучал пальцем внутри очерченной территории, чуть ближе к левому нижнему краю круга, и Гайдук отметил: у начальника гестапо пальцы тонкие, даже с маникюром на ногтях, кто бы мог подумать…

– Здесь контрольный пост. Мимо не пройдут.

– Вы не могли знать, что здесь пост, – Брюгген повернулся к Гайдуку всем корпусом. – Или блефуете, и я в вас разочаруюсь…

– Мы не знали, – оборвал его Павел. – У нас не было схемы расположения постов по всему периметру Харькова, правда. Когда я предложил вариант отхода по воде, возможность того, что придется пройти мимо постов еще на территории города, допускалась.

– И что?

– Решение задачи отложили, – Гайдук оставался спокойным. – Потом сами знаете же, как наши планы поменялись. Но, думаю, именно сейчас группа…

– То, что от нее осталось, – уточнил Хойке.

– …группа, – его замечание Павел пропустил мимо ушей, – ищет способ, как пройти контрольный пункт. Что это за способ – я, как вы понимаете, подсказать вам не могу. Разве повторюсь: договорились действовать по обстановке, так что наши вполне могут импровизировать.

14

За спиной Чубарова сухо щелкнул затвор.

– А ну, поглядим, кому ты тут свой!

Карабин, машинально определил Максим, мысленно уже понося себя последними словами за потерянную бдительность и даже не находя в этом ничего удивительного: отдыхать им сегодня все-таки пришлось очень мало.

Еще не видя неожиданно появившегося противника, Чубаров уже прикинул: инвалид не в счет, тот, за спиной, явно один, и даже если Митя поднимет крик, он успеет выстрелить. Полшага назад, бросок влево, чтобы выйти из сектора обстрела, пока противник поймет, что к чему, можно успеть выхватить пистолет, перекатиться уже по земле, выстрелить на звук снизу, не сразу уложить, так хотя бы зацепить пулей, добить всегда можно.

О последствиях думать не хотелось, так же, как и не хотелось оставлять командира одного, да еще влетев вот так, по собственной неосторожности.

– Руки! – приказали сзади. – Ствол на землю! Повернись!

– Ты решай, баклан, руки в гору или ствол на землю, – процедил Чубаров сквозь зубы.

– Хорэ базланить, хмырь болотный! – послышалось в ответ. И сразу, одновременно с пониманием, что подловил его не кто иной, как закоренелый блатарь, донеслось удивленное: – Э, стой! А ну, повернись!

– Ты не разглядел? Женихаться хочешь, потрох дешевый?

– О-па! – тон блатаря внезапно изменился. – Какие люди без охраны! Соловей, ты, что ли?

Теперь и Максим понял: этот голос он уже где-то слышал. Давно, в прошлой жизни. Но когда жил ею, то слыхал его достаточно часто. Он повернулся, уже не опасаясь выстрела, понимая – ему удастся выиграть время для новой игры.

– Копыто? – удивление изображать не пришлось – оно и впрямь оказалось искренним.

– Кому Копыто, а кому – господин полицейский! – стоявший за спиной полицай, который сделал небольшой крюк, обошел развалины и подобрался к месту, где Чубаров поджидал Митю, с тыла, отвел ствол карабина в сторону.

Теперь Максим смог разглядеть его как следует и убедиться – бандит Венька Копытов, больше известный под кличкой Копыто, за те восемь лет, что они не виделись, совсем не изменился. Те же хитро бегающие прищуренные глазки, тот же нос в форме неправильной картофелины, те же густые, сросшиеся на переносице брови.

Нельзя сказать, что они дружили. Но и врагами тоже не были: познакомились как-то на «малине» под Ростовом, после пересекались время от времени по жизни, а потом полгода чалились в одном бараке – Копыто пришел с одним из новых этапов, а Соловью оставалось сидеть несколько месяцев.

– Здорово, что ли, – Максим первым шагнул навстречу старому знакомому, протягивая на ходу растопыренную пятерню.

– Целоваться не будем, – предупредил Копыто.

Жать протянутую руку он не спешил, так же, как и надевать на плечо карабин. Хотя стол уже не смотрел на Чубарова, оружие полицай все равно держал наизготовку. Вместо этого он посмотрел на Митю Инвалида, который с интересом наблюдал за происходящим, цыкнул сквозь зубы:

– Давай, вали отсюда. На атасе побудь, я тут, вишь, дружка старинного надыбал. Побазарим пока…

– Раз такое дело, Копыто – хромал бы он вообще отсюдова, – Чубаров не опускал руку. – Как я себе просекаю, этому убогому ты – пахан. Ну а мне как раз пахана и надо было.

Помолчав и немного подумав, полицай жестом велел Мите Инвалиду убираться. Тот, подчиняясь, пошел прочь, даже не пытаясь оглянуться.

– Слышь, Копыто, пускай бы он вообще тут не ошивался. Ему про наши дела знать без надобности. Время такое, пойдет звонить…

– Не пойдет, – прервал его полицай. – Ты мне хоть и корешок был до войны, да только я ведь разное про тебя слышал, Соловейка. Ходили слухи, вроде как перековался ты, краснопузым заделался… Теперь вот форма на тебе немецкая… Ты как тут вообще нарисовался, а, Соловей?

– Здоровкаться будем или как?

– Ствол бросай.

– Ладно.

Легко выдернув из кармана брюк «вальтер», Максим кинул пистолет себе под ноги, переступил через него, снова протягивая руку:

– Теперь – здорово, или как?

Не спеша, заметно выдерживая марку и демонстрируя, кто тут хозяин положения, Копыто закинул ремень карабина через плечо, принял руку, коротко и крепко пожал.

– Ну, так может, теперь расскажешь, чего ты тут тихаришься? Да еще в этом вот немецком барахле?

– А ты как стал господином полицейским, а, Копыто? Это ж сучье дело, законы ведь знаешь…

– Мы с тобой, Соловей, сейчас не на сходняке и не на правилке, чтобы ты вот так мне предъявлял, – Копыто многозначительно скинул карабин с плеча, но не взял наперевес, лишь опер приклад о битый кирпич. – И потом, сейчас я банкую, так что тебе первому и отвечать.

– Нам же нечего делить, Копыто, скажи?

– Нечего, тут правда твоя. Фраер ты честный был, сколько я тебя знаю и сколько слыхал. Правда, опять же другие чутки про тебя гуляли…

– Доказать здесь, – Соловей обвел рукой развалины, – никто ничего не может. Хочешь верить – верь. Не хочешь – давай, бери на мушку и веди, куда собирался. Только выгода тебе с этого, Копыто, будет малая. Может, немецкий крест, может – деньгами дадут. Может – шнапсом. К марухам сходишь, Копыто, есть тут, в Харькове, марухи-то?

– Времени у меня мало, Соловей. Сам понимаешь, время сейчас такое и работа у меня такая: не могу я даже старого корешка вот так, запросто, на все четыре отпустить, если немцы постоянно краснопузых диверсантов шукают. Кто знает, вот форма на тебе ихняя, опять же слухи про тебя – перековался, то, се…

«А вот здесь ты прав, – подумал Чубаров, – времени действительно мало. Даже меньше, чем ты, Копыто, думаешь».

– Значит, так, – заговорил он. – Как откинулся, осел в своем родном Курске. Не в самом, понятно – там отсвечивать приходилось. Приспособился шофером в совхозе, при тамошнем МТС. Там, чтоб ты знал, тоже жить можно и дела такие крутить… Ладно, то отдельная история, когда-нибудь расскажу. В сорок первом кидают меня на фронт, баранку крутил на полуторке. Ближе к осени налетели немцы, фронт прорвали, попал я в плен. Что мне, больше всех надо? Выкликали, кто хочет послужить великой Германии – вышел из строя. Удавить хотели – не дался. В общем, отправили меня вместе с другими такими же, глубоко в тыл: Ковель, Ровно, Винница. То лагеря охраняли, то еще какие ихние объекты… Ну, тоже история другая. Закорешился с такими, как сам, начали дела потихоньку налаживать. Кинут нас на облаву, жидов, к примеру, искать. А у тех золота во рту! Да и прятать они всякого «рыжего» барахла горазды, что угодно суют, лишь бы откупиться. И не только жидята: золота и серебра у хохлов да русских тоже попрятано – будь здоров! Не надо замки ломать да в форточки лазить – сами все тащат.

– Мародеры, – вставил Копыто.

– Как хочешь, так и называй. А мне больше другая присказка по душе: кому война, кому – мать родна. О как! Ну, зарвались мы один раз. Кто заложил – не знаю, да и не важно это теперь. Грозил нам концлагерь – это ведь мы, получается, у немцев добычу отбирали. Другое важно: я один успел вовремя ноги сделать. Из Житомира сюда пробираюсь.

– Сюда? В Харьков?

– Дальше. Тут до Курска недалече, а там я – как жаба в болоте, бульк – и нету меня. Форма – так, маскировка. Другой не было.

– И как же ты тихаришься?

– Не поверишь, Копыто: считай месяц по ночам иду. Как говорят, огородами. Везде люди живут, кого припугну, кто пожалеет, вот так сюда и добрался.

– Фартовый ты, Соловей, – теперь во взгляде, да и во всем тоне Вени Копытова читалось уважение. – И всегда фартовым был, я ведь помню… Так что дальше?

– Дальше? А вот нанюхал я, что есть тут, в Харькове, на Благовещенском базаре такой себе одноногий, через которого можно с деловыми связаться. Получается, не обманули – ты меня нашел раньше, чем я тебя.

– Верно тебе сказали, Соловей. Чего надо-то?

– Не спеши, Копыто. Я тебе про себя рассказал. Теперь понять хочу, могу тебе верить или нет, ты ж вон, – кивок на повязку, – господин полицейский?

– У меня все проще, – махнул рукой Копыто. – По моему приговору я лет десять хозяину должен. Не захотел ждать, пошел как-то по весне сдуру в побег. Поймали, добавили, как водится. Тут – война. А прошлым летом приехал гражданин начальник, построил зону на плацу, давай сулить золотые горы: кто пойдет воевать, тому через три месяца срок скостят. Если, конечно, живой останешься. Штрафная рота называется, слыхал?

Как не слыхать, подумал Чубаров, вслух же сказал:

– Не. Откуда?

– Только нашли дурня, слышь, Соловей? Я тогда, как ты, два шага вперед из строя. Сразу накормили, форму выдали, с оружием, правда, не очень, наш брат для краснопузых – пушечное мясо. Только я все равно воевать ни с кем не собирался, при первом же случае сдернул. Тебя, говоришь, душить хотели – известное дело, по мне гражданин политрук не меньше диска патронов выпулял. Сдался я в плен, вот с прошлой осени за немцев и держусь. Годится?

– Годится. Хорошо, Копыто, что я тебя тут встретил. Сам же сказал – фартовый я, вот тебе и пример. Поможешь?

– Говори.

– Из города бы мне выбраться, а, корешок? Я тут узнавал краем уха – особое положение, специальные аусвайсы с какой-то хитрой полосой… Цивильный клифт имеется, повязочку, как у себя, добудь, я с этим всем за такого же господина полицейского сойду, под это дело проскочу заставу, или нет?

Копыто поскреб подбородок.

– Дело налажено, – проговорил он наконец. – Тебе точно везет: сунулся наугад, а попал, куда надо. Допустим, достану я тебе такой аусвайс. Это даже не аусвайс, а что-то навроде пропуска. Бумажка надежная будет, гарантия полная, падлой буду, – Копыто чиркнул себя ногтем большого пальца по нижним зубам. – Только я что с этого поимею?

– Не обижу, Копыто! – теперь Чубаров заговорил горячо, как человек, цепляющийся за свой последний шанс мертвой хваткой, что, собственно, так и было. – Не обижу, бля буду! Говорю же – рыжья, серебра, цацок всяких не так много, как хапанули, но на всех хватит! Долю свою получишь, как мама не горюй!

– Чем докажешь?

– Что?

– Цацки покажи.

Чубаров предвидел такой поворот и подготовился.

Сунул руку в карман гимнастерки – Копыто невольно напрягся, ожидая подвоха, – вынул оттуда кольцо. Не кольцо даже – перстенек женский, настоящая старинная вещь, Ольга носила вроде памяти о своем погибшем немецком возлюбленном, как подарок. Уйдя на нелегальное положение, сняла кольцо, но не выкинула, с женской бережливостью спрятала подальше. И сейчас оно пригодилось.

Много видел драгоценностей бандит Веня Копыто за свою бандитскую жизнь. Ювелиров грабил, артистов, прочих людей зажиточных, знал цену золоту.

– Не самоварное? – спросил на всякий случай, но просто так, для порядка – сам видел, что кольцо старинное и дорогое.

Не хотелось полицаю выпускать кольцо из рук. Он и не выпустил: запросто сунул в карман своих темных штанов.

– Сколько у тебя еще такого добра?

– Хватит.

– С половины, Соловей. По-другому никак.

– Когда документ сделаешь? Сгорю я здесь, Веня…

– Когда надо?

– Сегодня к вечеру. Успеешь?

– Как мама не горюй, Соловей! После комендантского часа сюда подгребай.

– Как стемнеет. Часиков в десять, справишься?

– Лучше после двенадцати. Тогда я верняк дежурство сдам.

– Заметано.

– Лады. Ты товар не забудь, слышь, Соловей? А за мной не заржавеет.

– Только слышь, Копыто… Один приходи…

– Это обязательно. Ведь делиться придется. И учти, Соловей: ты хоть и в авторитете ходил, только не теперь, когда война.

– Ты зачем сейчас это сказал?

– Затем, Соловей: тут нет авторитетов, здесь другие законы. Попробуешь фармазонить – я тебя на перо сжать не стану. Я тебя в гестапо сдам и хоть как свое поимею. Веришь?

Обратно Чубаров выбирался сам.

Анна поджидала в условленном еще раньше месте, сразу заметила испачканное кирпичной пылью плечо гимнастерки, зачем-то оглянулась воровато в разные стороны, быстро и старательно почистила ладонью, довольно сказала:

– Теперь хорошо, – и, встретившиь вопросительным взглядом с Максимом, чуть смутилась и пояснила: – Мало ли… Идет по улице немецкий солдат в грязной форме. Где валялся? Аккуратная нация, сразу в глаза такое бросается.

– А ты молодец, соображаешь, – оценил Чубаров.

– Так жизнь научила. У нас люди без документов в подвалах прятались. Не просидишь так долго, приходилось когда-никогда выбираться. Кто не почистил одежду – тех сразу замечали. И знаешь, тут не столько немцы старались, сколько наши… полицаи.

– Не наши это, – строго заметил Чубаров. – Ладно, пошли назад.

Эта часть города как раз оказалась малолюдной. Чтобы снова передвигаться дворами и окольными путями, нужно было пересечь открытый участок улицы – свернуть и укрыться от посторонних взглядов здесь некуда. Аня пристроилась к Чубарову по левую руку, уверенно взяла его за локоть, даже прижалась плечом – солдат в увольнительном отпуске и его подружка из местных неразборчивых девиц, так эта пара и должна выглядеть.

Шли по тротуару молча. Разговаривать нельзя, Чубаров должен отвечать и, если от человека в немецкой форме будет исходить курский говорок, ни к чему хорошему это не приведет. Но не встретили никого, ни партульных, ни гражданских, только однажды наткнувшись на неприветливый взгляд случайной прохожей, пожилой женщины в линялом платье, которая сразу же отвела глаза и поспешно прошла в сторону базара.

А когда улица снова опустела, громыхнул одинокий выстрел.

Стреляли в них – сомнений не было.

15

Когда Чубаров с Анной ушли, Ольга уже через полчаса поняла: она не может находиться под одной крышей с Михаилом Сотником. Пусть даже в доме – две комнаты, кухонька и небольшие сени.

Пока здесь были все четверо, обстановка хоть как-то разряжалась. Она могла обратиться к Сороке, даже спросить о чем-то самого командира разведчиков, и Сотник ответил бы ей, поддерживая разговор: пусть даже для создания видимости единства команды и согласованности действий.

Оставшись с Михаилом под одной крышей, Ольга очень скоро поймала себя на мысли: прикидываться в общении с врагами, выполняя очередное задание, ей намного легче, чем оставаться собой в закрытом помещении под одной крышей со своим. Она почувствовала тяжесть в атмосфере, видела, как Сотник демонстративно игнорирует ее, расположившись за столом и углубившись в процесс чистки оружия. Немного походила по дому и наконец нашла себе единственно возможное применение – снова спустилась в подвал, к пленному.

Майор Крюгер еще не окончательно пришел в себя. Но после разговора, состоявшегося сегодня, смог наконец, лежа в темноте и тишине, как следует оценить собственное положение. И постарался, собрав мысли в кучу, определить линию поведения. Ведь он не мог позволить себе слепо подчиниться приказам женщины, так дерзко взявшей его в плен, и не собирался отдавать себя в руки двум суровым и отчаянным с виду переодетым русским солдатам.

…Агентурный отдел Генштаба он возглавил совсем недавно, всего пять месяцев назад. И не потому, что больше других подходил для такой должности. Наоборот, служа в разведке без малого восемь лет, Фриц Крюгер как здравомыслящий человек с высшим философским образованием вполне отдавал себе отчет: он – не великий стратег, совсем средненький тактик, а вся его ценность – в умении системно подходить к выполнению рутинной бюрократической работы, которой хватало в разведывательных службах всего мира. И только на ней, а не на умеющих стрелять по мишеням с завязанными глазами и воровать копии секретных документов агентах держался каркас здания разведки. Бюрократия, вовремя составленные отчеты, информационные и аналитические справки, своевременная их подача, аккуратно и в срок представленный рапорт – без этого не сможет полноценно действовать ни один разведчик-исполнитель.

Такие люди, как Крюгер, своей скучной работой создавали и укрепляли фундамент, на котором прочно стояла агентура. И далеко не каждый исполнительный и аккуратный в подготовке подобных материалов бюрократ способен руководить, это он тоже прекрасно понимал. А значит – реально оценивал себя, свою ценность и свои возможности.

Но его в его профессиональную карьеру стремительно вмешался Сталинград. Уже в феврале нынешнего, сорок третьего года, окончательно осознав ощутимость поражения своей армии, фюрер решил не просто нанести ответный удар и как можно скорее восстановить преимущество, которые немцы получили летом сорок второго, снова существенно потеснив Красную армию и выйдя к Волге. Гитлер распорядился всюду, где возможно, сменить руководство. Чего бы это ни касалось: будь то руководство гестапо где-нибудь в генерал-губернаторстве или начальники штабов. Перемещения и тотальная перетасовка кадров происходила быстро и сразу. Так капитана Фрица Крюгера, в середине февраля неожиданно повышенного в чине, уже через неделю повысили в должности. Для рекомендации его на пост начальника агентурного отдела оказалось вполне достаточно двух характеристик: служебной и партийной. Член партии с 1934 года, проявил себя исполнительным работником, инициативный, но главное – новый человек, занимавший, согласно находящейся в его досье информации, свое место. Значит, на новом месте тоже достаточно быстро освоится, даже проявит себя.

На самом же деле майор Крюгер сразу, с первых же дней понял свою главную задачу – не испортить то, что уже налажено и организовано до него. Система действовала пока безукоризненно, и Крюгер, приняв дела, ни в коем случае не должен оказаться той самой новой метлой, которая начинает мести по-новому, отрицая или хотя бы критикуя достижения предшественников. Разумеется, Крюгер не делился подобными соображениями ни с кем из тех, с кем ему предстояло работать в дальнейшем. Хорошо разбираясь в специфике служебных отношений, майор понимал: если в работе аппарата агентурного отдела Генштаба ничего не изменится в худшую сторону, это уже будет считаться его личным достижением.

Как человек, долгое время изучавший труды близких ему по духу гениев философской мысли, Фриц Крюгер с чисто философским спокойствием отнесся к тому, что на самом деле на этом посту одного офицера просто заменили другим, выполняя требования времени и фюрера. И сама личность начальника отдела для руководства мало что значила.

Но именно такой подход к жизненным и карьерным изменениям в конечном итоге побудил Крюгера задуматься о перспективах, которые открывает ему день грядущий. Если сегодня ситуация требовала заменить его кем-то, то нет гарантии, что в не таком уж и отдаленном будущем и его снимут с доски. Вероятнее всего, следующее перемещение тоже будет сопряжено с повышением в чине. Вот только Фрица Крюгера не устраивала возможность вместе с этим оказаться еще ближе к фронту. А ведь именно так произошло с его предшественником: тот сейчас имел сомнительное удовольствие слышать, как рвутся снаряды и свистят пули.

Имея непосредственное отношение к аналитике, Крюгер понимал: если в ближайшее время, буквально в течение одной-двух недель, армия вермахта не восстановит утраченные позиции и ситуация на фронте не приблизится хотя бы к той, которая сложилась год назад, до Сталинграда, перспектива оказаться под пулями для него лично возрастает. Фюрер будет взбешен, снова грядут перестановки, и, несмотря на ежедневные вещания доктора Геббельса и победоносное, жизнеутверждающее содержание немецкой военной хроники, такое развитие событий вполне вероятно уже в обозримом будущем. Может быть, даже к осени.

Дело в том, – и майор Крюгер как аналитик это прекрасно понимал хотя бы из донесений агентуры, которые умел читать между строк, – Красная армия уже не та, что дважды – летом сорок первого и летом сорок второго – позорно отступала. В своих решениях Сталин стал чаще руководствоваться мнениями совсем других генералов, не тех, чья самоуверенность, трусость и даже откровенная некомпетентность позволяла немецкой армии относительно легко достигать стратегического перевеса, имея значительно меньшее численное преимущество. То есть Сталин готов и дальше не считаться с потерями, но только если в результате Красная армия выигрывает.

Учитывая весь комплекс фактов, майор Крюгер однажды сделал вывод: он лично при любом развитии событий окажется в проигрыше.

Если контрнаступление удастся, он, конечно, сохранит за собой должность, репутацию и сможет какое-то время оставаться на своем месте при Генштабе, пока не представится возможность уйти с повышением, но уже – в тыл, поближе к Берлину. Однако, несмотря на общее бравое настроение, нельзя не заметить: немецкая армия на участке от Курска до Орла и Белгорода продвигается не так стремительно, как планировалось, и увязла в на удивление плотной обороне красных. Значит, контрудар уже захлебывается. Следовательно, рассудил майор, неоправдавшиеся расчеты рано или поздно свалят, в том числе, на скверную работу агентурной сети. За которую отвечает он, Фриц Крюгер.

Результат не замедлит себя ждать: фронт. Облаченный в яркую упаковку перевод под пули.

Таким образом, оказавшись здесь, в подвале, и понимая, что ему предстоит переброска через линию фронта, причем – скорейшая, с учетом пока еще сложной для Красной армии обстановки, Крюгер сделал вывод: все, что ни делается, все к лучшему. Самое удачное, что может с ним произойти, – это поимка фрейлейн Ольги и других диверсантов до того, как они выберутся из Харькова. В таком случае есть возможность предстать жертвой и героем одновременно, воспользовавшись своим положением и хоть как-то подстраховаться от прогнозируемого списания поближе к передовой. Но если все-таки диверсантам удастся выскочить, Крюгер может смело утверждать – для него лично война завершена.

Но пленник не собирался демонстрировать своим сторожам готовность к личной капитуляции, сдаче позиций и сотрудничеству. Все-таки шанс, что этот бульдог Хойке блокировал город и вот-вот возьмет диверсантов, достаточно велик. Так же, как велика возможность, что кого-то из них удастся захватить живьем. Для Хойке, и не только для него, огромной удачей станет поимка фрейлейн Ольги. А уж она-то, как опытный тактик – Крюгер на примере собственной незавидной участи убедился в этом, – непременно воспользуется этим и скомпрометирует майора перед руководством: мол, проявлял пораженческие настояния, согласился сотрудничать, давать показания, боролся за собственную жизнь…

Это называется «утопить вместе с собой хоть одного врага».

Русские умеют это делать. Немцы не способны, у них слишком развит индивидуализм, они не кидаются на амбразуры, не подрывают себя гранатами в кольце врагов, не направляют на идущие колонны горящие танки и самолеты. Может быть – и снова крамольная мысль! – именно потому армия фюрера смогла так быстро захватить Европу и так крепко увязла здесь, на Востоке, в Остланде…

Когда сверху послышалось шевеление, а потом – звук отодвигаемого погребного люка, пленник поднялся и сел, машинально застегивая китель. Крюгер не сомневался, что к нему снова спускается фрейлейн Ольга. А перед женщиной, к которой к тому же он начал испытывать что-то похожее на профессиональное уважение, офицер не хотел сидеть в неприглядном виде, даже если это – темный сырой подвал.

Крюгер не ошибся – появилась Ольга со свечой в руке. В другой руке она держала миску с картошкой, отваренной в кожуре. Поставила ее перед узником, приспособила свечу в углу, люк не задвинула.

– Я принесла вам поесть, господин майор.

– Вы что-то часто меня кормите, фрейлейн Ольга, – заметил пленник.

– Но вы ведь хотите есть, – в ее голосе – никакой заботы, просто сухая констатация факта. – Я очень хорошо знаю, что нужно мужчинам после длительных возлияний. Конечно, – тут же добавила она, – неплохо бы мясного бульону. Густого, наваристого, крепко перченного. Обязательно чего-нибудь мясного, но не жирного. Только, увы, такой роскоши я вам предложить не могу.

– Вы очень хорошо в этом разбираетесь… Кто у вас в семье увлекался спиртным? Муж?

– Я не замужем, господин майор.

– Здесь.

– И там. У меня нет семьи, нигде, это все, что вам следует знать. А пил у меня сосед по коммунальной квартире. Я и научилась у соседки. Специально уроков не брала, просто иногда она просила помочь ей, так, ничего сложного. Называла мое или чье-то другое участие подсобными работами. Она ведь любила мужа. Когда он приходил в чувство, несколько недель мог работать, как вол, руководил бригадой грузчиков на вокзале. В Гражданскую он командовал конниками… Ну а в мирное время с лошади пришлось слезть.

– Вы где жили… живете… как это правильно спросить… – запутался в собственном вопросе и оттого – немного смутился Крюгер.

– Слушайте, господин майор, мы с вами, кажется, не о том начали разговор, – спокойно ответила Ольга.

– Почему же? Я с вами не согласен! Фрейлейн Ольга, еще три дня назад я знал вас, как совершенно другого человека. И сейчас со мной разговариваете вы настоящая, не играете, не выдаете себя за другого. Согласитесь, теперь у нас одинаковое положение.

– То есть? Я что, ваша пленница в той же мере, что и вы – мой пленник?

– Вы снова не так меня поняли, фрейлейн Ольга. Я, Фриц Крюгер, никого перед вами не изображал, чужой биографией не прикрывался, чужую жизнь при общении с вами не проживал. Даже если наше с вами общение и не выходило за рамки скучных, служебных. Теперь мы на равных: вам так же нет необходимости играть роль сейчас, как мне – вообще в принципе. Потому мне очень, я сказал бы – безумно интересно слушать вас.

– Очень хорошо, господин Крюгер. Тогда давайте поговорим о том, что может касаться вас более непосредственно, чем моя личная жизнь. Да, еще раз прошу прощения за то, что вынуждена была поступить с вами так, как поступила… Я не о похищении, я о том способе обезопасить себя…

– Война… И я еще раз признаю остроумие вашего способа. Признаться, за всю свою жизнь я вряд ли пил так много и часто, как за эти несколько суток.

– Так вот, сейчас я освобожу вам руки. Вы поедите. Только не надо пытаться изображать героя: я хоть и не смогу в случае чего полноценно противостоять вам, но наверху – двое вооруженных мужчин, вы их видели, – она не считала нужным ставить пленника в известность о том, что в данный момент в доме лишь Сотник. – И в дальнейшем любая ваша попытка воспользоваться случаем, который вам покажется удобным, и бежать окончится для вас плохо.

– Разве вы не собираетесь переправить меня через фронт? Разве не это – ваше задание?

– Я хочу быть с вами предельно откровенной, господин Крюгер, – говоря, Ольга расстегнула и сняла с запястий пленника наручники. – Ешьте, слушайте. Ни той, ни другой возможности у нас у всех больше может не быть.

Майор без особого аппетита, исключительно для восстановления сил, принялся жевать пресную картошку, предварительно счищая с нее кожуру тонкими пальцами.

– Мы собираемся покинуть город максимум до рассвета завтрашнего дня, – продолжала Ольга. – Как у нас это получится, какой мы выберем способ – покажет время. Сейчас это обсуждается, решение будет обязательно принято. Вы – ценный пленник, и если сохранится хотя бы маленький шанс сохранить вам жизнь, даже если ради этого кому-то придется пожертвовать своей, шанс этот будет использован.

– Я не сомневаюсь. У вас в стране, кажется, так принято.

Ольга проигнорировала его замечание.

– Но если шансов не останется ни для кого, мы не станем прикрываться вами, господин Крюгер. Хотя бы потому, что вы не будете в возникшей ситуации представлять для немецкого командования вообще какую-либо ценность. Вас не будут спасать, с вашей жизнью не посчитаются, вас уничтожат вместе с нами. Скажу больше: вами могут пожертвовать, если появится реальная возможность захватить кого-нибудь из нас живьем.

Крюгер перестал жевать.

– К чему вы все это говорите, фрейлейн Ольга?

– К тому, чтобы вы оставили иллюзии на спасение. Не искали такой глупой возможности. Вы должны подчиниться и выполнять наши приказы: мои или моих товарищей. Мы намерены спасти свои жизни. Значит, находясь рядом с нами, вы тем самым получаете шанс сохранить свою.

– Если меня не расстреляют на вашей стороне.

– Вас не расстреляют, Крюгер, – теперь Ольга решила отбросить набившее оскомину «господин». – Вы сами отметили – мы ведь какое-то время работали вместе. И я собрала о вас достаточно сведений, как профессионал, на что вы, кстати, также обратили внимание.

– Продолжайте. Мне опять стало интересно…

– Спасибо за доверие. Так вот, вы поддерживаете своего фюрера, вы верно служите рейху с самого начала его провозглашения, вы офицер, носите форму и, как положено, ненавидите не только нас, но и всех врагов великой Германии. Однако вы, Фриц Крюгер, никого не убивали. Вы не принимали участие ни в одной карательной или репрессивной акции. Вы даже, – тут она не сдержала улыбки, – ни разу ни с кем не подрались, хотя вам, слава богу, за сорок. У вас добрая супруга и милые дети. Я не вербую вас, тем более – не предлагаю вступить в коммунистическую партию. Идет война, как вы тут заметили, и вы – противник. Пленный противник. Только пока – не враг в том понимании, согласно которому вас, врага, нужно немедленно уничтожить.

– Значит, фрейлейн Ольга, вы пришли сейчас гарантировать мне жизнь?

– Я ничего не гарантирую прежде, чем мы окажемся за линией фронта. Пока же мы там не оказались, я просто прошу вас – не делайте глупостей, выполняйте приказы, подчиняйтесь, и пусть ваше самолюбие от этого не слишком страдает. Вот – единственная форма сотрудничества, о которой я вас пока прошу.

– Если я соглашусь, вы сможете убедить себя не надевать на меня наручники снова?

– Нет. Это не только выше моих сил. Мои товарищи не допустят, чтобы пленному немецкому офицеру освободили руки.

– Другого ответа я не ожидал. Я же пленник, такова моя участь.

– Но свечу я вам оставлю.

– Спасибо. Я привык к темноте. На самом деле, не каждый раз выпадает такая редкая возможность: лежать и думать, ни на что не отвлекаясь.

– Ладно, пускай. Как с остальным? Чего от вас ожидать?

– Мне кажется, фрейлейн Ольга, вам сначала все-таки нужно приступить к завершению вашей операции. О себе могу только сказать: я не самоубийца. Но и не овца, которую можно гнать туда, куда угодно пастуху.

Пленник отодвинул пустую миску, протянул руки для наручников.

«Он тоже играет», – решила Ольга, задвигая крышку подвала и вновь погружая Крюгера во мрак.

Еще один выбрал принцип, когда каждый – за себя. Мы должны его беречь, иначе он попробует бежать, так нужно понимать майора. Или же Ольга неверно его оценила, и Крюгер просто торгуется, пытаясь даже в таком положении хоть как-то вывернуться и при этом сохранить лицо. Ладно, в одном пленник прав: пока они не начали выбираться, обсуждать нечего и говорить тоже не о чем. И он, как все, готовит себя к тому, что придется действовать по ситуации.

Сотник уже почистил оружие и снова спал, пользуясь случаем. Хоть тут повезло, решила Ольга, не нужно снова демонстративно молчать, косясь друг на друга. Но Анна с Чубаровым, однако же, должны уже вернуться.

Ну, вот где их носит, черт возьми…

16

Стреляли, судя по всему, с противоположной стороны улицы.

Целились, может быть, старательно. Только или стрелку не повезло, или он не достаточно опытный, или – просто спешил поскорее свести только одному ему известные счеты. Пуля попала в стену, чуть правее того места, где только что проходили Чубаров с Анной. Микроскопические осколки кирпича, отбитые свинцом, задели щеку и ухо Максима.

Девушка вскрикнула и, не отпуская локтя своего спутника, для чего-то пригнулась, словно так можно было уберечься от следующей пули, а после начала оседать на тротуар. Первой мыслью Чубарова было – ранена, хотя откуда, второй раз ведь не стреляли? Но тут же он понял: Анна собирается лечь на тротуар – так всегда происходит, когда начинается пальба. Не давая ей этого сделать, Максим рывком заставил девушку разогнуть колени, выпрямиться, снова рванул, теперь уже, прикрывая ее собой. А правая рука уже рвала из кармана «вальтер».

Однако Аня, очень быстро опомнившись, повела себя иначе – теперь она, цепко схватив своего спутника за правую, вооруженную руку, повлекла Чубарова к ближайшему парадному, дверь которого висела на одной петле. Максим подчинился, они вбежали в подъезд, и теперь он сам, подхватил девушку свободной рукой, поволок ее вниз, под лестницу, туда, где сильнее сгущалась темнота. Упершись в стену, Чубаров прижал к ней Анну, так сильно, что она снова не сдержала вскрик, но моментально взяла себя в руки, крепко обхватила Максима за плечи, прижалась к нему всем телом.

Чубаров почувствовал, как она дрожит, как сильно колотится ее сердце, а еще – ощутил другую, давно забытую дрожь, которую вызывает у здорового мужчины прикосновение молодого крепкого женского тела. Первой мыслью было отстранить от себя Анну: ведь так недолго и позабыть о том, где находишься, почему здесь и вообще – обо всем на свете. Впервые за несколько минувших суток Максим подумал не только о войне, и в нем проснулся, пусть даже на краткий миг, не только инстинкт самосохранения. Но он не отстранил от себя Аню, наоборот – еще крепче прижал к себе. Теперь ее тяжелое, частое и горячее дыхание обдавало его лицо.

Так они стояли в полумраке, замерев и вслушиваясь в звуки, доносящиеся с улицы. Чубаров не знал, о чем думала сейчас Анна. Но теперь, когда сам он чувствовал, что они с девушкой в пусть относительной, однако все же – безопасности, мысли снова упорядочились. И Максим смог достаточно быстро оценить их положение.

На первый взгляд, оно казалось незавидным. Да и на второй – тоже. Стрелять пускай вечером, но все-таки – в светлое время суток на безлюдной улице могли только в немца. То есть в человека, на котором немецкая форма. Видимо, его выслеживали, может быть, даже от тех развалин, где всего каких-то двадцать минут назад он встретился со старым знакомцем из прежней уголовной жизни. А если – Копыто? Чубаров тут же прогнал эту мысль. Конечно, сволочь тот порядочная, вот только жаден тоже порядочно. Сделка, заключенная старыми приятелями, обещала выгоду, прежде всего, самому Копытову. Еще можно допустить, что за Соловьем послали «хвост» в надежде узнать, где тот затаился и, коли повезет, отобрать драгоценности, не выполняя своей части уговора и совершенно ничем не рискуя. Но при таком раскладе стрелять в Чубарова тем более не выгодно. Если уж стрелять, то после того, как выследят и выпотрошат…

Максим ослабил объятия, потом совсем разжал их, отстранил Аню. Почувствовав, что та хочет что-то сказать, предусмотрительно прижал к губам палец. Глаза уже успели немного привыкнуть к темноте, Чубаров увидел, как девушка послушно закивала, жестом велел ей укрыться под лестницей так глубоко, насколько это возможно, а сам, неслышно ступая и выставив перед собой руку с пистолетом, сделал несколько шагов ближе к выходу.

Замер. Прислушался. Мысли продолжали лихорадочно работать.

При других обстоятельствах, рассудил Чубаров, они могли бы не прятаться от патруля, который непременно должен появиться на выстрел. Конечно, он не указал бы немцам, откуда стреляли, однако происшествие выглядело логичным: немецкий солдат прогуливается с девушкой по тихой улице, это не запрещено, а тут вдруг на него совершено покушение, кстати – неудачное. Вот только немец из Максима Чубарова – халтурный, тем более – при близком рассмотрении. И мало того, что какой-то неизвестный мститель сам себя подвел под цугундер, он к тому же подложил большую свинью им с Аней.

Ненависть к оккупантам вполне объяснима, неизвестный не обязан отличать переодетого немца от настоящего. Однако же благодаря ему на патруль вполне могут нарваться и Чубаров с девушкой. А им следует избегать такой встречи, значит, придется убегать и прятаться, вести себя еще более подозрительно, если же в ближайшее время немцы оцепят квартал, они окажутся в ловушке. Допустим, удастся спрятаться, Анна наверняка знает укромные местечки. Но сколько придется сидеть в норе, пережидая, пока все уляжется? До темноты? В начале июля темнеет очень поздно, Сотник с остальными станут томиться ожиданием, и еще неизвестно, безопасно ли будет ночью возвращаться в этот район.

Сделав еще полшага вперед, Чубаров ловил каждый звук снаружи.

И услышал немецкую речь.

Она приближалась, звучала громче, и хотя Максим не разбирал слов, он отметил: голоса не тревожные. Потом голоса, как и звуки шагов по разбитой мостовой, стали громче, четче, он большим пальцем сбросил предохранитель, приготовился к возможному рывку – вбегая в подъезд, успел обозначить боковым зрением сквозной выход, если что – рванет туда, уводя погоню за собой, в сторону от Анны. Но шаги, всего лишь на какой-то миг замедлившись у входа в их укрытие, затопали дальше и вскоре совсем удалились. Опять воцарилась тишина.

Выждав еще какое-то время, Чубаров осторожно переместился к дверному проему, сосчитал про себя до двадцати и выглянул наружу. Улица снова стала пустынной, вроде и не случилось ничего. С того места, где сейчас находился Максим, достаточно хорошо просматривалась противоположная сторона – та, откуда стреляли и где, очень даже может быть, сейчас прячется незадачливый снайпер.

А ведь он, и вправду, там, осенило вдруг Чубарова.

Понимая, что на выстрел может появиться патруль, стрелок так же, как и они с Анной, вряд ли захотел рисковать, убегая подальше и тем самым обязательно привлекая внимание к себе. Вероятнее всего, он затаился в каком-то темном углу и сейчас собирается выбраться из убежища. Вполне может быть, что стрелок увидел, как немец и его спутница тоже спрятались. Значит, готов повторить попытку, или же ему просто нужно будет уходить.

Если это так…

Еще не находя логичного объяснения своему внезапному порыву, Чубаров обернулся, крикнул через плечо громким шепотом: «Сиди тут!», а затем, оттолкнувшись от дверного косяка и придавая себе тем самым ускорение, пригнулся и одним стремительным броском пересек пустынную улицу, влетев в арку зияющей напротив подворотни, прислонился к стене, отдышался.

Сейчас он поставил себя на место того самого стрелка – он, кем бы ни казался, уходит от преследования дворами так же, как некогда сам Соловей сбрасывал с себя мильтонов. Пройдя арку насквозь и оказавшись в узком прямоугольнике проходняка, Чубаров быстро прикинул, куда бежал бы сам, безошибочно определил проходной подъезд с напрочь оторванной дверью и, не опуская оружия, следующим рывком переместился туда.

Войдя внутрь и миновав черную лестницу, он оказался на параллельной улице, увидел прямо перед собой полуразрушенное здание, а за каменной грудой, в которую бомба превратила стену – ход в подвал и ступеньки. Его уже охватил охотничий азарт, и Чубаров, почти не думая о возможной угрозе, поставил ногу на верхнюю ступеньку.

Чем ниже он спускался, тем плотнее становился запах сырости. Подвал оказался не очень глубоким – вниз вело всего десять ступенек, часть из них – полуразрушенные. Пока признаков того, что в подвале кто-то спрятался, не было, и Чубаров, прижавшись спиной к влажной стене, медленно двинулся дальше вглубь.

Он слишком поздно понял, что его самого подловили – сверху послышался шорох, что-то заслонило свет, и грохнуло еще раз. Только Чубаров бросился на сырой, выложенный неровным кирпичом пол сразу же, как зафиксировал снаружи движение. Он замер, не шевелясь и поджидая, – вряд ли стрелок, додумавшийся спрятаться рядом с подвалом, пропустив немца вниз и ударив сзади, окажется таким же хитрым вторично. Когда враг наконец рухнул, он должен поверить в победу и подойти полюбоваться на поверженного противника, чтобы насладиться результатом собственной охоты.

Так и получилось: зачастили шаги, стрелок споро сбежал вниз, но второго шанса Чубаров ему уже не дал – подпустив максимально близко, рывком перевернул себя на спину, стремительным приемом, работая только ногами, повалил стрелявшего на пол и в следующее мгновение уже лежал сверху, подминая хитреца под себя. Света снаружи оказалось достаточно, чтобы рассмотреть стрелка…

– Тьфу… твою мать!

Максим от неожиданности и какого-то непонятного огорчения ослабил хватку, не отпуская пока только худую тонкую мальчишескую руку, сжимавшую приклад винтовочного обреза. Напавшему на него парнишке даже при неярком свете было на вид лет пятнадцать. Почувствовав, что Чубаров уже не так напирает, тот завертелся ужом, отчаянно пытаясь вырваться.

– Лежать тихо, – велел Максим и, не сдержавшись, добавил: – Ишь, сучонок…

Похоже, русская речь человека в немецкой форме парнишку не сильно удивила. Он попытался достать зубами его запястье, а когда не удалось – злобно зашипел:

– Убивал, гад! Убивай, давай, стреляй лучше…

– Стрелять? Я тебя, малолетка, сейчас просто выпорю! Прямо тут! Ремнем! Штаны твои стяну и по жопе отхожу, понял? Так вот лучше будет…

Без особого труда отобрав у парнишки обрез, Чубаров отпустил пленника, но переместился так, чтобы преградить выход из подвала. Тот сразу же перекатился на пузо, ловко вскочил на четвереньки и отполз к стене. Максим уселся на нижней ступеньке, сунул «вальтер» в карман, перехватив при этом встревоженный взгляд паренька, взял его обрез, поднес ближе к глазам.

– Где взял?

– Пошел ты…

– Я пойду, браток. Я далеко пойду. А вот ты с этим – не дальше соседней улицы. И то если повезет. Где взял, спрашиваю?

– Сволочь…

– Кто?

– Ты! Стреляй, не буду ничего говорить…

– Ладно, – хмыкнул Чубаров. – Я тебя сначала выдеру. Потом, так и быть, отведу к мамке или кто там у тебя… Ну, или к пацанам твоим, компания есть поди… Вот. И расскажу, как ты храбро держался с немчурой поганой. В общем, герой ты, браток! И хватит.

Говоря так, Чубаров одновременно возился с обрезом, и когда закончил свою короткую тираду, управился с казенной частью – теперь то, что когда-то было винтовкой системы Мосина, его умелые и привычные к подобным занятиям руки превратили в бесполезную и безопасную детскую игрушку. Закончив, Максим кинул ее к ногам парнишки. Тот машинально подхватил обрез, наставил на противника, но сразу же опустил, разжал пальцы.

– Давай теперь серьезно… Мне базарить с тобой тут некогда, шкет. Зачем палил? Не ясно разве, что услышат?

– Пускай себе слышат. В городе каждый день где-то стреляют.

А вот этого обстоятельства, которое вполне объясняло относительное спокойствие после выстрела, Чубаров, и правда, не учел.

– Ну, разве так… Понял уже, что не в того шмалил?

– А я не в тебя…

– Ты культурно веди себя, – прикрикнул Чубаров. – Я тебе в бати гожусь, щенок.

– Убили батю. В сорок первом еще…

– Кто живой?

– Мать… Сеструха, только она с вашими не гуляет! Ну, не гуляла…

– Так. Она где?

– Угнали. В Германию, той осенью еще… Могла остаться, если бы с немцами закрутила. Ходил тут один…

Только теперь до Максима истинный смысл происходящего окончательно дошел.

– Так ты, значит, не в меня целился?

– Надо больно! И нельзя. За убитого немецкого солдата или офицера людей вешают.

– Видишь, умный ведь, сам все понимаешь. А вот если бы в меня попал? Или поймали?

– Я тут давно все ходы знаю. Забодаются ловить, – голос парнишки окреп, Чубаров теперь слышал явный вызов.

– В девушку палил, выходит… Нехорошо.

– Овчарка она… Пускай боится!

Максим пока еще только думал, как поступить. И уже жалел, что кинулся в погоню за парнишкой, невольно раскрывшись. Однако в его пользу работало то обстоятельство, что паренек, поняв, что имеет дело с русским в немецкой форме, пока, вероятнее всего, думает, что он – все равно враг. Мало ли наших служит фрицам… Разубеждать его в обратном не хотелось.

– Значит так, народный мститель… На первый раз – только на первый, понял? – я тебя прощаю и отпускаю к мамке. Если хочешь, чтобы она пожила еще, ты тоже вместе с ней, соседи ваши, кто там еще… Ну, ты понял меня: сиди тихо, не высовывайся, по людям из засады больше не стреляй, тем более, что стрелять ты еще не наловчился. Кто с кем в городе гуляет – это не таким соплям, как ты, решать. Огрызаться будешь – разозлюсь, тогда уже по-другому поговорим. С мамкой твоей поговорим, как такой расклад?

Парнишка молчал, закусив от обиды и злости на самого себя нижнюю губу.

– Понял меня, спрашиваю? Или вместе до патруля прогуляемся? Другим покажешь, какой ты геройский хлопец…

– Понял, – поцедил сквозь зубы парнишка.

– Ну, с этим все, похоже. Где обрез взял?

– Нашел, – неохотно ответил он. – Полно валяется, искать только надо…

– Так вот – не надо. Не ищи больше. Сегодня ты на меня наткнулся, а я добрый. Сиди тихо. Если не ты один такой, другие есть, которые так же к женщинам относятся тут… В общем, лучше остальным тоже скажи – не надо. Нарываетесь ведь.

– Овчарки свое огребут еще, – упрямо проговорил парнишка.

– Огребут, огребут, кто сомневается? Только пускай лучше не сейчас. И не от таких, как ты… Лет сколько?

– Сколько надо…

– Я вопрос задал! – Чубаров снова грозно повысил голос.

– Четырнадцать… С половиной…

– До пятнадцати хочешь дожить? И дальше? Хочешь ведь. Все хотят. И доживешь, только веди себя правильно.

– Так, как ты? – парнишка кивнул на его немецкую форму. – Вот так нормально, да?

– Соображаешь, – ухмыльнулся Максим. – Понимаешь мало, соображаешь по теме. Нет, так, как я, тебе еще рано. А послушать меня советую. И вообще – засиделся я тут с тобой.

Чубаров, хлопнув себя по коленям, как бы подводя черту под их не слишком предметным разговором, поднялся. Больше с этим харьковским парнишкой ему пока говорить было не о чем. Без опаски повернувшись к нему спиной, Чубаров поставил ногу на верхнюю ступеньку, потом, словно вспомнив что-то, спросил:

– Звать тебя хоть как?

– Тебе зачем?

– Богу за тебя молиться буду. Сам, знаешь, как-то не сильно верю. А за тебя – буду.

– Бога нет, – вырвалось у парня.

– Комсомолец?

– Не успел…

– Значит, бог для тебя есть. Знаешь, почему? На меня нарвался, потому что. С другим и разговор у тебя другой бы получился. Не тут… Так как зовут?

– Юрко, – пробормотал парень.

– Дурко! – вырвалось у Чубарова. – Ладно… Юрко… Будь, не кашляй! И подумай, про что мы тут поговорили. Я уйду, ты посидишь еще, до ста досчитаешь, после тоже можешь… Лучше послушайся…

И Максим пошел прочь, не оборачиваясь. Теперь рано повзрослевший и так же рано ставший злым паренек Юрко перестал его занимать: нужно быстро и незаметно вернуться обратно, за Анной, которая, оказывается, рискует не чуть не меньше, а может, даже больше, чем все они вместе взятые – в них не стреляют из-за угла…

О своей встрече Чубаров решил не рассказывать ни Анне, ни тем более – Сотнику со Скифом. Девушку успокоил, сказав, что просто обшарил близлежащие дворы, ничего опасного не нашел, да и не было его, как оказалось, всего-то минут тридцать. И заодно попросил Аню вообще не упоминать об этом странном происшествии. Сейчас есть дела поважнее – им всем нужно выбираться из города как можно скорее.

До дома добрались теперь уже без приключений, так же скрытно, и о своей неожиданной встрече с Копытом, сулившей новый поворот событий, Максим рассказал с ходу. И он, и остальные понимали: ничего изменить нельзя, во всяком случае – не хочется отступать от заранее продуманного плана. Тем более, что другого просто нет и, судя по всему, придумать какой-то запасной вариант уже не удастся.

Сотник спросил только:

– Не сдаст?

– Не должен, – развел руками Соловей. – Мы ж по любому, командир, кота в мешке искали. Торкались, как слепые. Блатные – они вообще себе на уме.

– Вряд ли сдаст, – согласилась Ольга. – Я немножко знаю эту публику. Не блатных – полицаев, – уточнила тут же. – Эти точно себе на уме. Для этого не обязательно иметь уголовное прошлое. Другое плохо…

– Что?

– Если, скажем, этот твой Копыто ничего не достанет, а побрякушки отобрать захочет?

– Допускаю, – коротко ответил Чубаров.

– Отобьемся, – уверенно сказал Михаил.

– Ну, ладно, там-то отобъетесь. И дальше что? Последняя ночь, с рассветом придется на прорыв идти. И я не уверена…

– А вот это – отставить! – резковато оборвал ее Сотник. – Надо быть уверенной. Между прочим, если полицай все-таки принесет документ, рассчитываться с ним будет нечем. Колечек золотых нету больше?

– Нет, – Ольга ограничилась коротким ответом, не принимая его иронии.

– Значит, думать надо. И еще: по поводу путей отхода. Проговаривали мы несколько вариантов… – он взглянул на часы. – Только давайте все-таки еще отдохнем. Не будет такой возможности больше. А переговорим после.

Но удалось поспать только ему и Чубарову – сработала опять окопная привычка ловить для сна любое подходящее время.

Ольга чувствовала, как нервы сдают, срываются, словно злые псы с натянутого поводка. Майор Крюгер, даже сидя в мрачном погребе, ощущал, как повысилось общее напряжение, и ожидал изменений своей участи в ближайшие часы. Аня Сорока боялась оказаться обузой для группы – ее выход не планировался, но Сотник велел, и она решила держаться ближе к Чубарову: чувствовала – счастливый, как сам говорил – фартовый, погибать – так с ним и не страшно… Еще вспомнила: всего ведь несколько часов назад он закрыл ее своим сильным телом, защитил, а ее так давно никто не защищал…

17

Возвращения генерала Виноградова из штаба фронта так скоро начальник полковой разведки подполковник Борин не ожидал.

Группа Сотника находилась в тылу уже двое суток из трех, отведенных на операцию «Скиф». За это время от них так ничего и не поступало – кроме, конечно, вчерашнего утреннего сообщения об успешном переходе фронта. При других обстоятельствах Борин смог бы организовать запрос через Кулешовский отряд или же – прямо через канал харьковского подполья. Ведь нужно всего лишь убедиться, что группа вообще дошла до места, и ее не остановили уже при въезде в город – ожидать можно всего, когда счет идет на часы.

Подполковник, не получив к концу первых суток никакой информации от Сотника, даже попытался прокачать такую возможность. Но ему снова напомнили, на этот раз – в более категоричном тоне: с того момента, как Скиф ушел на нелегальное положение, объявлен общий приказ о радиомолчании. Нарушение этого приказа расценивалось ни много ни мало как попытка поставить под угрозу операцию «Скиф», имеющую в конечном итоге определяющее значение для фронта.

Если вообще даже – сорвать ее.

Потому, когда начальник разведотдела фронта без предупреждения появился у него в блиндаже, первое, о чем подумал Борин – группа провалилась, и в штабе узнали об этом раньше, чем в полку. Видимо, Виноградов угадал настроение подполковника – козырнув в ответ на приветствие, скинул фуражку, пожал подполковнику руку, жестом велел ему присесть и сам расположился на грубо сколоченной табуретке.

– Из Харькова ничего? – спросил коротко, давая понять, что и сам в неведении и приехал сюда не требовать от Борина немедленных отчетов.

– Молчат, товарищ генерал.

– Тебя это удивляет, Иван Игнатьевич?

– Никак нет, Илья Васильевич. Сами понимаете – возможности для выхода в эфир у группы просто может не быть.

Генерал оглянулся на молча стоявшего у входа в блиндаж адъютанта, кивком велел ему выйти, тот так же молча отдал честь и удалился в ночь. Виноградов положил на стол планшет, чуть подвинув сделанную из снарядной гильзы коптилку. Борин, чувствуя, что у начальства все же недобрые вести, даже если с группой Сотника это и не связано, не спешил с вопросами, поинтересовался:

– Чаю? Я распоряжусь.

– Чуть позже.

– Может, покрепче чего?

– Тоже воздержимся пока, подполковник, – Виноградов выдержал паузу, постукивая пальцем по поверхности планшета. – Говоришь, молчит группа?

– Молчит.

– Тут вот какое дело, Иван Игнатьевич… Все равно ведь сказать придется, – расстегнув планшет, генерал вынул из него сложенный вдвое лист бумаги, исписанный с двух сторон. – Вот это пришло из особого отдела фронта сегодня. Вернее, на особый отдел. Почитай, любопытно.

Борин пробежал глазами документ, посмотрел на Виноградова, перечитал еще раз, теперь – более внимательно.

– Как это понимать? – спросил он сухо, складывая лист, как было, только сильнее пережимая ногтями на сгибе.

– Там все написано. Думаю, объяснять специально не надо. Хочется порвать?

Генерал не прочитал мысли подполковника в его взгляде – он угадал их.

– Если это что-то изменит, я порву.

– Состряпают новую бумажку, – вздохнул Виноградов. – И для ребят своих, подполковник, ты все равно сделать уже ничего не сможешь. Давай лучше по-другому на ситуацию посмотрим.

– Тут по-другому можно?

– Можно, – кивнул Виноградов.

Он протянул руку за документом, но Борин не отдал его генералу – положил на стол, отодвинул брезгливо.

– Чтобы ты понял, Иван Игнатьевич, тебе, а если совсем уж вдуматься – нам с тобой, фронтовой разведке, НКВД фронта с подачи начальника отдела дает какую-никакую, а все же фору.

– Я что-то не вижу…

– А потому, Иван, что видеть ты ничего не хочешь! – Виноградов хлопнул ладонью по столу, переместив при этом руку так, чтобы ладонь накрыла сложенный документ. – У НКВД, сам знаешь, просто так ничего не пропадает. У них бумажка к бумажке, и даже вот это, – он снова хлопнул по злополучному документу, – тоже не в одном экземпляре. И тоже на основе чего-то придумано, составлено и написано. Вопрос стоит сейчас так: кто будет наказан и как далеко это зайдет.

– Бред, Илья Васильевич. И вы сами прекрасно понимаете…

– Ты с выводами не спеши, Иван. Не надо с выводами спешить. Внимательно прочел, может, еще разок? Или давай я, вслух, укажу тебе, что ты упустил из виду.

– Я все внимательно прочитал, товарищ генерал.

– Ну, значит, не все до конца понял. Что мы имеем? Сопливый старлей, особист из вашего полка, получил по морде от боевого офицера, командира лучшей разведроты в полку, если, конечно, ты не преувеличиваешь их заслуги.

– Вы сами знаете, что нет.

– Не про заслуги сейчас, подполковник. О них вспомнят без нас, когда надо будет. Значит, деятельный старлей Алферов утирает сопли, складывает в башке два и два и раскрывает чуть ли не заговор: сначала сын врага народа сам убивает «языка» при переходе через линию фронта, потом его сообщник и по совместительству – командир пытается освободить вредителя, напав на офицера НКВД, и под самый занавес ты, подполковник Борин, все это безобразие покрываешь. Более того – отправляешь именно этих – неблагонадежных – выполнять особо важное задание в тылу врага. Ты до сих пор не понял, что раз от группы нет новостей, то Гайдук твой, на пару с Сотником ли, сам ли, но операцию провалили? И ты как начальник разведки полка этому способствовал.

На короткое время у Борина отняло дар речи.

– Товарищ генерал…

– Ага, дошло наконец? А теперь дальше слушай. Освободил твоих орлов из-под стражи я, санкционировал командующий фронтом. Понимаешь, чем пахнет, если НКВД начнет за эту ниточку тянуть? Ватутин отобьется, пока, во всяком случае. Но любое изменение на фронте в худшую сторону – и командующий получает под дыхало еще и с этой стороны. Конечно, все еще может утрястись. Но такие вот бумажки понемножку складываются в одно целое дело. Подшивается в такую, знаешь, картонную папочку. И рано или поздно папка доходит до Москвы, до Берии. Он-то уж точно понесет ее Верховному. Товарищ Сталин, конечно, вряд ли всему поверит. Но выводы все равно сделает. Или по поводу командующего, или по поводу меня, а до тебя, Иван Игнатьевич, так уж точно волна дойдет. Теперь скажи – фронту такая история нужна?

– Своего хватает, – вздохнул Борин.

Он понимал – генерал рисует перед ним еще не самый трагичный вариант развития событий.

– Поэтому рапорт от имени начальника особого отдела так и составлен: или меры примутся сейчас и нами, или же дело отложат пока, но ненадолго – и вот тогда раскрутят по полной.

– Что это значит?

– Если ты обратил внимание, Иван, упор в этом документе делается на личности капитана Михаила Сотника и старшего лейтенанта Павла Гайдука. Тебе нужно будет в случае необходимости, которая обязательно возникнет в самое ближайшее время, написать на мое имя рапорт о том, что освободить из-под стражи обоих тебя как старшего по званию вынудили обстоятельства. Нужно было срочно принимать решение, в общем, ты знаешь, как отписываться в подобных ситуациях. Я составлю со своей стороны еще один рапорт, подтверждающий твои слова и правильность твоих действий как начальника разведки полка. Это все вместе уйдет по инстанциям.

Борин снова помолчал.

– Получается, я своими руками сдам своих же ребят?

– Не спеши себя казнить, Иван. Может, этого и делать не придется. Дело вообще смогут замять, если карта удачно ляжет…

– Как – удачно?

– Группа выполнила задание и вернулась. В идеале – с майором Крюгером и Скифом, но твои орлы погибли смертью храбрых, прикрывая отход остальных и обеспечив выполнение боевой задачи.

– Только так?

– Только так, Иван. Ни Сотник, ни тем более – Гайдук никому из нас и вышестоящего руководства фронтом не создадут никаких проблем, если погибнут, выполняя задание. И гибель обоих будет доказана.

– А это при чем?

– При том, Иван Игнатьевич. Допускается, что у Сотника с Гайдуком нет особого желания возвращаться обратно. Над ними висит арест, и при удачном исходе впрягаться за обоих и отбивать их у особого отдела придется слишком многим ответственным и влиятельным товарищам на слишком разных этапах и в слишком многих инстанциях. Не уверен, что в той ситуации, которую мы имеем сегодня на фронте, кто-либо станет за них активно хлопотать. Нужно быть готовым к тому, что Сотнику придется идти в штрафбат, а Гайдуку – под трибунал. И возможно, – генерал сделал ударение на этом слове, даже повторился, – возможно, так получится выиграть время. НКВД успокоится, получив свою кость, а твоих ребят, коли живы будут, мы снова вернем в полк, – Виноградов не сдержал горькой улыбки. – Пускай дальше смерти ищут.

– Получается, Илья Васильевич, лучший выход для обоих – в ближайшие сутки прямо там помереть?

– Извини, Иван, так и вправду все складывается. Опять же, если они погибнут у кого-то на глазах, что докажет – они не перебежчики и не дезертиры, не скрываются от ареста и ответственности.

– А вернувшись целыми и выполнив задание, оба пойдут под суд?

– Пойдут. Сейчас никто не захочет бодаться с особым отделом НКВД фронта. Потом, вот увидишь, у них появятся другие, – опять горькая усмешка, – не менее важные дела. Тогда вытащим твоих ребят, обещаю. Главное – чтоб история эта дальше не пошла, и тебя, и меня, ни тем более – командующего не затронула. Сотник и Гайдук твои удар на себя примут, им ведь не привыкать, верно?

– Что верно, то верно…

– А вот если через сутки группа не вернется и никаких сведений о ней не поступит, вот тогда, Иван Игнатьевич, совсем плохое начнется. За провал операции надо кому-то ответить. Кто виноват? Тот, кто отпустил на задание людей, подозреваемых в антисоветской агитации и измене Родине. Вернее – те, кто им способствовал. Мы все, подполковник. Вот теперь – можно и чаю, или покрепче чего.

Виноградов подхватил со стола документ, сунул его обратно в планшет.

– Угощай. Следующие сутки я буду в твоем хозяйстве. Приказ командующего – лично группу встречу… Вернется если… Да, адьютанта там свисните моего…