1943 год

7 июня

Харьков

1

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из утреннего сообщения 7 июля 1943 года

В течение ночи на 7 июня на фронте ничего существенного не произошло. В районе Лисичанска противник дважды пытался переправиться на левый берег реки Северный Донец. Наши подразделения метким огнем истребили несколько десятков гитлеровцев и вынудили их отступить. Советская авиация совершила налеты на аэродромы противника. В результате бомбардировки на немецких аэродромах отмечены пожары и взрывы.

Западнее Ростова-на-Дону происходила редкая артиллерийско-минометная и ружейно-пулеметная перестрелка. Наши подразделения разрушили 10 блиндажей и 3 наблюдательных пункта, уничтожили артиллерийскую батарею и 13 пулеметов противника. Разведывательная группа под командованием старшего лейтенанта т. Яковлева и лейтенанта т. Завьялова проникла в тыл противника и истребила 18 гитлеровцев. Захватив пленных и трофеи, разведчики вернулись в свою часть.

2

До места, где Павел Гайдук спрятал отбитый у немцев «хорьх», группа добралась к позднему утру.

Летом светает рано, потому фронт перешли, выдвинувшись загодя, пока ночь еще была их союзником. Выдвигаться пришлось южнее заданного квадрата, шуметь дважды за полтора суток на одном и том же участке не хотелось. Потому, дождавшись рассвета, а вместе с солнечными лучами – утренней канонады, разведчики совершили марш-бросок и за четыре часа добрались до места. Там же, у машины, Сотник решил дать всем отдохнуть: самая сложная часть пути еще только предстояла.

– Давайте порубаем, – не столько предложил, сколько распорядился он.

– Есть порубать! – поддержал командира Чубаров.

Пока он, ловко орудуя немецкой финкой, вспарывал жестяные банки с мясными консервами, а остальные тем временем скинули маскхалаты, Михаил, отступив на несколько шагов, еще раз оглядел свою группу.

Если по уму, форму майора войск связи должен был надеть он как старший по званию. Но выросший в шахтерском поселке Сотник еще в школе имел проблемы с изучением даже родного языка, не говоря уже о немецком. Более того: учительницу немецкого Мишка ненавидел какой-то странной, необъяснимой, и потому еще более лютой ненавистью, и сухая плоскогрудая дама в старомодных, кажется, дореволюционных очках отвечала ему взаимностью.

С учетом же сложившейся ситуации вступать в любые разговоры должен был как раз старший офицер. Потому трофейную майорскую форму надел рядовой Волков, превратившись по документам даже не в Вольфа, а некоего Ганса фон Шромма – особенно забавлял Вилена почему-то именно временный баронский титул. Волков был примерно одного возраста с остальными, но из-за какой-то причины, которую он сам называл «неправильным обменом веществ», выглядел старше благодаря одутловатому, чуть отекшему лицу. Если бы Сотник не знал, что рядовой Волков в отличие от остальных практически не пьет, отдавая положенные фронтовые сто граммов по договоренности первому же, кто попросит, он решил бы: солдат не просыхает.

Машину должен был вести старший сержант Чубаров – по этому случаю ему досталась ефрейторская форма, а он не особо и возражал, поскольку, как и Сотник, по-немецки знал только несколько фраз, включая обязательное «хенде хох». Но здесь как раз все в порядке: с унтера спрос невелик, рядом старший офицер, вот он и будет разговаривать, дело же унтера – молча крутить баранку. На Сотнике тоже был мундир нижнего чина: с немцами он умел доходчиво изъясняться, по собственному определению Михаила, только языком оружия. А Павел Гайдук, говоривший по-немецки не так бегло, как Волков, но вполне пристойно, как того и требует университетское образование, получил форму обер-лейтенанта: единственную, которая пришлась в пору Малышу.

– Ну, так что за прогулка, командир? – спросил Чубаров. – Может, обмозгуем?

– Да, Миша, – поддержал его Гайдук. – Толком-то мы ни хрена не знаем.

Волков молча работал челюстями, пережевывая тушенку с хлебом.

– Я сам знаю немного, – признался Сотник.

– Даже так? – удивленно вскинул брови Гайдук. – Совсем плохо? Мы идем туда, не знамо куда?

– Ну, скажем, конечная точка у нас – твой родной город Харьков, – напомнил Сотник. – А вот там нужно найти ответы на кучу вопросов.

– Вали, командир, все в кучу! – махнул рукой Чубаров, словно Михаил и вправду достанет сейчас мешок да и вытряхнет из него всякого добра на траву.

Сотник помолчал, задумчиво ковыряясь острием своей финки в тушенке. Наступившую тишину не нарушала даже канонада, что означало: за истекшие часы линия фронта опять сместилась. И если позавчера она проходила в десятке километров от этого березняка, то сейчас здесь – тыл врага, не слишком глубокий, однако достаточный для того, чтобы вместо грохота орудий можно было услышать пение птиц.

– Давайте с самого начала, мужики, – проговорил Сотник наконец, отодвинул от себя початую банку и воткнул нож в землю. Он ничего не приказывал, остальные сами подтянулись ближе, и теперь они сидели на траве, сбившись в тесный кружок, со стороны сами себе напоминая участников какой-то дворовой игры. – Где-то в Харькове прячется от фрицев наш разведчик, который откликается на прозвище Скиф…

Пересказ истории с похищением немецкого генштабиста занял в изложении Сотника не больше пяти минут. И все, включая его самого, понимали: на этом рассказ не закончен, это только начало.

– Получается, командир, генералитет в нашем возвращении назад ни хрена не заинтересован? – уточнил Чубаров и, перехватив быстрый взгляд Гайдука, тут же миролюбиво выставил вперед руку. – Просто так спросил, братва. Из чистого советского любопытства.

– Ты еще не дошел никуда, чтобы про обратно думать, – заметил Павел.

– А вот тут я согласен, – вступил в разговор Волков. – Как мы вообще в город думаем попасть? Туда сейчас просто так не попадешь, город, как я понимаю, стратегический и чуть ли не режимный, или как там у них это называется…

– Так же, как и у нас, – ухмыльнулся Сотник. – Но насчет попасть в город ты, Виля, прав. Допустим, у нас есть замечательный пропуск с полоской. У тебя он, кстати, – Вилен согласно кивнул. – Но проскочим ли с ним через посты? Вдруг такие пропуска уже спалили? Вместо них новые, мы этого не знаем и попадаемся на ровном месте, всей командой. Отсюда первое предложение: по возможности разделиться на две группы и выдвигаться независимо друг от друга. Засветится Виля с пропуском – зато Малыш проскочит. И продолжит выполнять задание: город-то твой.

– И что с того? Я два года там не был.

– А там что, план местности за два года поменялся?

– Миша, даже в своем родном городе я вряд ли без посторонней помощи смогу найти человека, который прячется от немцев и про которого я ничего, кроме оперативного псевдонима, не знаю, – спокойно пояснил Гайдук.

– Ну, помощь кое-какая все же будет, – успокоил его Сотник. – Как мне разжевало начальство, расклад был такой. Отступали наши быстро, никого в городе оставить не успели. Потому подпольную работу там наладили только недели через две после того, как фрицы опять заняли Харьков. И связь городское подполье держит через Кулешовский партизанский отряд. А Скиф появился в городе позже, выполняя приказ командования. К нему прислали радиста, подполье помогло с рацией. И на этом их взаимное сотрудничество закончилось.

– Правильно, – вставил Чубаров. – Они ж на одной территории одним делом занимаются. Мешать друг другу будут. Нормальная тактика, как у фраеров…

– Других сравнений придумать не мог? – Гайдука оно не возмутило, просто позабавило.

– А чего…

– Ладно, потом доспорите, – Сотник жестом велел молчать обоим. – Тут главное другое: на случай провала Скиф должен был воспользоваться для отхода каналами подполья. Это не обсуждалось в эфире, когда Скиф уходил на нелегальное положение, а его радист вышел в свой последний эфир. Но если разведчик хочет, чтобы кто-то вроде нас его отыскал, он должен вступить в контакт с подпольщиками. У них такие вещи, как я понял, оговорились заранее. Во всяком случае, мне дали адрес явки в Харькове, пароль к хозяину квартиры и пароль, который сам Скиф должен назвать тому, кто за ним придет, чтобы обозначить себя.

– Раз так, почему подпольщики не могут вывести беглеца из города по своим каналам? К тем же, допустим, партизанам? – поинтересовался Волков.

– Тоже дельный вопрос, – согласился Михаил. – И у меня он, между прочим, появился, как только услышал про подполье. Задал я его начальству, Виля.

– И что?

– У них там свои какие-то табели о рангах, условности или что-то вроде того. Я не вникал, если честно. Но суть вот какая: радист Скифа, оказывается, передал в последнем сообщении кодовое слово. Которое дает понять – агент ложится на дно, связь с ним можно наладить через харьковских подпольщиков. Явка оговорена заранее. Вот только рисковать и доверить эвакуацию не только свою, но и «языка», силам подполья Скиф не считает нужным. Проще говоря, их с пленником спрячут, но не вывезут.

– Сколько он готов продержаться?

– Не так спрашиваешь, Малыш: сколько уже держится. Вторые сутки на исходе, и никто не поручится, что его там за это время уже не накрыли, а нам – не сказали.

– Прогуляться можем зря, – Волков зачем-то одернул свою майорскую форму.

– Вполне, – согласился Сотник. – Только давайте прикидывать не самое плохое, а просто плохое: мы до конца этих суток успешно просочились в Харьков, вышли на Скифа и пытаемся таким же ужиком выскользнуть обратно.

– С «языком»? – уточнил Чубаров.

– Так точно, товарищ разведчик, – кивнул командир. – Дальше – считаем варианты. Первый и самый желаемый для товарищей командиров: мы активно потрошим фрица, вытаскиваем из него нужные сведения, выходим в эфир. Нас засекают, в момент блокируют, все мы погибаем смертью храбрых.

Он обвел присутствующих взглядом, на мгновение встречаясь с таким же прямым взглядом каждого из разведчиков. Сотнику нужно было убедиться, что его группа четко представляет себе, что их ждет, и не прочитал он в глазах мужчин ничего, кроме сосредоточенности: так смотрят люди, знающие свой приговор и, поняв, что это все равно случится, пытаются хотя бы напоследок поиграть с судьбой.

– Другие предложения есть, гражданин начальник? – задавая волновавший всех вопрос, Чубаров цыкнул фиксатым зубом.

– От ситуации зависит, гражданин Соловей, – выдернув финку из земли, Михаил тут же резким броском вогнал лезвие туда снова. – А сложиться может любая комбинация. Например, через каналы местных подпольщиков, которые, кстати, еще надо будет нащупать, придется уходить в тот же Кулешовский отряд. И уже там, у партизан, в более спокойной обстановке потрошить немца. Или хоть на этих, – кивок в сторону машины, – хоть на любых других колесах попробуем по нахалке вырваться за черту города – пускай играют в догонялки, если хотят. Возможностей уцелеть все равно не так уж много. Как и времени, кстати, – он снова повторил комбинацию с финкой, на этот раз стараясь вогнать ее в землю по самую рукоятку. – Если у Скифа осталось меньше суток, то у нас времени выполнить задание или дать себя убить – до послезавтрашнего вечера. Уже, – Сотник взглянул на циферблат немецкого наручного хронометра, – меньше семидесяти часов.

– Теряем время, – Чубаров пружинисто вскочил на ноги.

– Теряем, – согласился Михаил, – только присядь пока, еще не все решили.

– А как по мне, так все ясно: жить нам осталось часов шестьдесят, не больше, так хоть погуляем.

– Очень смешно, – заметил Волков.

– Что еще, старшой? – спросил Гайдук.

– Мы разделимся, хлопчики. Не сейчас, так потом. Надо договориться, где встречаемся. И оговорить разные места встречи, на каждый случай. Мало ли, как там все обернется… Так что, Паша, ты сейчас главный. Город и окрестности хорошо знаешь, ориентируй по месту…

Чубаров снова уселся по примеру остальных…

…А когда разведчики обсудили все возможные варианты, которых оказалось не так уж и много, командир вытащил финку из земли, отер лезвие о штаны, сунул ее в ножны и поднялся.

– Засиделись. Выдвигаемся, по машинам, хлопцы.

Чубаров, подскочив, изображая услужливого нижнего чина подрысил к дверце со стороны пассажира, распахнул ее перед Волковым, чья майорская форма давала право занимать место спереди, возле водителя. Тот даже не попытался подыграть, просто уселся на кожаное сидение, Сотник с Гайдуком устроились сзади, и Михаил последний раз переборол желание выкинуть из багажника рацию: ее обнаружат при первом же тщательном обыске, и задание можно будет считать проваленным.

Хотя если рации в нужный момент не окажется и группа не выйдет в эфир, задание они тоже провалят. У них и кроме этого имелась масса возможностей провалить операцию. Так что передатчик, заваленный чемоданами в багажнике – важный, но не главный фактор опасности.

– Погнали, – сказал Чубаров, заводя мотор.

3

Связного из Харькова не было уже больше суток, и Дмитрий Барабаш, командир Кулешовского партизанского отряда, почуял неладное.

Трое суток назад он получил от командования неожиданный приказ: все сеансы радиосвязи с городским подпольем отменить. Это выглядело более чем странно в свете последних распоряжений. Ведь с приближением линии фронта Барабаш выполнял другой приказ – совместно с городским подпольем, координируя свои действия, готовить в Харькове почву для удара по немцам с тыла. Конечно, это вряд ли произойдет сейчас. Но для того, чтобы это вообще произошло, нужно уже начинать действовать.

Согласно стратегическому замыслу Ставки, воплощение которого непосредственно контролировало командование Центрального штаба партизанского движения, отряды должны постепенно идти на соединение. Чтобы, как только фронт подойдет совсем близко к стратегически важному пункту, которым является Харьков и прилегающие районы, одновременно выступить в рейд по тылам, оттягивая на себя часть сил противника и деморализуя его, тем самым ускоряя продвижение советских войск на Киевском направлении – город должен быть взят еще до конца осени. Для этого сначала нужно было собрать разрозненные отряды, образовавшиеся после удачного весеннего контрнаступления немцев.

Вот с какой целью небольшую группу под командованием Барабаша забросили в немецкий тыл уже через неделю после повторного захвата Харьковщины.

Начало вышло не слишком удачным. Группа Барабаша чуть не оказалась на грани провала, и после, анализируя случившееся, командир понял: вторично так вывернуться из безнадежной ситуации не получится. Свой единственный счастливый случай Барабаш уже использовал, сам тогда того не осознав: такие шансы обычно как раз и выпадают случайно. А все потому, что выполнение задачи началось для группы слишком уж хорошо.

Первый отряд, встреченный ими в лесах – девять красноармейцев, захваченных в плен во время отступления и сбежавших из лагеря. Организовал побег и возглавил группу старший лейтенант, командир подбитого танка, единственный уцелевший из всего экипажа. Остальные – рядовые, ефрейтор, один старший сержант. Форма без погон, оружие захвачено в бою: офицер, решивший, что длительное стратегическое планирование пойдет только во вред, уже на третий день плена, с утра дав знать желающим, что пойдет на прорыв, а там пан или пропал, уже к полудню подал сигнал и первым кинулся на охрану. Могло не сработать, но сработало – у красноармейцев еще жили инстинкты, и если кто-то поднимает командой в атаку, большинство идет автоматически, не думая о последствиях.

Впрочем, как рассудил тогда Барабаш, слушая сбивчивый рассказ отчаянного старлея, как раз о последствиях пленные подумали в первую очередь. Даже наверняка так: война шла неполных два года, приказ за номером двести семьдесят Ставка Верховного главнокомандования не отменяла и, судя по всему, отменять его не собиралась. Согласно этому приказу, военнопленные советские солдаты и офицеры приравнивались к дезертирам. Потому, даже если повезет сбежать из лагеря, у своих наверняка их ждал арест, тщательное расследование НКВД и – за редким исключением – обвинение в измене Родине. По законам военного времени за такое полагался расстрел. Хотя, если повезет, могли отправить в штрафной батальон, рядовым – не важно, кем был до плена, красноармейцем или командиром. Плен нужно было искупать кровью.

Но в ситуации, в которой оказались эти беглецы, они получали очень маленький, но шанс избежать позорной и трагической участи. Немцы прорвались стремительно, на фронте творилось бог знает что, потому, попав в плен и вырвавшись всего через трое суток, можно было списать все произошедшее как раз на сложную фронтовую обстановку: разрозненная воинская часть собралась во вражеском тылу, показала пример самоорганизации, достойно и храбро била врага.

В этом направлении и повел разговор старший лейтенант. Побег вышел спонтанным, только боевой клич, никакой организации. Каждый сам за себя, каждый надеялся уцелеть в общем бедламе, каждый надеялся, что роковая пуля настигнет соседа, с которым еще час назад делил сырую брюкву, разрезая, вернее – расковыривая и распиливая ее куском дощечки. Конвоиры быстро опомнились, взяли стихийно вспыхнувшее восстание под контроль, автоматные и пулеметные очереди секли беглецов нещадно. И все-таки девятерым удалось уйти в лес.

– Я вам правду говорю, товарищ командир! – горячо убеждал тогда старший лейтенант. – Но только вам! Вы же знаете, как и что запоют в особом отделе в случае чего? Если я там когда-нибудь эту правду скажу, а ведь говорить придется, вы же знаете, товарищ командир! С ваш же спросят, ведь верно?

Тогда Дмитрий Барабаш подтвердил: спрос непременно будет – он даже сейчас обязан передавать данные о каждом офицере Красной армии, присоединившимся к его отряду во время выполнения стратегического боевого задания.

– Так что вам стоит? Скажите, что встретили нас в лесу, что мы отбились от своих! Вы увидите, как мы воюем! Мы докажем, мы искупим, дайте нам задание! Мы даже оружие не возьмем! Вот увидите, мы проявим себя, мы добудем его в бою на ваших глазах!

Барабашу, успевшему многое и многих повидать и понимавшему правоту старшего лейтенанта, очень хотелось помочь ему, рискнувшему пойти на пролом, поведшему за собой остальных и, возможно, только благодаря этому выжившему. Он включил беглецов в состав отряда, который уже назывался Кулешовским – по названию деревни Кулешовка, это район высадки группы Барабаша, – старшего лейтенанта назначил взводным, и одновременно – командиром ударного истребительного отряда. Вот только уже через сутки Барабаш потерял треть своих людей под шквальным минометным огнем – «старший лейтенант» вывел их прямо на засаду, это был ложный побег, форму красноармейцев одели предатели, и Барабаш понятия не имел, скольких они уже успели сдать немцам. Он вовремя, буквально в последний момент, каким-то шестым чувством разгадал замысел «старлея» – тот слишком спешил выполнить задание, подожди он еще немного, когда отряд прилично разрастется, бдительность Барабаша, возможно, удалось бы усыпить окончательно…

Они прорвались с потерями, но сохранив рацию и связь с Центральным штабом. Барабаш сообщил о ложном отряде и возможности подобных провокаций на других участках.

Дальше все пошло лучше, отряд формировался и разрастался. Только командир, казалось, на всю оставшуюся жизнь сделался подозрительным, сам понимая, что такое отношение к каждому новому человеку и каждому событию, шедшему не по стратегическому плану, в подавляющем большинстве случаев мешает делу…

Выйдя из землянки радистов, Дмитрий Барабаш осмотрел поляну – место, где вверенный ему Кулешовский отряд располагался вот уже второй месяц. Превратившись к этому времени в уже вполне мобильное и боеспособное воинское подразделение, он сейчас жил своей обычной, можно сказать – будничной жизнью. Возможно, подобный уклад еще некоторое время сохранится. Но все могло измениться, вплоть до того, что отряду пришлось бы сниматься и перемещаться на заранее оборудованную резервную позицию. Все зависело от сведений, которые ожидал Барабаш со связником из Харькова.

А тот не появлялся…

Папиросы в отряде не ходили, все смолили самосад, и командир, начавший курить осенью сорок первого, когда немцы отогнали Красную армию через Днепр, исключением не был. Прислонившись плечом к высокой старой сосне, Барабаш выудил из кармана галифе кисет с вышивкой, задумчиво подбросил его на ладони, несколько минут послушал лесную тишину, затем ловко свернул «козью ножку».

Легкий щелчок, откуда-то сбоку появилась рука с зажигалкой-«катюшей», сделанной из гильзы от маузера: сооружение не хитрое, отверстие насквозь, фитилек, колесико с кремнием. Прикурив от синего огонька, Барабаш кивнул, благодаря Рогозина, командира разведчиков.

– Что? – спросил тот, кивнув в сторону радиорубки – так он, служивший когда-то на Черноморском флоте и гордо носивший в память о подбитом вражеской торпедой боевом судне тельняшку под гимнастеркой, называл землянку, где располагалась радиостанция.

– Понятия не имею, Леша, – пожал плечами Барабаш. – Никаких особых распоряжений.

– Может, мы чего-то не знаем, – предположил Рогозин, тут же поправившись: – То есть, может, товарищ командир, есть что-то такое, чего нам с тобой знать не положено?

Придерживаясь установленного на время выполнения боевого задания правила, командира, политрука, начальника разведки и прочих командиров отделений, взводов и рот, на которые уже разделился отряд, по званию называть запрещалось. К тому же Барабаш и Рогозин уже забрасывались в составе одной группы выполнять похожее задание, так что запросто обращались друг к другу на «ты» и позволяли себе обсуждать как действия, так и бездействие вышестоящего руководства. Правда, только в узком кругу, на людях, при бойцах, соблюдая жесткую субординацию и показывая пример остальным.

– Черт его разберет, – командир снова пожал плечами. – Пошли-ка, пошепчемся.

Пройдя в штабную землянку и велев часовому никого без особого распоряжения не пускать, они расположились возле сколоченного из деревянных ящиков стола, развернули карту.

– Значит, Леша, что мы имеем, – начал рассуждать Барабаш. – Связного нет. И если не появится к концу нынешнего дня, стало быть, не дошел.

– Бывает. Плохо, что бывает – но бывает.

– До приказа прекратить радиоконтакт с харьковской группой все шло нормально?

– Порядок. Нужные Центральному штабу сведения поступали регулярно. Если, конечно, их удавалось получить… Так, случались неудачи, но в целом…

– Вот то-то и оно, Леша – в целом! Значит, причину надо искать в частностях. Ты опытный человек, Леша. Мудрый, грамотный. Вот я тебя стану спрашивать, а ты отвечай, лады?

– Лады, командир. Если смогу, конечно.

– Постарайся. Вот тебе первый вопрос: командование основную задачу, поставленную нашему отряду, меняло?

– Сам же знаешь, что нет.

– Вопрос номер два: подготовка диверсионных операций в тылу врага, в частности – в городе Харькове, который представляет собой стратегический опорный пункт немцев и где расположен объединенный штаб Танкового корпуса СС, входит в нашу задачу?

– Постой, ты к чему ведешь?

– Не имей привычки отвечать вопросом на вопрос. Тем более – старшему по званию.

– О, вспомнил…

– Леша, отвечай.

– Так точно, товарищ командир, – тон Рогозина намеренно стал чуть более официальным, казенным, армейским. – Это входит в нашу задачу.

– Взаимодействие с харьковским подпольем предусмотрено?

– Это – обязательная составляющая боевой задачи нашего отряда, товарищ командир!

– Ладно тебе, прямо как на докладе, – немного оттаял Барабаш. – Теперь давай, Леша, вместе сложим два и два. Задача для нас остается прежней, однако связь с подпольем велено прекратить. Не любую – только радио. До этого момента сеансы проходили по скользящему графику. О его изменении сообщали со связниками. Но один сеанс в неделю – обязательно. Вокруг города усиленные патрули, рисковать людьми опасно. А там, в городе, попеременно работают два радиста, у них разные почерка, они подают голос без определенной системы – так, во всяком случае, мы продумали. У немецких слухачей уши заболят сутки напролет слушать эфир на авось. И вдруг – все сворачивается. Что-то не так? Мы с тобой понимаем, что все в порядке. Однако ясно и другое: выполняя подобный приказ, мы не сможем выполнять основное наше задание. Ведь раз нет связи – нет информации. Нет информации – нет четкой координации всех действий. Согласен?

Рогозин кивнул.

– За невыполнение или несвоевременное выполнение боевой задачи Центральный штаб, а там выше бери – Ставка, орденов на навесят. Зато отвесят кое-чего другого. Понимаешь?

Снова кивок.

– В таком разе слушай, Леша, третий вопрос, самый главный: то, что уразумели тут мы с тобой, в штабе и Ставке понимают?

– Думаю, да, – и, не дожидаясь, пока командир спросит снова, предугадывая следующий, так и просящийся вопрос, начальник разведки продолжил: – Есть какая-то более важная операция, осуществлять которую должны не мы.

– А точнее – мы не должны, Леша! Кто-то другой. И этот «кто-то» такой важный, что ради его вероятного успеха в Харькове должна на какое-то время замереть вся работа, способная лишний раз активизировать немцев. В частности – гестапо. Даже если эти временно приостановленные действия пойдут в ущерб выполнению нашей задачи, это обстоятельство почему-то во внимание не берется. Получается, территорию для себя расчищает Разведуправление штаба армии, никто не должен мешаться у них под ногами. Как тебе?

– Похоже. Эти ни с кем не считаются. Ты же сам знаешь: их люди взаимодействуют со всеми остальными только в крайнем случае, заранее оговоренном. Мало ли – вдруг у кого-то на хвосте гестапо висит…

Рогозин готов был вот-вот завестись, но внезапно прервал поток возмущенных мыслей вслух.

– Правильно, Леша. Пустой разговор, – согласился Барабаш. – Мы все просчитали, теперь остается определить для себя ближайшие задачи. Думаю, не надо объяснять – выполнение задания от того, что у разведчиков что-то случилось, не отменяется. Значит, будем определяться. И действовать на других направлениях. Чтобы, когда вся эта нездоровая для нас суета уляжется, было о чем доложить: сложа руки не сидели. Идеи есть?

– Мои идеи, командир, ты знаешь. Диверсии нужны.

– Верно. Мост рвануть где-нибудь вот тут, – Барабаш обвел карандашом место на карте, легонько заштриховал внутри, даже не заштриховал – обозначил. – Здесь немчура вполне может перемещать тяжелую технику. Сюда, – острие карандаша переместилось влево, – конечно, короче. Это основная трасса, она достаточно широкая. Только немцы интенсивно наступают, и вполне могут посылать по дороге, сюда, через мост, – острие забегало по карте, – часть транспорта.

– Уже посылают, – подтвердил Рогозин. – Колонны идут с этой стороны, вроде как по объездной. А тем временем на главной трассе основная часть танков и самоходок успевает продвинуться. Поток машин вливается сюда, как ручей в речку.

– Если ручей осушить? Или землей забросать, к примеру?

– Река не такой полноводной станет.

– А в нашем случае – основная трасса загрузится, движение по ней перестанет быть таким интенсивным. Мысля стратегически, допускаем – передвижение ее в сторону фронта замедлится. И если не ограничиться этим мостом, а взять шире, – теперь карандаш перешел к начальнику разведки, – немец тут, на трассе, задохнется от количества своей же техники. Пробочку такую себе организуем, а, командир?

– И будет о чем доложить! – подытожил Барабаш.

…Мост один раз уже рвали, и его потом восстанавливали военнопленные.

Барабаш, еще немного посовещавшись с начальником разведки, велел часовому передать приказ – Шульженко и Аверина к командиру. Подрывники должны выйти уже к вечеру, чтобы под вечер завтрашнего дня оказаться возле объекта, занять позицию, подготовиться, ждать утра.

И – удобного момента: диверсия тем и ценна, что вместе с мостом на воздух может взлететь идущая по нему вражеская колонна. Барабаш знал, что эти подрывники вернутся. Он посылал сейчас только тех, которые не только могут, но и должны вернуться обратно в отряд…

4

На главной трассе транспорта становилось тем больше, чем ближе они подъезжали к Харькову.

По пути молчали, напряженно следя за дорогой. За это время их однажды остановили на переезде, но в ненужные переговоры патрули не вступали: посмотрели на пропуск, который майор высунул из окна, не выходя из машины, и пропустили, даже интенсивно маша руками – приближалась танковая колонна, не нужно мешать движению. В следующий раз Чубаров сбросил скорость, пропустив колонну крытых грузовиков и пристроившись в хвосте, но вскоре они свернули в сторону Изюмских лесов, и «хорьх» некоторое время снова продолжал движение один.

Когда, судя по прикидкам Гайдука, должно было появиться городское предместье, Сотник скомандовал: пора. Движение на трассе уже стало интенсивным, никто ни на кого не обращал внимания, и Чубаров, дождавшись удобного момента, съехал на обочину, подняв при этом серое пыльное облако.

Как предполагал продуманный заранее план, он и Павел – как положено нижним чинам – выбрались из салона, раскаленного за время, проведенное в дороге, под палящее июльское солнце. Чубаров открыл капот, Сотник пристроился рядом, наблюдая за тем, что происходит на трассе, и когда вдали показался грузовик, подал Волкову знак.

Теперь пришла очередь Вилена выйти на сцену.

Двигаясь с усталым недовольством служаки, которому давно надоела и эта жара, и эта война, и эти идиоты-подчиненные, он вышел на дорогу, поигрывая прихваченным для убедительности стеком и даже пытаясь демонстративно смахнуть пыль со щегольских сапог. Навстречу грузовику он двигался не слишком торопливо, предоставив возможность суетиться подчиненному – Сотник как раз активно махал руками, прося водителя грузовика остановиться.

Машина затормозила, тоже съехав на обочину и подняв при этом еще одно облако удушливой пыли.

Из кабины выпрыгнул молоденький унтершарфюрер, первым выбросив руку в нацистском приветствии, но это было даже не уважение к старшему по званию, а скорее доведенная до автоматизма традиция. Ответив, Волков оглянулся на свою машину с поднятым капотом, мазнув взглядом по вытянувшемся во фрунт Сотнику, заговорил сразу, громко, перекрикивая шум и лязг проезжающей мимо техники.

– Майор фон Шромм, штаб четвертой танковой армии!

– Унтершарфюрер Любке! – последовал ответ. – Что у вас случилось, герр майор?

– У меня пока ничего. А вот в Генштабе может что-то случиться, если через час меня с поручением от генерала Гота там еще не будет.

– Что-то с машиной, герр майор?

– А вы чертовски наблюдательны, унтершарфюрер! – Вилен снова оглянулся на «хорьх». – Мой водитель идиот, но когда такое творится, – он кивнул на проезжающую мимо в сторону фронта колонну, – других при штабе стараются не держать. Ладно, не о нем речь…

– Вас нужно подбросить до города, герр майор?

– Вы опять догадались, Любке. Но не совсем меня, – Волков снова обернулся, на этот раз – убеждаясь, что Гайдук в своей лейтенантской форме уже приближается. – У меня с собой важные документы, и я не имею права передавать их никому. А также – садиться с ними в постороннюю машину. Или в посторонний танк, – Вилен дал унтершарфюреру понять, что это такая шутка, а Любке, в свою очередь, дал понять, что шутка майора смешная и ему нравится. – Но если бы у вас нашлось место для двух моих подчиненных, они оказались бы в штабе раньше меня. И предупредили, что на фон Шромма не напали партизаны.

– Здешние партизаны могут, – серьезно сказал Любке. – Мы как раз возвращаемся с карательной операции.

– Успешно, надеюсь? Вы показали себя достойными солдатами фюрера?

– Какое там, герр майор! – унтершарфюрер не сдержался – сплюнул серую слюну, отер губы тыльной стороной ладони. – Когда мы приехали на место, в той чертовой деревне никого не было. Ни одного человека, герр майор!

– Вы удивляетесь, что пособники партизан не дождались карательный отряд, а сбежали в лес?

– Герр майор, я не знаю, как доложить своему начальству, что в лес ушло еще полсотни людей, умеющих держать оружие в руках.

– Наверняка это старики, женщины и дети.

– Герр майор, не мне вам объяснять, что здесь против нас воюют все: и старики, и женщины, и дети, – Любке вздохнул. – Дети особенно опасны. От них меньше всего ожидаешь опасности. А они стреляют в нас, не слишком колеблясь. Конечно, я довезу ваших людей, герр майор.

– Пускай сядут в кузове. Вместе с вашими солдатами, там место найдется?

– Так точно, герр майор!

Волков обернулся к уже стоящему рядом Гайдуку.

– Вам ясна задача?

– Так точно, господин майор!

– Дождитесь нас, не хватало еще потеряться. Знаю я ваше умение теряться в городах, господин лейтенант!

– Все будет исполнено, господин майор! – рявкнув по-немецки, Гайдук вдруг испугался, как бы не переусердствовать, но унтершарфюрер, кивнув неожиданным пассажирам на покрытый грязным брезентом кузов, сразу же потерял к этому мелкому дорожному приключению всякий интерес.

«Отлично», – подумал Сотник, забираясь вслед за Гайдуком в кабину грузовика.

Если кто-нибудь заговорит с ними, лейтенант может вступить в разговор и поддержать его, ну а ему, Сотнику, останется только изображать молчаливого армейского унтера.

Вряд ли людей в кузове станут проверять на посту при въезде в город, там их высадят, и дальше поведет Павел: они договорились ждать «хорьх» на центральной площади. Это место даже никогда не бывавший в Харькове Чубаров вполне сможет отыскать, если будет следовать за автомобилями, движущимися в сторону центра.

В конце концов и Волков сможет без особых сложностей выяснить дорогу…

Если, конечно, «хорьх» успешно пройдет пропускной пункт.

Без всяких «если», мысленно приказал себе Сотник. Они успешно пройдут контроль…

Михаил не ошибся: майор фон Шромм и его водитель не долго задержались на контрольно-пропускном пункте. К пропуску у жандармов претензий не было, машину даже не осмотрели, правда, документы изучали внимательно, старательно, по очереди: их передавали друг другу из рук в руки два жандарма и шуцман, и уже когда пропустили, Волков вздохнул облегченно – все, первый этап пройден.

Пускай даже этот первый этап очень похож на успешное вхождение в клетку к тигру…

5

Было время, когда Кнут Брюгген ощутил непреодолимое желание заниматься живописью, даже пытался писать, но не слишком преуспел.

Молодой человек, выросший в борьбе с окружающим его злобным миром, не только отточил природную интуицию, но и научился, пожалуй, более важному: не врать самому себе, чтобы не таким болезненным оказывалось прозрение. Потому Брюгген убедился: талантом художника природа его не наделила, и пытаться выдать свою детскую мазню за оригинальное произведение искусства – выставлять себя на посмешище, демонстрируя не столько бездарную работу, сколько море амбиций и полное отсутствие самоуважения.

Но, поставив крест на собственной карьере художника, Кнут не перестал любить живопись. Напротив, она привлекала его с удвоенной силой, и у себя в регенсбургском поместье он собрал небольшую коллекцию картин. Правда, подавляющее большинство работ имело одну особенность: их специально для Брюггена писали заключенные концлагерей. Кнут имел достаточно связей, чтобы это устроить: художников среди отправленных на перевоспитание трудом врагов рейха отыскивали по его личной просьбе, и он с удовольствием слушал, как бедняги старались сидеть за специально выделенными им мольбертами подольше, чтобы оттянуть момент возвращения к тяжелой работе – или момент, когда придет время отправляться в печь. К слову, однажды был случай, когда заключенный соврал: рисовать он, как скоро выяснилось, не умел, и его наказали за ложь немедленно. Если бы не соврал, кто знает, может, пожил бы еще какое-то время…

Свои картины и все, что с ними связано, Брюгген невольно вспомнил, глядя на цветущее лицо гауптштурмфюрера Гюнтера Хойке.

Однажды Брюгген распорядился привезти очередного лагерного художника с себе. Принял его не в доме – слишком большая честь для этого еврея. Разговор происходил во флигеле, где обычно жила прислуга. Кнут спросил, готов ли бедняга написать его портрет. Разумеется, тот был готов, но требовалось одно условие: штурмбаннфюрер позировать лично не может, фотографию свою тоже не пожертвует для такого случая, а жить здесь, в поместье, пока идет работа, заключенному позволить нельзя. Потому художник должен писать, целиком полагаясь на свою память. Ну а сам «натурщик» на портрете должен выглядеть полностью счастливым человеком. Кнуту тогда запомнился ответ заключенного. Тот говорил, втянув голову в плечи, ожидая получить за свою непозволительную дерзость пулю в голову тут же, на месте, боясь собственной смелости настолько, что не осмеливался смотреть Брюггену в глаза – и все-таки пояснил: он не сможет этого сделать. Вернее, он готов писать портрет господина штурмбаннфюрера по памяти, у него прекрасная память, он ведь художник, и портреты – его конек. Но он не сможет изобразить штурмбаннфюрера счастливым человеком.

Он никогда не видел счастливыми немцев, одетых в коричневое и черное. Даже если они улыбаются или заливаются смехом, это не улыбка счастливого человека, а смех больше похож на истерический. Брюгген не перебивал, заключенный понемногу смелел и продолжал: то, что вызывает у офицеров гестапо смех, у окружающих вызывает страх. А то, что пугает остальных людей, не может дать тому, кто служит в гестапо, ощущения полного, настоящего счастья. Если изображать гестаповца счастливым, проговорил под конец своей тирады заключенный, это будет означать ложь. Тогда как художник врать не может – или он перестает быть художником.

Брюгген ничего не ответил. Велел отправить заключенного обратно в лагерь, перед этим дав ему как следует поесть. С тех пор Кнут оставил попытку найти того, кто изобразит его в полный рост… Ну а судьба дерзкого еврея его больше не интересовала. Но сегодня, когда начальник харьковского гестапо вошел в выделенный Брюггену для работы отдельный кабинет, Кнут увидел его и убедился: тот художник ошибался. Офицер гестапо может излучать полное, абсолютное счастье, искриться им, выглядеть человеком, жизнь которого удалась, а карьера – сложилась, и больше ее ничто не затмит.

Причину Брюгген понял, когда выслушал сжатый, лаконичный и торжественный рапорт Хойке. Согласно полученным вчера ночью указаниям, гестапо старательно фиксировало данные каждого офицера, который въезжал в Харьков, независимо от того, какой он предъявлял пропуск. Благодаря оперативно отлаженной с учетом особо важных обстоятельств дела системе эти данные тут же передавались в центральный аппарат по полевому телефону, дальше эти данные перенаправлялись по месту службы офицеров, быстро сверялись и в виде рапортов ложились на стол лично Хойке.

До обеда ничего, за что можно было бы зацепиться, не возникало. Но в пятнадцать часов восемнадцать минут мимо пятого поста проследовал «хорьх», в котором находились майор Дитер фон Шромм и ефрейтор, его водитель. Согласно приказу, после проверки документов их пропустили, даже не осмотрев салон и багажник автомобиля. Правда, эту машину и так бы не осматривали: у фон Шромма имелся специальный попуск, дававший право на проезд всюду без досмотра.

Из штаба четвертой танковой армии, где, согласно документам, служил этот офицер, сообщение пришло быстрее обычного. Майор Дитрих фон Шромм два дня назад, а именно – пятого июля, пропал без вести, выехав по поручению командования. Подозревают, что штабной автомобиль марки «хорьх» попал под авиабомбу, что случается в прифронтовой зоне довольно часто.

Начальник харьковского гестапо за неполных семнадцать часов с начала операции вычислил диверсантов и, как отметил про себя Брюгген, похоже, совсем забыл, кто натолкнул его на такую идею и чье распоряжение он ревностно и старательно выполнял.

– Отлично, Хойке, – сказал Кнут, решив милостиво подарить гауптштурмфюреру эту маленькую победу. – Запросите еще раз штаб четвертой армии. Нужно получить хотя бы приблизительное описание этого самого пропавшего майора. Уточните также подробнее, куда выехал фон Шромм, попытайтесь выяснить, где именно он пропал.

– Это имеет какое-то значение, господин штурмбаннфюрер?

– Не слишком большое, Хойке, если говорить откровенно, – сейчас Кнут признавался не собеседнику, а себе, а вот о том, что это нужно для того, дабы максимально загрузить местное гестапо работой и держать гончих в тонусе, решил промолчать. – Я почему-то уверен, что именно документами фон Шромма воспользовались русские диверсанты. Меня волнует другое – почему их всего двое?

Торжественное выражение медленно сползло с лица Хойке.

– Вы думаете, их должно быть больше?

– Конечно, Хойке, большую группу сюда не рискнут заслать. Она не мобильна и привлекает внимает. Там, – он кивнул в сторону окна, хотя Хойке прекрасно понимал, о ком говорит штурмбаннфюрер, – дураков нет, и давайте примем это, как данность. Но и двух человек недостаточно для выполнения такого задания, согласитесь.

– Полностью согласен с вами, герр штурмбаннфюрер!

– Значит, так, – Брюгген посмотрел на часы. – Вряд ли мы сможем отыскать этих двоих в городе. И тем более, вряд ли нам что-то даст, если мы установим остальных. Достаточно знать, что мои, – пора указать начальнику гестапо, кто здесь сейчас главный, – предположения подтвердились. Скифа теперь ищем не только мы, противник в нашем тылу, и осталось дождаться, пока он проявит себя. Как вы думаете, Хойке, когда это может случиться?

– Очень скоро, герр штурмбаннфюрер.

– Почему?

– У них мало времени. Скиф передал сообщение своим поздно вечером пятого июля. На оценку ситуации и принятие решения у его руководства ушло пускай несколько часов. Некоторое время заняло формирование группы… или нескольких групп. Перейти фронт они могли только сегодня ночью. Судя по тому, когда этот «хорьх» появился, они как раз могли добираться сюда, причем не слишком спеша, чтобы не привлекать лишнего внимания. Тем не менее они спешат, господин Брюгген.

– Полностью согласен, Хойке, добавить к вашей математике мне нечего, – кивнул Кнут. – Вы ведь знаете, что нужно делать теперь?

– Так точно. Запереть город?

– Это – первое. Не так, Хойке: это даже не первое. Такой приказ вы должны были отдать еще час назад. Усильте посты. Я понимаю, что в эти дни много машин выдвигается в сторону фронта, однако у меня есть полномочия, достаточные для того, чтобы задерживать любой транспорт, любые колонны. Если у кого-то будут возникать жалобы, пускай недовольных связывают со мной напрямую, – для убедительности Брюгген положил правую ладонь на эбонитовую трубку черного телефонного аппарата. – Это понятно?

– Понятно. Система пропусков уже разработана, она все-таки может облегчить нам жизнь в ближайшие сутки.

– Да, Хойке. Вы правы – ближайшие сутки. Вот максимальный срок, за который мы с вами должны поймать русских диверсантов. Кроме всей этой суеты с пропусками вы знаете, что делать?

– Знаю, господин Брюгген. Соответствующие распоряжения отдам немедленно. И лично буду контролировать ход операции.

«А ведь он все равно сейчас абсолютно счастлив, – подумал Кнут, провожая взглядом начальника гестапо. – Нет, все-таки тот лагерный мерзавец плохо знает, что может принести счастье таким, как Хойке… Или таким, как я».

6

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из вечернего сообщения 7 июля 1943 года

В течение 7 июня на фронте существенных изменений не произошло. Нашей авиацией в Рижском заливе потоплен немецкий транспорт. В Черном море потоплено 3 баржи и 5 катеров с войсками и боеприпасами противника. Частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено не менее 60 автомашин с войсками и грузами, взорвано 5 складов боеприпасов, рассеяно и частью уничтожено до двух рот пехоты противника.

На одном участке Воронежского фронта отряд немцев пытался разведать наши позиции. Советские бойцы встретили вражеских разведчиков ружейно-пулеметным огнем и истребили несколько десятков гитлеровцев. В районе Балаклеи рота пехоты противника при поддержке танков атаковала наше боевое охранение. В результате короткой схватки немцы были отброшены на исходные рубежи. На поле боя осталось до 100 вражеских трупов. Наши летчики посадили на советской территории бомбардировщик противника. Немецкие летчики взяты в плен.

7

Разведчики встретились только ближе к вечеру.

Место Павел Гайдук определил приметное – большое, размашистое здание Госпрома в центре Харькова найдет и увидит всякий, даже если никогда раньше в городе не бывал. Чтобы подстраховаться, он еще раньше начертил схему расположения зданий и крестиком обозначил, где именно группа должна соединиться: с тыльной стороны второй слева высотки.

Правда, Чубаров все-таки изрядно поплутал по городу, а Гайдуку с Сотником пришлось идти пешком и всю дорогу молчать – хороши были бы двое в немецкой форме, как ни в чем не бывало болтающие по-русски в немецком тылу. Но как только они оказались наконец в уединенном и безопасном месте, Гайдука будто прорвало: он не узнавал родного и любимого города, по улицам которого ходили и ездили почти одни только немцы, а сами улицы изуродованы бомбежками. Сотник молчал, подозревая, что с его родным донбасским шахтерским городком война сделала то же самое, если не хуже, ведь такой город, как Харьков, стереть с лица земли все-таки нелегко даже немецким танкам и авиации.

Дав товарищу выговориться, Михаил предложил закурить, после чего разведчики отошли в тень разбомбленного здания, чтобы не отсвечивать лишний раз и в то же время наблюдать за дорогой, выбрав достаточно безопасную позицию. «Хорьх» пришлось ждать еще часа два, но зато когда черный автомобиль вырулил из-за угла и остановился, как и было условлено, Сотник вздохнул с видимым облегчением: пока происходило по плану. Передвигаясь по Харькову пешком, они с Павлом убедились: здесь слишком тревожно и слишком суетно, чтобы одни люди в военной форме обращали внимание на других. Волков подтвердил: пока они ехали по городу, машину тоже никто не пытался остановить.

– Это потому, мужики, что мы не прячемся, – криво усмехнулся Чубаров.

– Не накаркай, – заметил Сотник и суеверно сплюнул через левое плечо. – Давайте лучше прикинем, как бы и дальше вот так не отсвечивать. Паша, куда нам дальше? Явка отсюда далеко?

– Если адрес тебе правильный дали, то отсюда где-то час пройти. Не спешить если.

– Так мы и не будем спешить. До комендантского часа пересидим где-нибудь, потом двинем. Вот только колеса наши где-то оставить бы. Пешкодралом сейчас сподручнее топать.

– Так чего проще, – снова встрял Чубаров. – Тут кругом разбомбленных домов полно. Найдем подходящие развалины…

– Слышь, Соловей, не трави ты хоть душу! – не выдержал Гайдук.

– О! – удивленно вскинул брови Чубаров. – Чего это ты? Командир, чего это он?

– Развалины, Макс – это его город, – спокойно пояснил Сотник. – Переживает.

– Ну, ладно, – Чубаров пожал плечами. – Я базар, допустим, пофильтрую. Только от этого кирпичики сами в домики не сложатся, Паша.

Гайдук предпочел не вступать в пустую перепалку. Вместо этого осмотрелся в медленно надвигающихся душных летних сумерках, зацепился взглядом за бывшее здание, от которого остался один каркас, кивнул в его сторону.

– Да хоть вон туда. Подходит?

– Годится, – согласился Сотник. – Виля, айда проверим, что там, и если нормально все – отсигналим.

Эта часть городского центра оставалась пока безлюдной, их маневры никому не бросались в глаза. Пересекши улицу и быстро добравшись до нужного дома, Михаил с Виленом, приготовив на всякий случай оружие, зашли за развалины. Сначала никого и ничего не увидели, вспугнув только нескольких серых крыс. Но потом их глаза сразу уперлись в противоположную стену. Вернее – в то, что лежало на куче битого кирпича у нее: небольшая груда из человеческих тел. Подойдя ближе, разведчики разглядели двух женщин в изодранной одежде, мальчишку-подростка в насквозь пропитанном кровью пиджаке, чуть поодаль, примерно в шаге от них лежал старик с простреленной головой.

Переглянувшись, Сотник и Волков спрятали оружие и, не сговариваясь, подхватили за руки и за ноги тело парнишки, совсем окоченелое, со следами трупного разложения и зубов каких-то животных, вероятнее всего – крыс или бродячих собак. Метрах в пяти зияла воронка, разведчики осторожно переложили тело туда, затем уложили в ту же яму остальных убитых, прикидали сверху крупными кирпичными осколками – вот единственное, что они могли сейчас сделать для жертв. И только потом подали товарищам знак. О привычной для оккупированного города, но все равно жуткой находке они решили им не говорить.

Зайдя со стороны улицы и убедившись, что «хорьх» не виден, Сотник вернулся, уселся на небольшую груду каменных обломков и закурил. Трое остальных, не дожидаясь особого распоряжения, сгрудилась вокруг командира.

– Значит, расклад такой, бойцы, – вокруг стояла совсем невоенная тишина, но Михаил все равно курил в кулак и говорил вполголоса. – Сейчас сидим тут, ближе к двадцати одному ноль-ноль начинаем выдвигаться. Паша, что там вокруг, какая диспозиция, вспомнишь?

– Если не разбомбили, как тут, то нам нужен трехэтажный дом, еще дореволюционной постройки. Коммуналки там были, во всяком случае.

– Вокруг что?

– Тоже дома. С соседней улицей связаны несколькими проходняками, в пиковом случае всегда можно заплутать погоню и уйти. Если, конечно, знать места и если тот, кто хочет тебя словить, сам не ориентируется на местности.

– Каменные джунгли, – хмыкнул Волков.

– Вроде того, – согласился Гайдук.

– Ладно, понял я все, – Сотник докурил и раскрошил окурок между пальцами, высыпав получившееся крошево на камни под ногами. – Кто и что нас ждет, мы не знаем. Потому действуем так: доходим до места, там рассредотачиваемся. Кто-то один входит в дом. Второй страхует его, заняв позицию рядом. Двое оставшихся располагаются чуть дальше, страхуя того, кто прикрывает первого. Но только так, чтобы не держаться кучей, а по возможности сохранить маневренность группы. Ясно?

– Ясно, командир, – ответил за всех Чубаров. – Тогда я вперед пойду.

– Не годится, – возразил Волков. – Я все-таки среди нас единственный старший офицер армии вермахта, – короткий сдержанный хохоток. – Командир рисковать не может, а Паша – единственный, кто хорошо знает город и единственный кроме меня, кто дружит с немецким. Так что его тоже надо поберечь.

– Тогда так делаем, – Сотнику сейчас не нужны были споры за право двигаться в авангарде. – Рискуем мы здесь все одинаково, так что ты, Виля, своим мундиром не козыряй. Перед судьбой мы все одинаково равны. Давай спички, Соловей.

Тот вытащил из кармана коробок, протянул Михаилу.

– Кто короткую тянет, – говоря так, Сотник взял четыре спички, отломив от двоих по кусочку дерева, – тот идет впереди. Остальные двое, – он отвернулся, расположив спички так, чтобы из кулака торчали одни серные головки, – прикрывают тыл. Так честнее всего.

Первым потянул жребий Чубаров, перед этим зачем-то поплевав на подушечки пальцев, и снова сплюнул, вытащив целую спичку. За ним последовал Гайдук, он выбирал старательно, несколько раз менял решение и в результате остался с короткой. Такую же вытащил и Волков.

– Ну, Паша, теперь еще мы разыграем, кому на явку идти? – поинтересовался он с ноткой сарказма в голосе.

– Обойдешься, – буркнул тот.

– Тогда Виля вперед, Паша – прикрытие, – окончательно определился Сотник, и, угадав желание двух воинов с высшим образованием вновь начать бесконечный спор, хлопнул ладонью по колену: – Все, мужики. Это приказ.

8

Выдвинулись, когда серые сумерки опустились наконец на измученный город.

Гайдук шел первым, разведывая путь и всякий раз подавая сигнал, когда слышал движение впереди. С комендантским часом улицы пустели и погружались во мрак: на окна опускалась светомаскировка. Опасаться следовало только патрулей, и разведчики несколько раз чуть не натолкнулись на них. Но до нужной улицы добрались без происшествий.

Действуя, как было запланировано, Гайдук выбрал для себя подходящую позицию – арку проходного двора дома напротив, прижался к кирпичной стене, взял револьвер наизготовку. Где-то поодаль, где именно – Гайдук не представлял, укрылись в темноте Сотник с Чубаровым. Волков, одернув майорский китель, решительно пересек дорогу и, в последний раз быстро оглядевшись по сторонам, скрылся в дверном проеме парадного, дверь которого сиротливо болталась на одной, чудом уцелевшей петле.

Поднявшись в темноте на второй этаж, Вилен, подсвечивая себе немецким карманным фонариком, прошелся лучом по обеим дверям на лестничной площадке. Возле каждой сохранился ряд звонков, напротив которых располагались таблички с написанными от руки фамилиями жильцов, как и было принято в коммунальных квартирах. Нужная ему фамилия обнаружилась у двери слева, и Вилен машинально отметил: если он верно запомнил расположение квартир, то окна этой должны выходить на улицу. Звонок конечно же не работал, но Волков об этом знал. Как знал и то, что человек, фамилия которого значилась на самодельной табличке, здесь давно не живет. В одной из комнат после того, как умерла от голода жившая там бывшая лаборантка из университета, оборудована сапожная мастерская. Другую занимает сапожник, имеющий от городской управы разрешение на работу в Харькове – такое выдавали всем, кто добровольно соглашался сотрудничать с оккупационными властями, за что полагался скудный паек.

Волков постучал в дверь. Не слишком громко, но достаточно для того, чтобы быть услышанным.

Открыли не сразу. Ожидая, Волков медленно сосчитал до десяти, потом снова собрался постучать, но изнутри послышалось движение, щелкнул замок и дверь приоткрылась. В образовавшуюся щель пробилась слабая полоска дрожащего света, осторожный мужской голос спросил:

– Кого надо?

– Здесь живет портной? – произнес Вилен первую фразу пароля, который сказал ему Сотник, в свою очередь, получивший его от Борина. А тот – от начальника разведки фронта.

– Портной уехал. Може быть, вам подойдет сапожник? – последовал ответ из полумрака.

– Пускай будет сапожник. На войне не нужны выходные костюмы.

Последовала пауза, после чего дверь открылась шире. Приняв это за приглашение войти, Волков переступил порог. Он так и не мог пока разглядеть того, кто впустил его, заметил только – на руке, сжимающей основание керосиновой лампы, не хватало одного пальца, что окончательно подтверждало: открыл дверь именно тот, кто нужен.

Как сообщили Сотнику, хозяин явочной квартиры, связной харьковской подпольной группы и Кулешовского партизанского отряда Яков Яровой действительно до войны был сапожником и потерял средний палец на правой руке.

– Проходите, – ровным голосом произнес Яровой, но вдруг остановился, поднял лампу выше, рука вздрогнула: он наконец рассмотрел на вошедшем немецкую форму.

– Все в порядке, – быстро успокоил его Волков. – Свои, я с той стороны.

– А, ну да…

Что-то в голосе Ярового показалось Вилену странным, но что именно – он так и не понял. В конце концов конспирация утомляет сама по себе, особенно когда в городе каждый день мирные жители мрут от голода, а тех, кто еще не умер, немецкий солдат или офицер могут безнаказанно застрелить.

Яровой прошел вперед по коридору, провожая гостя в комнату.

Или Вилену показалось, или тот сейчас двигался слишком быстро. Списав подобные ощущения на собственное напряженное состояние, он пошел за ним.

Слишком поздно Волков почувствовал движение у себя за спиной! Но, даже если бы услышал вовремя, все равно не успел бы ничего сделать.

Навалились сразу с двух сторон, не дрались – массой двух крепких тел повалили на пол, чья-то рука вдавила лицо в грязные доски пола, другая рука уже шарила с той стороны, где топорщился «вальтер», потащила оружие из кармана. А потом над головой вспыхнул, как показалось Вилену, очень яркий свет, хотя на самом деле это была всего лишь одна электрическая лампочка.

– Лежать! – услышал он приказ на немецком языке, в следующую секунду руки его искусным болевым приемом заломили за спину, рванув правую так, что хрустнул сустав, и споро сковали запястья наручниками. Только тогда отпустили, зачем-то с силой пнули тупым носком ботинка в бок, а голос сверху вновь распорядился: – Поднимите!

Волкова подхватили под руки, рывком поставили на ноги, он устоял. Рябить в глазах перестало, он оглядел комнату, пересчитал одинаковых, как ему показалось, мужчин в черной форме и штатском, которые находились в комнате кроме хозяина, так и замершего с горящей керосинкой в беспалой руке. Вместе с теми, кто держал сзади, их было шестеро. Приказания отдавал худощавый офицер в гестаповской форме, воротник кителя был расстегнут на один крючок, фуражка лежала на колченогом столе.

– Что это значит? – спросил Волков, переходя на немецкий.

– Вот как? – брови гестаповца вздернулись. – Вы говорите даже без акцента?

– Немецкий – мой родной язык.

Вилен сам не знал, какую игру собирается вести и сколько сможет так протянуть, но искреннее удивление гестаповца неожиданно дало ему микроскопическое преимущество: удивление порождает любопытство, и пока противник свое любопытство не удовлетворит, у него есть шанс.

Его уже успели обыскать, и гестаповец с интересом посмотрел на документы, найденные в кармане.

– Только не говорите, что вы настоящий майор Дитер фон Шромм. Хотя именно вас мы и поджидаем, – гестаповец бросил документы на стол рядом со своим головным убором. – Тот, чьими документами вы пользуетесь, вероятнее всего, погиб, – Волков молчал, ожидая продолжения, и оно последовало: – Даже если вы окажетесь майором фон Шроммом, чудом воскресшим из мертвых, я не удивлюсь. На войне всякое бывает. Однако в таком случае вы должны объяснить, зачем пришли сюда, в эту вот квартиру, и откуда знаете пароль для связи, – не дожидаясь ответа, гестаповец сделал шаг, оказавшись почти вплотную к Вилену, и без перехода выкрикнул ему в лицо: – Где второй? Сколько групп в городе? Цель задания, говорить, быстро!

– Я не майор фон Шромм, – проговорил Волков, стараясь сохранять спокойствие и смотреть прямо в глаза гестаповцу.

– Поздравляю, у вас хватает ума начинать с правды, – гестаповец отступил назад, чтобы лучше видеть пленника. – Я Гюнтер Хойке, начальник харьковского гестапо. Как обращаться к вам, зачитывая смертный приговор?

– Вилли Вольф.

– Вас правда так зовут? – Хойке снова не сумел скрыть удивления.

– Да, отец и мать назвали меня Вилли. Я немец, господин Хойке.

– В таком случае, Вольф, вы изменник. Вы служите в Красной армии, вы большевик и убивали немцев – людей одной с вами человеческой расы.

– Да, я служу в Красной армии, – голос Волкова окреп, он уже говорил уверенно, как человек, знающий, о чем нужно говорить и уверенный в правоте своих слов. – Вряд ли вы поверите мне сейчас, если я скажу, что в бою всякий раз стрелял в воздух. Я мобилизован по возрасту, как военнообязанный. И я вынужден был идти на фронт воевать со своим народом, как ранее вынужден был сменить фамилию. Думаю, вы понимаете, господин начальник гестапо: человеку с немецким именем и немецкой фамилией в Советском Союзе уготована в худшем случае пуля по приговору особой тройки, как немецкому шпиону, в лучшем – тоже смерть, но медленная и мучительная, в концентрационном лагере. Я спасал свою жизнь, господин Хойке.

– Вы и сейчас пытаетесь ее спасти, – самодовольно заметил Хойке.

– Да, пытаюсь! – в голосе Вилена теперь звучал вызов. – Пытаюсь, черт побери! Так же, как вот он! – кивок в сторону притаившегося в уголке Якова Ярового. – Мой отец, господин Хойке, – потомок немецких колонистов, заселявших Донбасс всего-то лет пятьдесят назад. Он дал мне имя Вилли, это немецкое имя. Но когда в советском загсе его спросили, что это за имя, он соврал: объяснил, что Вилли – сокращенное от Вилен. А Вилен – это такое новое русское имя. Оно означает Владимир Ильич Ленин. Правда, ни одному немцу подобное не может прийти в голову?

– И вас, немца, назвали в честь вождя большевиков?

– Нет. По паспорту я был Вилен, но отец и мать всегда называли меня Вилли.

– Трогательная история, только она для вас ничего не меняет, – Хойке прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Почему же вы, фольксдойче, при первом же удобном случае не перешли на сторону рейха и фюрера?

– Мои отец и мать живы. Их эвакуировали в самом начале войны, отец отличный специалист, инженер, в тылу на заводах такие люди нужны. И если окажется, что его сын добровольно перешел на сторону врага, вы сами знаете, какая участь его ожидает. Пропасть без вести я тоже не мог, для НКВД это равносильно дезертирству. Чтобы моего отца не тронули, я должен был только пасть смертью храбрых, господин Хойке.

– Допустим, – сказал начальник гестапо, выдержав короткую паузу. – Хорошо, допустим. К чему вы мне это сейчас рассказываете?

– Хочу жить, неужели не ясно?

– Ну а если бы вы не попались в мою ловушку, вы что, пришли бы в гестапо сами, добровольно?

– Но я же попался.

– Это не ответ.

– Нет. Я выполнил бы задание и вернулся в расположение своей воинской части. Или погиб бы при выполнении задания. Я родился в стране, которая не оставляет выбора. Вернее, этот выбор есть, только он невелик: жить, не помня себя, или умереть. Даже не умереть – сдохнуть, как бездумная скотина. В самом слове «умереть» уже слышится достоинство, а советский гражданин рождается уже без этого чувства.

– Очень красиво и очень пылко, Вольф или как вас там. Я пока не понимал, к чему вы сейчас мне об этом говорите.

– Потому, Хойке, что вы уже подписали мне смертный приговор. Отвечу я на ваши вопросы или буду молчать, это не имеет значения. Просто во втором случае я сдохну у вас в подвале, господин начальник гестапо, превратившись в кусок человеческого мяса. А в первом у меня есть маленькая, но возможность не сдохнуть, а именно умереть.

– Это надо понимать так, что вы сейчас и здесь соглашаетесь работать на нас?

Хойке представил, как доложит об этом Брюггену, перед этим, разумеется, сообщив по нужным инстанциям о том, что не гений штурмбаннфюрера, слишком уж преувеличенный, а его, Гюнтера Хойке, умелые и профессиональные действия привели к тому, что русский диверсант пошел на сотрудничество, выдал всех, и операция успешно завершилась.

– У меня нет выхода.

– Хорошо, я устрою вам маленький экзамен, – сказал Хойке. – От вашего ответа зависит, поверю я вам или нет. Если ответ будет неправильным, я пойму, что все эти, – взгляд на часы, – одиннадцать минут вы разыгрывали спектакль и тянули время. Сколько групп в городе?

– Одна.

– Ложь!

– Это правда, господин Хойке.

– Ладно, спрошу иначе. Сколько человек в группе?

– Четверо.

Хойке смерил пленника пронзительным взглядом.

– Пропускной пункт вы пересекли в автомобиле марки «хорьх». Кроме вас там был еще водитель. Остальные в багажнике или под сидением?

– Мы разделились при въезде в Харьков.

Хойке потер подбородок.

– А вот это похоже на правду… Да, это похоже на правду, Вольф… или как вам там. Я не подумал об этом, – согнутым указательным пальцем правой руки начальник гестапо постучал себя по лбу. – Отлично. Продолжим: где ваши товарищи сейчас? Зачем вы пришли сюда? Цель задания?

– Я не знаю, как старший нашей группы планировал действовать дальше. Эта явка – единственная связь, какая у нас есть. Хоть на мне форма майора, мое звание в Красной армии – рядовой. Меня послали вперед, на разведку. Я знаю только пароль и отзыв, все остальные вопросы хозяину явки, вот ему, – снова кивок в сторон Ярового, – должен задавать наш командир.

– Допустим. Где остальные сейчас?

– Ждут сигнала, что все в порядке. Вы сказали, что мы разговариваем одиннадцать минут…

– Уже двенадцать.

– Тем более. Это не слишком долго, господин Хойке, но уже критично. О чем мне, скажите, так долго беседовать со связником? Подозрения наших… – он запнулся на последнем слове, но повторил его: – Наших… Эти подозрения усиливаются с каждой лишней минутой.

– Какой знак?

– Нужно поднять светомаскировку и несколько секунд посветить в окно, – Волков сглотнул слюну. – Фонариком. У меня фонарик с собой.

Один из гестаповцев протянул Хойке фонарик, выпавший из руки пленника.

– Так просто? – начальник гестапо повертел его в руке.

– Зачем усложнять. Решайте. Я готов это сделать.

Если он говорит правду, медлить действительно нельзя, подумал Хойке. Врать же ему, судя по всему, нет смысла. И он ведь действительно немец, бывает же такое в жизни…

Хойке жестом велел снять с Волкова наручники.

Потянул ему фонарик.

Несколько сухих щелчков – это клацнули передернутые затворы автоматов и снятые с предохранителей револьверы. Пять круглых черных стволов смотрели на Вилена Волкова, урожденного Вилли Вольфа.

Он спокойно взял фонарик. Хойке, стоявший между ним и окном, ведущим на улицу, сделал шаг в сторону, пропуская его.

Волков подошел, еще раз оглядел присутствующих, показал пальцем на лампочку. По молчаливому приказу одного из гестаповцев Яровой подошел к выключателю на стене, повернул его. Теперь комнату снова освещал только слабенький огонек его керосиновой лампы.

Взявшись за край темной занавески, сделанной из цельного куска замшевого довоенного покрывала, Волков отодвинул ее. За окном было так же темно, он не видел, не мог увидеть со своего места ни Павла Гайдука, ни других, но оборачиваться, чтобы еще раз посмотреть в лицо Хойке, ему тоже не хотелось.

Сжав фонарик в руке до боли в ладони, Вилен Волков нажал кнопку на корпусе, выпуская на свободу лучик света.

Резко замахнувшись, ударил фонариком по стеклу, отчаянным движением запрыгнул на подоконник.

Стекло разлетелось, нарушая своим звоном ночную тишину затаившегося города.

Волков не успел ничего крикнуть: захлебнулся, когда длинная автоматная очередь насквозь прошила его тело, а следом за ней последовали другие пули, но они впивались уже в мертвую плоть. Неловко повернувшись по инерции, тело какое-то мгновенье оставалось на подоконнике, а потом вывалилось из окна второго этажа на тротуар.

Готовя засаду, начальник гестапо приказал блокировать улицу, но не весь квартал.

Когда зазвенело стекло, загремели выстрелы и Волков полетел вниз, Гайдук бросился не в проходняк за своей спиной, а через улицу, в противоположном направлении от того места, где притаились, собираясь обеспечить прикрытие, Сотник с Чубаровым.

С обеих сторон сразу же появились солдаты, Павел выстрелил в их сторону, не целясь, по крикам боли понимая – попал, и сразу рванул за ближайший угол, обнаруживая себя и уводя за собой тех, кто может представлять угрозу для оставшихся двоих. Павел очень надеялся, что у Сотника хватит ума и смекалки не кидаться на выручку, не принимать бой, верно оценить ситуацию и уходить как можно дальше, пока он ведет здесь свою персональную маленькую войну.

Не видя, куда палит, даже не стараясь прицелиться, Гайдук бежал, не разбирая дороги, лишая тем самым себя малейшей надежды на спасение. Сдаваться живым тоже не входило в его планы, но сложилось иначе: несколько теней вдруг выбежало наперерез, пуля просвистела у самого уха, он рванул к стене, потерял равновесие, повернулся в падении на спину, встретил пуляй одного врага почти в упор, потом что-то большое навалилось сверху, и от жестокого удара по голове Павел потерял сознание.

9

Вынув из папки лист бумаги, который он расчертил всего полдня назад, сводя для себя в единое целое доклад начальника гестапо, Кнут Брюгген положил его перед собой, закурил и взял со стола остро заточенный карандаш.

Имея опыт выявления подпольных групп и зная об особенностях организации сопротивления в Восточной Европе, на землях Украины и Белоруссии, он не слишком удивился услышанному. Даже с терпеливостью школьного учителя объяснил прямолинейному Хойке, что же произошло на самом деле и почему, заставив под пытками говорить тяжело раненного русского радиста, начальник гестапо все равно не взял след Скифа и похищенного им Дитриха Крюгера.

Слово «радист» Брюгген написал в верхнем углу листа, обвел неровным кружком и заштриховал. Тяжело раненного пленника в гестапо пытали так рьяно, что превратили его тело в одну острую болевую точку. Героем в подвале гестапо оставаться трудно, особенно если твой героизм никому не нужен, потому радист держался не слишком долго. Однако Брюгген уже понял: все свои расчеты организаторы работы в немецком тылу, кем бы они ни были и какую бы должность ни занимали, как раз и строили на том, что героев среди живых людей на самом деле очень мало. Рано или поздно человек, попавший в гестапо, либо умирает в страшных муках – чаще всего сдает не выдержавшее шока сердце, либо начинает говорить, чтобы хоть на некоторое время облегчить свою участь. Значит, нужно страховаться. Есть только один способ – никто из рядовых исполнителей не должен знать всего.

Радист назвал только явку сапожника Якова Ярового. Этим адресом и паролем он и Скиф должны были воспользоваться в самом крайнем случае. Больше радист ничего не знал, кроме того, что для Скифа это единственный человек, который поможет скрыться в Харькове и, возможно, организует переход к партизанам.

От кружочка, которым было обведено слово «радист», Кнут протянул стрелку к квадрату, нарисованному вокруг слова «явка». Квадрат заштрихован не был, но внутри Брюгген вывел большой жирный знак вопроса. Потому что от Ярового след, как оказалось, не вел никуда. Сапожник заговорил после первого же удара по зубам, стал уверять Хойке, что его заставили, что он глубоко в душе ненавидит советскую власть и что он человек маленький. Его задача – тихо и покорно работать в ожидании, пока не придут и не назовут пароль. Того, кто пароль назовет, он должен был направить по другому адресу с новым паролем, и этим его задача ограничивалась. Если даже опытный по части допросов с применением всех степеней устрашения гауптшурмфюрер Хойке поверил Яровому, у Брюггена тем более не было оснований считать, что беспалый сапожник врет или же ведет какую-то хитрую игру.

В разные направления от квадрата вели несколько стрелок, и каждая упиралась в кружок с очередным вопросительным знаком внутри. Яровому показали фотографию Скифа, он охотно подтвердил: да, этот человек был у него поздно вечером пятого июля и назвал пароль. После чего, получив очередную связь, исчез.

Место, куда Яровой направил Скифа, оказалось старым развороченным бомбами домом неподалеку от Холодной Горы. Автомобиль, на котором уехал Скиф и в котором, судя по всему, находился Крюгер, гестаповцы нашли там же, что подтвердило как правдивость признаний перепуганного Ярового, так и предположения Кнута: ни беспалый сапожник, ни Скиф никак не были связаны с подпольем и партизанами напрямую.

Скорее всего, предположил Брюгген, подполье и Скиф действовали независимо друг от друга, чтобы в случае чего провал одного не повлек за собой по принципу домино разоблачения всей сети. Агентурной разведкой, в ведомство которой входила деятельность Скифа, и деятельностью партизан занимались разные управления, которые в нужный момент могли объединить усилия.

Это могло означать следующее: командование Скифа, понимая, что агенту придется уходить на нелегальное положение, знало, что он воспользуется явкой Ярового – другой связи ему просто не дали. От Ярового он узнает про те самые развалины. Одновременно подполье получает от своего руководства приказ обеспечить встречу Скифа в известном месте и в известное время.

Кружок с вписанным внутрь словом «диверсанты» нарисовался на схеме, когда Хойке доложил, что предположения подтвердились и гости, появление которых предвидел Брюгген, уже в городе. Кнут соединил его стрелкой с квадратиком – другого пути, кроме как на явку Ярового, у диверсантов наверняка не будет. За время, прошедшее с момента похищения Крюгера, эфир усиленно контролировался, и ни один радиоприемник в черте города не заработал. Ну а появление группы разведчиков означает только одно: Скифа к партизанам не переправили, это должна обеспечить прибывшая команда.

Штурмбаннфюрер Брюгген видел только два пути: поставить засаду у развалин на Холодной Горе и блокировать явку Ярового. Больше следов не было, и даже если Скифа в результате все равно найти не удастся, захват и ликвидация русских диверсантов – само по себе успешная операция. Брюгген видел сводки с фронта, связывался с руководством, и теперь представлял себе полную картину развития событий.

Если Скифу не удастся доставить захваченного начальника агентурного отдела Генштаба через линию фронта, либо хотя бы передать полученную от него информацию своим в течение ближайших двух суток, эта информация уже не будет иметь для противника сколько-нибудь важного значения – ход операции «Цитадель», начатой фюрером, уже никто не сможет остановить, и вражеские войска будут отброшены на Восток еще более сильным ударом, чем он получили этой весной.

Вряд ли с той стороны фронта пришлют еще одну группу. За двое оставшихся суток Брюгген планировал перевернуть весь город, вывернуть его, как перчатку. И Хойке с удовольствием отдаст приказ расстреливать каждого пятого из гражданских, пока ему не выдадут похищенного офицера… ну и Скифа, конечно.

Теперь все шло кувырком.

Сначала Брюгген перечеркнул остро отточенным карандашом расчерченный геометрическими фигурами лист. А потом старательно смял свои размышления, положил на дно пепельницы и поджег.

Исполнительный болван Хойке наделал шуму, позволил уйти, как минимум, двоим диверсантам, и все планы летят коту под хвост…

10

– Прошу прощения, товарищ капитан. Но я хотел бы обратиться к товарищу майору лично.

Старший лейтенант Алферов сам удивился своей наглости – до сегодняшнего дня он не допускал даже мысли, что способен перечить не просто старшему по званию, а самому заместителю начальника особого отдела НКВД фронта, капитану Кобозеву. Но после того, что произошло с ним и у него на глазах за последние сутки, Алферов просто не мог себе позволить отступить. Его доклад и рапорт должно принять только первое лицо. Или же, в нарушение всякой субординации, полковой особист готов идти выше, даже через голову своего непосредственного руководства.

Старший лейтенант НКВД Алферов не исключал, что придется лично добиваться приема у товарища Берии. Он на пороге раскрытия грандиозного заговора, и если его не выслушают в особом отделе Воронежского фронта, он напишет донесение прямо в Москву, в Ставку.

– Чем вас не устраивает моя персона?

Капитан Кобозев спрашивал с еще заметной иронией. Он уже успел повидать мальчишек, рвущихся в бой и приближающих победу за несколько ночей. Но в то же время отдавал себе отчет в том, что мальчишки, только-только попавшие на фронт, свежим взглядом способны заметить и отметить многое. И не всегда их наблюдения и выводы – бред. Возможно, более опытные сотрудники просто не обращают внимания на некоторые очевидные вещи. Так или иначе, этого маленького старшего лейтенанта следовало выслушать.

– Еще раз прошу прощения, товарищ капитан. Но речь идет о спорности решений, принятых в штабе фронта. Так или иначе начальнику особого отдела необходимо об этом доложить. Я не уверен, что без согласования с товарищем полковником мы с вами сможем принять какое-либо решение.

– Мы с вами? Даже так?

Кобозев снял очки, делавшие его неуклюжим – именно из-за слабого зрения он в свое время попросился в органы внутренних дел. Курносый нос, круглый подбородок, розовые от природы щеки вкупе с очками никак не придавали мужественности мальчишке, выросшему в ленинградском дворе. Форма и ромбы на погонах тоже мало изменили облик юноши, зато вскоре Кобозев убедился, что сотрудникам НКВД большинство окружающих стараются как можно реже смотреть в лицо. А значит, серьезная форма отвлекала от негероической внешности. Кобозев в отличие от многих не просился на фронт, да его и не особо спешили брать из-за зрения, он до весны сорок второго выявлял скрытых врагов в тылу.

Но потом на судьбу тогда еще старшего лейтенанта повлияла его же собственная старательность: не в пример опять же другим Кобозев всегда аккуратно, даже с каким-то фанатизмом вел бумажную канцелярскую работу, с чем катастрофически не справлялись особые отделы фронтов. И Кобозева перевели из Саратова, где он служил два последних года, ближе к передовым позициям. Он принял назначение спокойно, вот только здесь, на фронте, его простецкая внешность и, главное, круглые очки с большими дужками, снова, как в не такой уж далекой юности, не способствовали серьезному отношению. А форма НКВД, как сделал вывод Кобозев, усиливала скрытую неприязнь окопников.

Вот и сейчас этот мальчишка, без году неделя на фронте, всего-то год с небольшим, как в органах – а туда же: самого начальника ему подавай.

– Послушайте меня внимательно, товарищ старший лейтенант, – капитан Кобозев говорил, не вставая из-за стола, глядя на Алферова сквозь стекла очков. При неярком свете настольной лампы он напоминал филина. – Вы явились в особый отдел фронта, предварительно не доложив о себе. Даже не поставив руководство в известность о цели вашего прихода. В данный момент вы должны находиться в полку, выполнять свои прямые обязанности. Учитывая сложную обстановку по всему фронту, такое ваше поведение при желании можно расценить, как самовольное оставление позиций.

– Но, товарищ капитан…

– Молчать! – когда нужно, Кобозев умел рявкнуть, хотя обычно говорил негромко – так же и продолжил, чтобы короткая вспышка гнева сработала на контрасте: – Не надо перебивать старших по званию, Алферов. Вам давно на это не указывали?

Старший лейтенант решил лучше промолчать.

– Вот так, – продолжил Кобозев. – Возвращаясь к вашему поступку… Или лучше сказать – проступку. У вас, товарищ старший лейтенант, нет пока разумных объяснений своему поведению. Вы их не потрудились представить. Даже по непонятной мне причине решили не объяснять, почему данные, которые вы собрались представить начальнику особого отдела фронта, не могут быть переданы его заместителю. Вы сомневаетесь в моей компетентности, товарищ Алферов? Может, готовы написать соответствующий рапорт?

– Виноват, товарищ капитан! – более разумного ответа полковой особист найти не смог.

– Так-то лучше, – Кобозев решил, что пора бы немного смягчиться и принять извинения младшего по званию. – Очень хорошо, Алферов, что вы это понимаете. Теперь я вас слушаю. Присядьте.

Он кивнул на табурет по другую сторону своего стола, старший лейтенант сел, расстегнул планшет, вытащил оттуда и положил перед капитаном три листа серой бумаги, исписанные круглым, каким-то детским почерком. Еще не вчитываясь в текст, так следует, Кобозев уже зацепился взглядом за несколько грамматических ошибок, но оставил это без комментариев.

– Я прочту обязательно. Но все-таки суть, – он постучал пальцем по верхнему листу рапорта, – изложите сейчас, если можно – коротко.

– Слушаюсь, – теперь, получив разрешение изложить то, за чем пришел, Алферов снова почувствовал себя уверенно. – Вчера мною был арестован капитан Красной армии Сотник за нападение на офицера…

– На кого он напал? – быстро перебил Кобозев, чувствуя, что речь сейчас пойдет о банальной драке, того хуже – пьяной. Это случалось нередко, в подавляющем большинстве случаев заводились молодые офицеры, и о покушении на убийство, как и о попытке диверсии, заявлял после очередного инцидента каждый второй битый.

– На офицера НКВД, – отчеканил Алферов, помолчал и добавил: – На меня.

Лишь теперь, когда старший лейтенант подсел ближе, Кобозев смог разглядеть синяк у него на скуле.

– Он вас ударил?

– Так точно.

– То есть вы написали в особый отдел фронта рапорт о драке? После того как, судя по всему, получили по физиономии и не смогли двинуть в ответ? Товарищ старший лейтенант, офицер НКВД, чекист, да к тому же – назначенный руководить особым отделом полка, должен научиться давать сдачи. Знаете, как это делается? Конечно, виновные должны понести наказание, но разбирать подобные конфликты на уровне особого отдела фронта… У меня нет слов, товарищ старший лейтенант.

Кобозев начинал терять к происходящему всякий интерес.

– Согласен, товарищ капитан, это выглядит именно так, – чувствуя настроение собеседника, быстро заговорил Алферов. – Более того – так все восприняли в штабе фронта. Вернее – в разведывательном отделе.

– При чем разведотдел к вашей драке?

– Там все изложено, – особист кивнул на свой рапорт, но, снова встретившись со взглядом майора, кашлянул в кулак. – Виноват. Накануне мною был взят под арест до выяснения определенных обстоятельств старший лейтенант Гайдук, разведка полка. Капитан Сотник – командир разведгруппы.

– Он вступился за своего? Это известное дело, Алферов. С разведчиками всегда все не просто.

– История гораздо сложнее, чем выглядит, товарищ капитан.

– Хорошо. За что вы арестовали этого… как его…

– Гайдука. Павел Гайдук.

– Да. Итак?

– По его вине при переходе линии фронта был убит пленный немецкий офицер. На его сведения разведка полка очень рассчитывала.

– Вы не допустили, что подобное случается достаточно часто? «Языков», бывает, не доносят, приходится посылать группу обратно за линию фронта. Да, риск. Но идет война, Алферов…

– Товарищ капитан, я вполне допускаю такую мысль. Но в данной ситуации важнее, что ее допустил сам Гайдук. То есть как бы точнее выразиться… В общем, он допустил, что командование допустит случайность гибели пленного.

О таком повороте майор Кобзев, признаться, даже не думал.

– Продолжайте, Алферов.

– Старший лейтенант Гайдук – сын врага народа, осужденного за связь с британской разведкой. В своих преступлениях враг признался, суд огласил приговор, он приведен в исполнение. Если бы, товарищ капитан, это был первый случай, когда Гайдук не уберег «языка», я согласен допустить случайность, стечение обстоятельств, прочие суеверия. Но, похоже, для Гайдука не выполнять боевые задания стало привычной практикой. У меня есть множество аргументов в пользу подобных предположений. Но вы велели коротко и по сути. Потому мой вывод: Павел Гайдук – враг. Он мстит советской власти за несправедливый, как он считает, приговор его отцу-предателю.

– Допустим… Почему он, в таком случае, служит в разведке?

– А вот здесь дело перестает носить частный характер, товарищ майор!

– Что вы хотите этим сказать?

– Его биография, без сомнения, известна и командиру полковой разведки капитану Сотнику, вступившемуся за своего товарища. И начальнику разведки полка подполковнику Борину, который распорядился освободить из-под ареста как Гайдука, так и его защитника Сотника. И, что более настораживает, начальнику разведотдела фронта генералу Виноградову. Который действует, как мне удалось узнать, по личному приказу командующего фронтом генерала Ватутина, – особист замолчал, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и произнести решающую фразу, равнозначную, как он считал, приговору: – Оба офицера – и тот, кто напал на сотрудника НКВД, и тот, кто подозревается в диверсии по причине того, что является сыном врага народа, освобождены из-под стражи благодаря не прямому, но все-таки – опосредованному участию командующего. Товарищ генерал армии или проявил политическую близорукость, или…

– Стоп! – снова выкрикнул Кобозев, заставив Алферова вздрогнуть, и тут же опять перешел на свой привычный тон: – Эк вы разошлись, товарищ старший лейтенант. Раскрыли заговор в верхах?

– Противник перешел в контрнаступление по всему фронту, – упрямо гнул свое особист. – На отдельных участках он продвинулся вглубь, наши войска несут потери. Командование фронтом не спешит отвечать ударом на удар, хотя, мне кажется, все предпосылки для этого имеются. Сотник и Гайдук тем временем освобождаются из-под стражи, хотя по обоим плачет военный трибунал. Причина – некая важная операция, выполнение которой возложено, в том числе, на них. Операция секретная, но, судя по всему, от ее успеха в огромной мере зависит судьба всего фронта. Товарищ капитан, у вас есть гарантия, что сын врага народа, фактический вредитель Павел Гайдук и покрывающий его Михаил Сотник, безнаказанно избивающий офицеров НКВД, способны выполнить подобное задание? И не может ли получиться так, что, санкционируя участие подобных сомнительных субъектов, обладающих низкими моральными качествами, даже не состоящих в партии, кто-то в штабе фронта сознательно ставит операцию под угрозу срыва? – теперь Алферов замолчал и, переведя дух, выжидающе уставился на хозяина кабинета.

Кобозев поправил очки, снова взял поданный рапорт.

– Все, о чем вы сказали, изложено здесь?

– Так точно. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не рискнул докладывать свои соображения никому, кроме лично начальнику особого отдела?

– Понимаю, Алферов. Вы научились собирать разрозненные факты, анализировать их и делать выводы. Пускай они даже звучат слишком неожиданно и противоречиво. Все-таки кого и в чем вы обвиняете?

Вопрос был задан прямо, в лоб, и требовал такого же прямого ответа. А кроме соображений, у Алферова не имелось в запасе ничего. Он был еще не готов назвать скрытым врагом командующего фронтом. Но отвечать нужно – и особист ответил:

– Я допускаю… Я готов допустить, что капитан Сотник вспылил, заступаясь за товарища. Согласен, разведчики – особая каста, и такое положение, когда на фронте организовываются группы неприкасаемых и неподсудных, меня, как советского офицера, коммуниста и гражданина, очень возмущает. Я допускаю, что освобождение из-под ареста Сотника и Гайдука вызвано не столько тем, что темные пятна биографии Гайдука сознательно и преступно игнорируются при принятии таких важных решений. Его профессиональные качества как разведчика здесь наверняка сыграли не последнюю роль. Но, товарищ капитан, даже если это так, Павел Гайдук все равно – скрытый враг. Я не удивлюсь, если провал операции, какую бы конечную цель она не преследовала, целиком и полностью произойдет по вине Гайдука. Так что я больше склоняюсь к тому, что в штабе фронта не проявили должной бдительности. А разведка не проанализировала возможные последствия. Товарищ капитан, я готов отвечать за свои слова и сделанные выводы, готов аргументировать…

– Достаточно, – прервал его Кобозев. – Достаточно, Алферов. Я выслушал вас, еще раз внимательно изучу ваш рапорт. Дело Гайдука будет затребовано и тоже изучено. Свои выводы я изложу товарищу полковнику. Когда вы понадобитесь, вас вызовут. Пока можете быть свободны, возвращайтесь в полк. Может, вам нужна машина? Могу помочь.

– Благодарю вас, товарищ капитан!

– Хорошо, я распоряжусь, – Кобозев положил руку на телефонную трубку. – Да, кстати, Алферов… Своими выводами пока ни с кем больше не делитесь. Думаю, это как раз понятно?

Выяснить, что вчера ночью диверсионная группа во главе с капитаном Сотником ушла в Харьков, капитану НКВД удалось достаточно оперативно. О миссии группы он не узнал ничего, так же, как не вышло установить ее состав поименно. Впрочем, это только вопрос времени, и если, вернувшись утром в штаб, начальник отдела сочтет нужным, они смогут узнать все.

Дело в другом – а нужно ли это? Ведь, похоже, операцию курирует непосредственно Ставка, и раз особый отдел фронта не проинформирован, значит, это не признано целесообразным.

При других обстоятельствах Кобозев отложил бы рапорт обиженного, а от того слишком бдительного старшего лейтенанта в нижний ящик стола – давать скорый ход явной глупости майор не собирался. Но, запросив параллельно по ВЧ данные о Павле Гайдуке и ближе к полуночи получив ответ, он еще раз перечитал безграмотный, зато, оказывается, не лишенный некоторой ценности рапорт Алферова.

Группа отправлена в Харьков. Гайдук – уроженец этого города. Там был разоблачен, осужден и казнен его отец.

Даже если подозрения Алферова по поводу сознательных диверсий Гайдука – бред, выполнять ответственное и особо важное задание в Харьков отправлен человек, который имеет зуб на советскую власть, чувствует себя в родном городе так, словно стены домов на его стороне и обеспечивают защиту.

Потому есть все основания допустить: Павел Гайдук при первом же удобном случае предаст. Он мог скрывать свои истинные чувства до поры до времени, приняв тактику выжидания. Теперь же у него появилась возможность сквитаться и нанести удар. Наконец, главное: Разведуправление в лице его высшго руководства данного вопиющего факта не учло. Пускай даже задание будет выполнено – отправка в составе группы бойца с сомнительной биографией так или иначе послужит во вред ГРУ. Это означает, что рапорт Алферова и нужные выводы, которые из него можно сделать, пойдет на пользу НКВД, что даст ему дополнительное очко в извечном противостоянии двух служб. Конечно, если карту верно разыграть. Как скоро соберется это следать особый отдел фронта и будет ли делать такой ход вообще – забота уже не капитана Кобозева.

11

Гайдук лежал на бетонном полу в луже воды, смешанной с кровью.

Когда Брюгген спустился в подвал, двое дюжих гестаповцев, один в кителе с закатанными рукавами, другой – вообще без кителя, в белой майке, испачканной в нескольких местах кровью пленника, как раз в очередной раз отливали Павла водой, приводя в чувство. Увидев штурмбаннфюрера, оба оставили свое занятие и вытянулись, приветствуя его.

Кнут жестом велел им посадить Гайдука на топчан, прислонить к стене, чтобы не упал, и выйти. То же самое распоряжение он повторил и присутствующему на допросе Хойке. Начальник гестапо вопросительно взглянул на пленника, который со стоном начал приходить в себя, но Брюгген подтвердил свой приказ, и тот подчинился, оставив Брюггена с пленником наедине. Снаружи с лязгом заперли тяжелые двери.

Некоторое время Брюгген постоял перед избитым и окровавленным пленником, задумчиво покачиваясь с пятки на носок. Потом, увидев, что взгляд Гайдука стал более осмысленным, протянул ему сигарету. Тот не спешил принимать, и тогда Кнут поднес ее к разбитым губам пленного.

– Всего лишь хорошая немецкая сигарета, – произнес он по-русски. – Я не буду требовать от вас продать за одну затяжку родину.

Гайдук, немного поколебавшись, сжал сигарету губами. Брюгген поднес зажигалку, пленник сделал затяжку, сигарета чуть не выпала, но он удержал ее.

– Придется курить так. Я не могу пока снять с вас наручники, – Брюгген сделал шаг назад, словно так ему было лучше видно пленника. – Я вообще не могу, да и не хочу сейчас делать многое из того, что применяют мои коллеги. Да, кстати, пусть вас не удивляет мой русский. Было время, когда наши страны и наши правители не считали друг друга врагами. Я как раз в те времена учился в Москве, бывал в Киеве, Одессе, Ленинграде, вообще относился к вашей стране с симпатией. Ну, это так, лирика… Перейдем к более прозаичным вещам, – Брюгген взял табуретку и сел, теперь оказавшись вровень с пленником. – Пока вы курите, я скажу, какие методы еще не собираюсь применять. Не хочу изображать этакого доброго интеллигентного офицера, по воле трагической случайности, имя которой – война, надевшего на себя черный гестаповский мундир. Моя фамилия Брюгген, звание – штурмбаннфюрер СС, и где-то в глубине души я такой же мясник, как и пытавший вас только что начальник местного гестапо. Я не собираюсь производить на вас лучшее впечатление, чем того заслуживает сотрудник тайной государственной полиции рейха. Кроме того, я не собираюсь гарантировать вам жизнь в обмен на некие признания. Просто я хочу, чтобы вы, – указательный палец нацелился в грудь Павла, – не теряли зря своего и моего времени играми в героя. Я знаю, зачем вы здесь. Я так же, как и вы, охочусь за человеком, который носит позывной «Скиф». Я знаю о том, где он прячется, не больше вашего. Если бы вы знали больше, то не сунулись бы на ту явку. Хозяин явочной квартиры, кстати, тоже знает немного, – он театрально развел руками. – Как видите, вам не нужно терпеть пытки, отказываясь давать информацию, которую мы уже знаем. И если мы не договоримся сейчас, то после моего ухода вас просто застрелят – вы не нужны, разве что Хойке прикажет мучить вас дальше из чистого садизма, реализуя свои специфические наклонности. Согласны?

– А как вы думаете? – выдавил из себя Гайдук, выплюнув окурок.

– Думаю, вы не хотите умирать. Никто не готов умирать вот так и вот тут, – Брюгген обвел рукой сырое помещение подвала. – Правда, среди вас много фанатиков…

– Нас прислали сюда умирать, – глухо проговорил Павел. – А лично мне вообще не оставили шансов выжить.

– Вот как? Интересно. Только звучит слишком уж трагично… Кстати, как мне к вам обращаться? Документы, найденные при вас, настоящие, но не ваши.

– Павел. Павел Гайдук.

– Звание в Красной армии?

– Старший лейтенант. Разведывательная рота третьего полка Воронежского фронта.

– Хорошее начало, Павел. Могу я называть вас по имени?

– Можете.

– Так вот, Павел, что значит – прислали умирать? Задание опасное, охотно верю. Любого из вас… Кстати, сколько вас всего в группе?

– Тот… на явочной квартире… Он жив?

– Который, со слов начальника гестапо, представился немцем?

– Он и есть немец.

– Если так, то тогда он был немцем. Убит на месте.

– Кого взяли кроме меня?

– Охотой за вами наши люди слишком уж увлеклись…

– Значит, никого. Ну, в таком случае, вам придется ловить еще двоих.

– К этому мы еще вернемся, Павел. Так, на чем мы остановились? Ага, вот: вас четверых могли убить в любой момент. Чем же это задание отличается от любого другого, похожего?

– Для меня – очень многим, господин Брюгген.

– Вы уже несколько раз пытаетесь перевести разговор на себя лично. Вы чем-то отличаетесь от своих товарищей?

– От тех, с которыми пошел на задание, – да.

Голос Гайдука звучал увереннее. И Кнут не улавливал в нем ноток обреченности, а также не слышал того отчаянного вызова, который слышал в подобных ситуациях за несколько последних лет десятки, а то и сотни раз. Или ему показалось, или пленный советский офицер пытался держаться с ним, не как с заклятым врагом.

– Можете объяснить подробнее?

– Могу. Еще сутки назад я был под арестом. Меня арестовал начальник особого отдела, знаете, что такое – особый отдел?

– Имею представление. Иначе, согласитесь, мне на своем месте грош цена. И я не занимал бы это самое место.

– Боюсь, вы представляете не так хорошо, как мы там ощущаем это на собственных шкурах, господин Брюгген. Я – сын врага народа. Это то же самое, что у вас иметь арийскую кровь с примесью.

– А вот теперь вы демонстрируете весьма примитивные представления о рейхе… Но в целом я понимаю, о чем вы хотите сказать. Ваш отец казнен, как враг советской власти? Что он сделал – пытался убить Сталина?

– Он не был врагом советской власти. Во всяком случае, до ареста, – Гайдук усмехнулся, насколько позволяли разбитые губы. – У него даже был партбилет, но чекистов, которые пришли за ним однажды зимой в шесть утра, это не остановило. Отец, оказывается, вступил в партию, выполняя задание английской разведки. Мне пришлось отречься от него, чтобы хоть как-то закончить университет. Но клеймо все равно осталось. Как любят говорить у нас офицеры НКВД, отец-враг – не статья, но в случае чего до статьи добавим.

Теперь Кнут Брюгген отбросил последние сомнения: пленный говорил искренне. Правда, он мог и врать с тем же успехом. Но в таком случае он искренне врет, сам веря в то, что говорит.

– Значит, у вас свои счеты с советской властью?

– У меня свои счеты с НКВД, господин Брюгген. А у особого отдела нашего полка – со мной. Если я не вернусь, но задание будет выполнено, все вздохнут спокойно. Если задание провалится, это спишут на меня. Если бы все сложилось удачно и я вернулся, то меня все равно ждал бы арест, трибунал и приговор. Это так, отсрочка…

– Допустим. Почему же вас с таким клеймом неблагонадежного все-таки отправили на это задание?

– Пушечное мясо. Мной группа в случае чего может пожертвовать.

– То есть сегодня вами пожертвовали?

– Нет, господин Брюгген. Сегодня мы попали в ловушку, и мне просто не повезло. На моем месте мог оказаться кто угодно, мы ведь тянули жребий.

– Жребий?

– Да. Длинные и короткие спички, как мальчишки во дворе. Я вытащил короткую.

Брюгген поднялся с табуретки, снова прошелся из угла в угол.

– Почему я должен вам верить? Зачем вы рассказали историю о расстрелянном отце? Чего вы вообще добиваетесь?

– Я? Я ничего не добиваюсь. В моем положении выторговывать что-то кроме жизни не имеет смысла, тем более, что вы, оказывается, знаете о цели нашего задания достаточно много. Только мои слова, господин Брюгген, очень легко проверить. Особенно – вашему ведомству, особенно в этом городе.

– Почему?

– Я родился и вырос в Харькове. Моего отца, инженера Гайдука, осудили и расстреляли тоже здесь, в Холодногорской тюрьме. Я могу сказать, где я жил и учился. Могу назвать людей, которые знали моего отца. Думаю, кого-то из тех, кто может подтвердить мои слова, вы в городе отыщете даже сегодня.

– И… что тогда? Что будет, если ваши слова окажутся правдой?

– Вы хотя бы убедитесь, что я не вру, – Гайдук снова попытался изобразить улыбку.

– Ну а потом? После того как мы проверим подлинность вашей семейной драмы?

– Надеюсь, господин Брюгген, вы поймете, почему я соглашусь давать показания и сотрудничать с вами. Меня ничего не связывает ни с советской властью, ни с Красной армией, ни с так называемыми боевыми товарищами, которые в любой момент могли пожертвовать мной, – проговорив это на выдохе, Павел передохнул. – Вам не надо стараться заставить меня говорить. Я сам этого хочу. И все равно, господин Брюгген: пока вы не проверите правдивость моих слов и не убедитесь, что я – действительно сын врага народа, я не буду отвечать на ваши вопросы. И тем более не назову свое условие.

– Условие? Вы собираетесь ставить условия в своем положении?

– Всего одно, господин Брюгген. И только после того, как вы поймете, что мне можно верить. А вот когда вы в этом убедитесь, тогда я и скажу, какое условие вы должны будете соблюсти, чтобы я сдал вам остальных из нашей группы.

Слова эти, судя по всему, дались Павлу Гайдуку нелегко. Закрыв глаза, он откинулся на стену, прислонившись затылком к холодному влажному камню.

Снаружи неуклюже топтался Хойке. Выйдя из камеры и пропустив туда гестаповцев, уже приведших свой внешний вид в порядок, Кнут смерил начальника гестапо внимательным взглядом. Тот невольно вытянулся и распрямил плечи.

– Значит, так… – Брюгген еще сам неокончательно определился с планом дальнейших действий. – Значит, так, – повторил он. – Для ваших головорезов есть задание. Выполнить нужно быстро и четко. Сейчас уже, – взгляд на часы, – полночь скоро, но все равно постарайтесь. Сведения нужны не позднее одиннадцати утра. Пока вы работаете, его, – кивок в сторону закрытой двери камеры, – привести в порядок.

– В порядок?

– Хотя бы перевязать и умыть. Дайте поесть, если захочет… или если сможет. И пусть поспит. Пока вы не выясните то, что мне нужно, больше не допрашивайте его, не бейте.

– Засады снимать?

– На явке этого вашего Ярового она больше не нужна, туда никто теперь не сунется. На всякий случай пусть сапожник посидит там еще двое суток.

– Зачем?

– Я пообщался с ним. Он не звено какой-то общей цепи, а, как определял один мой коллега в Берлине, отдельно стоящий пень. Можно выкорчевать. То есть убрать. Думаю, мы так и сделаем… Вы так и сделаете. Но через два-три дня, когда я завершу операцию. Если этот пенек выкорчевать сейчас, его отсутствие может кто-то заметить. Так что пускай пока посидит у себя в квартире, для страховки. Пусть все остается, как было.

– Под наблюдением?

– Смысла нет, Хойке. Он без того достаточно напуган. Да и нет нужды оставлять там засаду после сегодняшней стрельбы. А вот на этой, как ее…

– Холодной Горе?

– Да, там – засаду пока оставьте. Смените только людей, есть слабая надежда, что там все-таки кто-то появится. Меня беспокоить только в этом случае. Или – если он, – снова кивок в сторону камеры, – захочет вдруг сказать мне что-то еще. Ну, или, – он не сдержался, – если за это время войска фюрера займут Москву.