1943 год

9 июня

Харьков – Воронежский фронт

1

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Из утреннего сообщения 9 июля 1943 года

На одном участке в районе Севска противник силою до двух батальонов пехоты при поддержке танков атаковал наши подразделения. Атака гитлеровцев была отбита нашими бойцами. В результате боя уничтожено до двух рот пехоты противника, подбит танк и огнем пехотного оружия сбит немецкий самолет.

Южнее Изюма немецкие автоматчики пытались разведать передний край нашей обороны. Бойцы Н-ской части минометным и пулеметным огнем рассеяли противника. На другом участке артиллерийским огнем разрушено 2 немецких блиндажа, уничтожено самоходное орудие и 4 пулемета противника. Снайперы Н-ской части в течение вчерашнего дня истребили 38 гитлеровцев.

Партизанский отряд, действующий в одном из районов Харьковской области, ворвался в крупный населенный пункт. Советские патриоты взорвали немецкие авторемонтные мастерские, 3 гаража, уничтожили 44 тягача, 7 грузовых автомашин и сожгли склад с горючим. Другой отряд харьковских партизан пустил под откос воинский эшелон противника, следовавший к линии фронта. При крушении уничтожены паровоз и 8 вагонов. Убито и ранено много гитлеровцев.

2

К развалинам у Благовещенского базара, на место встречи с полицаем Копытовым, решили выдвинуться еще до полуночи.

Хотя за предыдущие сутки разведчики так и не освоились в незнакомом городе, Сотник велел Анне оставаться дома. Ольга понимала: идти Сотнику и Чубарову нужно вдвоем. Не исключалась возможность засады – уголовник Копыто не вызывал у нее доверия.

Но она, как и оба мужчины, полностью отдавала себе отчет также в том, что если они попадут в засаду, отбиться вряд ли смогут. Если это случится, у Скифа останется не более двух часов, чтобы до рассвета принять какое-то решение.

Обсуждать и прикидывать возможные варианты – толочь воду в ступе, чего Михаил Сотник терпеть не мог. Просто обозначил по времени крайний срок, до которого их с Чубаровым нужно ждать, и они выскользнули в ночь. Передвигались по улицам короткими перебежками. Вел Соловей, цепкая зрительная память все-таки не подвела бывшего беспризорника и бывшего вора.

Ночь выдалась светлой и теплой, несколько раз пережидали патрули. Но все-таки до места им удалось пробраться незамеченными. Не доходя до самих развалин, Сотник, чьи глаза уже окончательно освоились в темноте, молча, жестами, договорился с Чубаровым о порядке действий, после чего нырнул в ближайшую подворотню и словно растворился в душном июльском городском воздухе.

Подождав немного, Чубаров снял с предохранителя «вальтер». Держа его в опущенной, прижатой к бедру руке, осмотрелся. Убедился, что опасности обнаружения пока нет, и быстрым рывком пересек открытое пространство улицы. Оказавшись под прикрытием развалин, он сделал несколько осторожных шагов по битому камню и, не зная, как иначе дать о себе знать, свистнул. Решив, что недостаточно громко, свистнул снова, и в ответ услышал такой же негромкий, но достаточно четкий свист. Он помолчал – и свист повторился, теперь уже чуть ближе.

Держа оружие наизготовку, Чубаров медленно прошел вперед, ожидая, что Копыто, если это он, первым подаст голос. Ему не хотелось заходить далеко, пока за спиной оставалось открытое пространство и путь к возможному отступлению. Но по-прежнему не было ни звука, и Чубаров остановился: все это переставало ему нравиться.

– Соловей! – услыхал он наконец негромкий шепот и выдохнул в ответ:

– Ну? Копыто?

– Я!

Теперь впереди послышалось движение, с каждым шагом все более уверенное, и на небольшую, освещенную лунным светом площадку выступила человеческая фигура.

– Ствол убери! – шепот стал теперь громче, хотя полным голосом Копыто говорить, видимо, не решался.

– Один?

– За кого меня держишь, корешок!

– Каждый за себе, сам ведь знаешь, – Чубаров тоже говорил негромко. – А, хрен с тобой: если кого привел, тебя-то я достану.

– Меняет людей война, скажи, Соловей? Ты к мокрым делам раньше не подходил…

– Меняет, меняет. Точно один?

– Да и пуганый стал, – теперь Копыто уже не шептался. – Что-то руки у тебя пустые. Кроме ствола, конечно. Может, правда опустишь?

– Чего ж, – Чубаров демонстративно сунул «вальтер» в карман, выставил руки перед собой ладонями вперед.

– Все равно пустые. Товар где? Рыжье, цацки, про которые ты мне базарил…

– Тут, рядом.

– Покажь.

– И то не все – только твоя доля.

– Покажь, говорю, – в голосе Копыта появились угрожающие нотки. – Свою долю я сам назначу, Соловей. Ты тут не торгуешься.

Где-то рядом послышался тихий звук – словно кто-то сдавленно крикнул.

Копыто дернулся, резко обернулся на звук.

«Сейчас», – подумал Максим.

В одном длинном прыжке он налетел на полицая, сбил его с ног, с силой прижал голову к земле, втискивая ее в острый край крупного куска щебенки, рывком перевернул на спину, коротко замахнувшись, двинул рукояткой пистолета, который успел выхватить в движении, прямо в середину лица, пуская кровь из носа-картофелины. Не сдержался – двинул снова. Тут же рядом появился, тяжело дыша, Сотник, тоже с пистолетом в руке.

– Что? – не глядя на него, спросил Чубаров.

– Там еще один был.

– Понятно, – замахнувшись, Максим ударил полицая третий раз. – Ты что же, сука? Что же ты, сука, делаешь?

– Вас тоже двое! – прохрипел Копыто.

– Скажи еще, что ты это знал! – четвертый удар.

– Хватит, – коротко приказал Сотник, присел на корточки возле Копытова, сгреб в пятерню его немытые волосы, резко дернул: – Бумажку принес, сволочь?

– Слово сказано было…

– Где?

– В кармане. Я отдать хотел…

– Зачем еще одного с собой привел?

– Я Соловья знаю… Не отдал бы он все просто так…

– Ага. Тебе, значит, все нужно? Я тебе все сейчас выдам, а Соловей добавит сверху горкой, как?

Не отвечал Копыто, молчал и дышал тяжело. Чубаров слез с него, не сдержался – пнул ногой, стараясь ударить больнее. Сотник споро обшарил карманы пиджака полицая, нащупал в одном что-то шелестящее, вытащил сложенный вдвое бумажный прямоугольник, развернул. Все верно: типографская печать, немецкие буквы, диагональная полоса, даже печать с орлом.

– Настоящий? – спросил на всякий случай, хотя и так понимал – здесь Копыто не обманул.

– Не боись… Ты сам кто?

– А вот этого тебе, падаль, знать не обязательно. Пришел бы один – получил бы долю. Раз ты совсем уже сука, выбирай, что лучше: сейчас мы тебе тут хлопнем, или фрицы, хозяева твои – потом. Как?

Копыто заелозил на битом камне.

– За что хлопнуть-то? Соловей, скажи ему!

– Чего ему сказать, Копыто? – Чубаров снова ударил лежащего носком сапога в бок. – Про то, что ты – жиган еще тот, я много понаслушался. Замочили б меня тут, как фраера, и крыто. Тот, кто по замашкам жиган, того война не исправит – только могила.

– Слышь, Соловей – хотели б мы тебя на хапок взять, хрена бы мне рисковать, пропуск из комендатуры тырить?

– Ты, я так думаю, этих бумажек с оказией много натырил. Риск минимальный, Копыто. А что принес – так потому, что я тоже не хрен с бугра, в авторитете ходил, и мне надо было чего-то предъявить на обмен. Ты же, Копыто, эту бумажку, сучье вымя, еще много раз бы кому-то притасовал. Так что не будет у тебя, падаль, геройской смерти.

Он обличал бы еще, но Сотник жестом велел Чубарову замолчать. Поднялся, выступил вперед, поставил ногу на грудь лежащему полицаю, сильно придавил, перенес на согнутую ногу вес своего тела.

– Слушай теперь меня, паскуда. Дружок твой, там, за стеной, живой, только прибитый маленько. Оставить вас обоих тут навечно – плевое дело, не заплачет никто. Если оставим вас жить – это хоть как ненадолго. Попробуете нас, псы, хозяевам своим немецким заложить – обязательно выплывет, чем вы тут у них под носом занимались. Пускай нас даже живыми возьмут по вашей наводке – первым делом про ваши фокусы показания дадим. Так что выбирайте: мертвыми вам трупами быть или живыми.

– Жить!

Копыто и секунды не подумал, выкрикнул сразу, даже закашлялся, выдохнул из себя желание пожить еще хотя бы немного, словно Сотник это желание выдавил из него, нажав ногой на грудную клетку.

– Ну, живи, – Михаил убрал ногу. – Если сможешь. Колечко, что получил давеча, поглубже запрячь, все не бесплатно потрудился.

Не желая больше тратить на полицая времени, он тронул Чубарова за плечо, и разведчики исчезли в темноте, оставшись для перепуганного Копытова внезапным ночным кошмаром. Тот полежал еще немного, потом сел, даже ощупал себя, не веря до конца, что живой, сплюнул кровь, вытер разбитое лицо рукавом пиджака, подумал при этом: все-таки не врали слухи-то, ссучился однако Курский Соловей, а ведь каким блатарем был… Тот, второй, дружок его, верно сказал: не побежит Копыто в комендатуру, переиграли его грубо, но честно, ловчее оказались, не то, что он…

А Сотник с Чубаровым, когда отошли от Благовещенского базара на безопасное расстояние, присели у пригорка передохнуть.

– Надо было в расход, – буркнул Максим. – Скиф не похвалит.

– Ты за похвалу стараешься? – для убедительности Михаил покрутил пальцем у виска. – Чесались руки, факт. Только это ж не Яша Яровой, того даже если хватятся, искать особо не станут.

– Чего это?

– Непонятливый ты все-таки, Чубаров. Беспалого свои же, то есть наши, могли просчитать и наказать. Фрицам-то он уже не нужен, они его до поры отпустили. Просто потому, что он свое дело сделал. Этих твоих полицаев хватятся. Возиться с трупами у нас времени нема, значит, бросили бы мы их там, на месте. Отыскались бы эти трупы очень быстро. А это что значит? Новая облава. Даже если на нас не подумают, так на подполье. Сейчас город и без того дрожит, так что пускай эти сволочи пока потопчут землю. Молчать будут, скажешь, нет?

– Будут, – согласился Максим. – Один черт по проволоке ходим, командир. Верно, часа три выиграем. Но руки чесались, веришь?

– Верю, – Сотник поднялся. – Погнали.

Они вернулись – и это главное.

Ольга не спросила, как все прошло, а Сотник решил не вдаваться в подробности – могли возникнуть лишние вопросы и ненужные споры. Сейчас действовать надо, часы тикали. Выйти из города нужно с рассветом, некуда затягивать.

Машина необходима, тут все согласились. А Ольга подсказала, где взять: офицерское казино работает до утра, господа немецкие офицеры подкатывают туда на автомобилях, сейчас как раз самое время для них начать разъезжаться. Теперь уже никуда не денешься – Анна вызвалась проводить, сами бы разведчики поплутали. Благо, не слишком далеко, еще один рейд по ночному городу – и вот уж виден освещенный фасад, охрана с автоматами при входе, несколько легковушек.

Верно рассчитала Ольга, недолго ждать пришлось. Только за два часа ночи перевалило, как вывалился из казино офицер с денщиком в обнимку. Шофер как почуял хозяина – бегом из ближайшего авто выскочил, поддержал своего борова с другой стороны, вместе с денщиком загрузили тело на заднее сидение. Денщик забрался вперед, тронулась машина.

Да не уехала далеко: вырулил водитель на соседний квартал, фары высветили солдата в форме, стоит на дороге, чего-то руками машет. Водитель на тормоз нажал. Выбрался денщик наружу, но не успел ничего понять: откуда-то сбоку метнулась серая тень, денщик грохнулся на тротуар, сбитый с ног, на водителя смотрел ствол пистолета, и пока он думал, как быть, тот, кто денщика выключил, уже к нему с другой стороны подбежал. Молча показал стволом – двигайся, мол.

Чубаров сел за руль. Пока немецкий водитель дрожал с поднятыми руками, Сотник подхватил бесчувственного денщика, споро затолкал назад, на пол, под сидение, сам уселся рядом с храпящим пьяным офицером. Тут уже его сомнения не мучили: по дороге остановились, Михаил с помощью тех немногих немецких фраз, которые знал, велел шоферу выйти из машины, выволочь сначала денщика, потом – офицера, так и не успевшего проснуться, махнул рукой – беги, а когда водитель послушался, выстрелил навскидку. Попал. Вторая пуля – денщику. Этих как раз нельзя оставлять, хоть и не любил Сотник добивать лежачих, если это – не рукопашная. Офицера не тронул, тот все равно не понял ничего. Подумав, стащил с него штаны, потом – китель, пусть просыпается, доброе утро… Барахло в багажник кинул. Что выстрелы внимание привлекут – не боялся, в городе по ночам постреливали, сам за это время слышал.

Тем временем Ольга вывела майора Крюгера из погреба.

Разговор был коротким. Ольга заявила: они все вместе попробуют выбраться из Харькова. Если Крюгер на контрольном пункте надумает привлечь внимание, первая пуля достанется ему. Если они благополучно пересекут контрольный пункт, с ним станут обращаться, как с военнопленным. Однако любая попытка бежать, предпринятая до того времени, пока они вместе не окажутся за линией фронта, тоже повлечет за собой немедленную смерть.

Ольга спросила, верит ли майор, что она сможет в него выстрелить. Крюгер подтвердил: да, он верит фрейлейн. Если бы не акция, на которую она решилась, если бы он не провел в погребе несколько суток под ее надзором – не поверил бы, что у такой нежной женщины рука не дрогнет. Теперь верит.

Он даже верит, что фрейлейн способна убить его раньше и быстрее, чем мужчины, которые будут с ней.

Ольга решила не переодеваться. Женщину в немецкой форме ищут, объяснила, и разведчики согласились с ней. Осталась косметика, у Анны нашлось еще одно гражданское платье, чуть великоватое, но выбирать не из чего – не на бал отправляются, в конце концов. Женщины привели себя в надлежащий вид, накрасились – усядутся по обе стороны немецкого майора на заднем сидении – все лучше, чем одной на пол ложится, другой в багажник лезть.

И Скиф, и Сотник, и Чубаров понимали – сомнительная декорация, но кто рано поутру обращает на такой театр особое внимание? И не такие компании в прифронтовой зоне возникают, в конце концов. Не такие пассажиры из города выезжают.

Бак машины – это по иронии судьбы оказался такой же «хорьх», на котором они въехали в Харьков, – долили до краев: запасливый шофер в багажнике целую канистру бензина хранил. Есть машина с полным баком, есть настоящий пропуск, есть оружие.

Всего этого должно хватить для прорыва, так капитан Сотник сказал.

3

Завершить операцию Кнут Брюгген решил сам.

Он обойдется без Хойке. Допустим, на успех партии, которая разыгрывалась в Харькове вот уже скоро третьи сутки, по большей части действительно во многом работало благоприятное стечение обстоятельств. Брюгген готов был, положа руку на сердце, признать: он просто оказался в нужное время в нужном месте, дал несколько верных указаний начальнику местного гестапо, ну и, конечно, в руки им попался разведчик, обиженный советской властью и не преминувший свести с нею счеты. Однако почему-то Кнут жил уверенностью: если бы эти козыри получил сам Хойке, он вряд ли смог верно сыграть такими картами.

Кроме того, столь скорую и эффективную вербовку Гайдука штурмбаннфюрер считал не столько своей личной победой, сколько следствием доминирования интеллекта над откровенным хамством и грубостью, пускай даже у топора блестящее лезвие – так воспринимал Брюгген маникюр на руках начальника гестапо. Этот диверсант – парень с высшим образованием, интеллигент, оказавшийся на войне, и такая натура невольно тянется к себе подобным, ну а собственный интеллект Кнут по определению ставил выше манер наманикюренного мясника Хойке.

Потому он лишь поставил начальника гестапо в известность, что отправляется ловить, по его собственному выражению, любую рыбу, которая заплывет в его сети. Нужен только взвод солдат, для оцепления периметра, и даже тут Хойке никак не мог пригодиться: людей штурмбаннфюреру предоставило СС.

Солдаты скрытно окружили обозначенную на карте местность. Засаду Брюгген сначала хотел выставить еще до полуночи, но после изменил свое решение: если в ближайшие три часа никто не появится, бдительность солдат притупится, напряжение даст о себе знать, появится усталость, а это в столь ответственной операции – плохо. Потому местность блокировали после полуночи, и сейчас, когда перевалило за три, Брюгген чувствовал зуд в ладонях: за это время никто не появился, а это значит – ловушка наверняка захлопнется не раньше, чем через полтора часа.

Или… диверсанты поменяли планы.

Брюгген повернулся к Гайдуку, сидевшему рядом с ним в машине. Все это время пленник молчал, то откидывая голову на спинку сидения, то всматриваясь в темноту перед собой. Кнут чувствовал – Павел напряжен не меньше, чем он сам, но природа его напряжения совсем другая. Они не затронули этой темы, так, прошлись вскользь, но Брюгген понимал, какие чувства охватывают сейчас пленника. Одно дело – дать выход своей ненависти к власти, убившей его отца. И совсем другое – вот так запросто сдать врагу товарищей по оружию, каждый из которых ни в чем перед ним, Гайдуком, не виноват. Более того: они делили окоп, укрывались одной шинелью, ели из одного котелка, и Кнут, всего лишь раз по служебной необходимости оказавшийся на передовой, тем не менее прекрасно понимал, что такое фронтовое братство.

И все-таки задал Павлу вопрос, который мучил его:

– Если они не придут? Или попытаются уйти другим способом?

– Тогда можете меня расстрелять, – пожал плечами Гайдук. – Потому что, если вы сегодня их таки возьмете, я сделаю все, как надо в таких случаях, а потом попрошу принести мне водки и напьюсь.

– Совесть все-таки мучает?

– Мучает, – согласился Павел. – Попробую забыться пьяным сном и, если не проснусь, – поверю в высшую справедливость.

– Если я сегодня завершу операцию успешно, у меня на вас, Павел, будут огромные планы. Так что напиться до смерти я вам не дам. Когда пройдет первый приступ раскаяния, все притупится и вам самому захочется жить.

– А если не завершите? – Гайдук повернулся к штурмбаннфюреру всем корпусом. – Послушайте, я ведь ничего вам не гарантировал! Ровным счетом ничего! Если сюда никто не придет, я даже предателем не стану! Для своих я со вчерашнего дня умер, вам буду не нужен, сам буду смерти просить, не геройской – не бывает геройской смерти, господин штурмбаннфюрер!

От нескрываемого уже волнения Гайдук перешел на русский язык, но Брюггену все равно не приходилось прилагать усилий, чтобы понять пленника.

– У вас истерика, – поморщился он. – И это мне знакомо, Павел. Не стоит напоминать, что я давно работаю в вашей стране с вашими людьми, и вы не первый, кого…

– Стоп! – резко оборвал его Павел. – Двое суток назад, когда там, у линии фронта, мы проговаривали возможные варианты отхода, я предложил этот путь. Вольф, которого убили там, на явке, натуральный немец, с настоящими документами. Я тоже сойду за немецкого офицера. Вот почему мы рассчитывали без особых препятствий пройти контрольный пункт. В крайнем случае кто-то из нас переправил бы «языка» по речке, вниз по течению, и там, – он указал рукой перед собой в темноту, – мы бы подобрали его на машине. Сейчас многое изменилось.

– К чему вы это мне говорите? Оправдываетесь?

– Нет, не оправдываюсь, – переведя дыхание, Гайдук заговорил спокойнее. – Место определили приблизительно. На глазок. Ориентируясь только на мои знания местности, где я не был несколько лет. Я хочу сейчас убедиться, что угадал с выбором места.

– Зачем? – спрашивая, Брюгген знал ответ – и услышал его:

– Чтобы оправдаться, если что-то пойдет не так. Чтобы увидеть ошибки. Оправдаться перед собой, перед вами, перед вашим начальством – не имеет значения…

Разумно, подумал Кнут. Очень разумно.

В самом деле, операция может сорваться. И в таком случае ему самому нужны будут оправдания – хотя бы для того, чтобы отсрочить приказ расстрелять диверсанта: перевербовка ведь окажется напрасной, объект ненадежным, значит, дальнейшая его разработка выглядит нецелесообразной. Брюггену же хотелось – независимо от результата – продолжать работать с Павлом. Ему нравилось, как мыслит этот русский – если совсем уж точно – украинский офицер.

– Хотите прогуляться?

– Да. Можем вместе. Даже если будем отсвечивать на том мосту, подозрений это не вызовет. Мало ли, кто может оказаться на мосту через реку в пригородной зоне. Только наручники снимите.

– Конечно, – Брюгген достал из кармана ключик, отомкнул браслеты. – Вы обеспечиваете алиби не себе – это наше алиби на случай, если ваши товарищи в самом деле сменят план. В докладе я укажу: сам лично осмотрел местность. Пойдемте, Павел.

Они вышли из машины. На ходу Брюгген сделал знак эсэсовскому фельдфебелю с автоматом, появившемуся рядом, не следовать за ними. Сам на всякий случай расстегнул кобуру парабеллума.

Уже робко и неуверенно брезжил рассвет. Стояла непривычная для войны тишина, со стороны реки даже доносилось нестройное кваканье лягушек. Павел ступал чуть впереди, двигался уверенно, однако старался при этом создавать как можно меньше шума. Его манера держаться невольно передалась Кнуту, и они, осторожно ступая по прибрежной траве, быстро преодолели полсотни метров от машины Брюггена, скрытой в сени плакучих ив, до деревянного моста. Он уцелел только потому, что не представлял никакого стратегического значения, – всего лишь несколько просмоленных поперечин, уложенных на сваи, которые соединяли между собой берега в том месте, где они сужались, а течение – убыстрялось.

Гайдук уже отошел от Брюггена на расстояние вытянутой руки, эта поспешность вызвала у Кнута какие-то смутные, не оформившиеся еще подозрения, а когда Павел почти что взбежал на мост, подозрения стали более конкретными, нужные и верные мысли уже вертелись у Брюггена в голове. Он рывком сократил расстояние между собой и пленником, даже схватил его за локоть, собираясь удержать, даже не пытаясь позвать на помощь – он сам должен был исправить свою стратегическую ошибку, пока та не стала совсем чудовищной.

Но, похоже, Гайдук ожидал этого, – резко развернулся, прижал Брюггена к себе, проведя профессиональный захват, потом, громко выдохнув, двинул Кнута острым коленом в пах, одновременно беря на прием и швыряя через бедро на деревянный настил. А после, подбадривая себя криком отчаяния, словно от этого броска зависела его жизнь, – ведь так оно и было! – Павел кинулся прямо на деревянные перила и, ломая их, полетел с моста в воду.

Стрелять начали, не дожидаясь приказа, – автоматные очереди заговорили со всех сторон, пули вздыбили воду.

Брюгген, встав на колени и подобравшись к противоположному краю моста, тоже палил из парабеллума, понимая – все наугад, прицельной стрельбы не получится, этот мерзавец все рассчитал, даже время: солнца еще нет, течение достаточно быстрое, если нырнуть и держаться под водой, быстро вынесет из сектора обстрела.

Беспорядочная пальба продолжалась, но Кнут прекратил огонь. Если беглеца что-то и достанет, так только шальная пуля. А ему, штурмбаннфюреру Брюггену, захотелось пустить себе пулю в рот прямо здесь, на мосту… Ведь только теперь он четко, ясно и во всех деталях понял, в чем состоял глубокий стратегический замысел пленного диверсанта. Даже осознал: попадись ему в руки другой человек, не сын репрессированного харьковского ученого, тот, другой, не смог бы навязать ему, Кнуту Брюггену, свою игру. А он, Павел Гайдук, такую игру навязал.

Да, он рассказал о цели задания их группы. Но ведь ничего нового Брюгген от него не узнал. Даже сам начал разговор с того, что заявил: им все известно, лучше не вилять. Вот пленник и не вилял – только подтвердил информацию.

Да, он назвал свое звание и указал состав группы. Но что с того? Наоборот, признавшись в ненависти к советской власти и даже указав причины, пленный диверсант именно тем, что говорил о себе чистую правду, которую к тому же очень легко проверили, расположил к себе Кнута. Заставил поверить: он готов предать, он выдаст всю группу. Потому диверсантов просто перестали искать. Это дало им фору в целые сутки. Как они ею воспользовались – еще предстояло узнать, если, конечно, уже не поздно.

Да, он согласился сотрудничать.

За это ему дали поесть и поспать. Его не истязали пытками, не изводили допросами, он восстановил силы.

Гайдук сам назвал место, куда его должны были привезти. И даже сообщил, как собирается бежать, только Брюгген не почувствовал подвоха. Своей стратегической цели пленник добился: диверсанты выиграли время. Получили такую же передышку, что и он сам.

Да, он назвал место, где спрятаны «хорьх» и рация. Но ведь нужно быть идиотом, чтобы после провала явки вернуться к тому месту. Гайдук логично рассудил: остальные должны либо уехать оттуда, оставив следы своего пребывания, либо бросить транспорт за ненадобностью. Рация, по большому счету, им и так бы не пригодилась: эфир контролируется, и не просчитать этого диверсанты не могли. То есть пленник сообщал ему сведения, которые не могли повредить действиям оставшихся диверсантов, а его акции, в свою очередь, должны были поднять и укрепить. Так и получилось: Брюгген поверил в искренность желания пленника сотрудничать…

Да, он мог и не позволить Гайдуку выйти из машины. Только общую картину происходящего это никоим образом бы не изменило…

Брюгген проиграл.

Это был отчаянный рывок.

Еще не до конца понимая, удалась его комбинация или нет, обыграл ли гестаповца всухую или последний ход все же сделает штурмбаннфюрер, достав беглеца шальной пулей, Павел делал то, что велел инстинкт самосохранения: погрузившись в воду, сразу же принялся грести, стараясь не выныривать как можно дольше. А потом, когда воздух рванулся из легких, вынырнул, отплевываясь и не сдерживая крика – но только затем, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и снова уйти под воду.

До войны они с мальчишками часто купались в этом месте, и Павел знал коварство здешнего течения, которым сейчас решил воспользоваться. Стараясь держаться под водой как можно дольше, он вытянулся, словно большая рыба, отдавшись во власть течения. Вода ускоряла его движения, несла человека, подобно щепке, Гайдуку оставалось лишь попадать в такт течению, гребя руками и колотя ногами. Выставив голову над водой в очередной раз, он услышал позади себя беспорядочную пальбу, а пули свистели над головой, вздыбливая вокруг небольшие фонтанчики.

Глубокий вдох – нырок, глубокий вдох – нырок.

Еще немного, еще метров двадцать – и берег изогнется, скрывая его от тех, кто сбежался на мост и стреляет вдогонку.

Если немцы быстро сориентируются, просчитают варианты и примут мгновенное решение, они еще смогут догнать его. Для этого достаточно сесть в машину и помчаться наперерез, по ухабам, срезая угол и стараясь подловить беглеца, ведь долго так плыть он явно не сможет. Стоит им опередить Павла, и его можно вынимать из воды: он не экономил силы. У него даже нет мочи сопротивляться, а утопиться в критической ситуации он не готов, слишком измочалился за ушедшие сутки, слишком ослаб в этом неравном, поистине шахматном поединке с Брюггеном.

Но все-таки фактор внезапности сработал в полной мере.

И еще кое-что…

Начиная партию с Брюггеном, Павел сделал ставку на уверенность гестаповского офицера в том, что у него, старшего лейтенанта Красной армии, есть свой личный счет к советской власти, который представился случай свести. Да, у Гайдука есть счеты если не со всей властью, то уж точно – претензии к отдельным ее предстваителям. Вот только на его друзей, боевых товарищей эти чувства не распространяются. Делая первый рискованный ход в поединке с Брюггеном, он думал только о том, как может помочь им: отвлечь внимание на себя, дать возможность выиграть время.

Вынырнув в очередной раз и отфыркавшись, Гайдук перевернулся на спину, оглянулся. Погони в предрассветном тумане, клубившемся над берегами, он не увидел и не услышал. Погружаться под воду больше не стал, позволил течению потащить себя еще немного вперед, а потом, старательно экономя оставшиеся силы, начал помаленьку выгребать к берегу.

В какой-то момент Павлу показалось, что он тонет. Но, замолотив под водой ногами, Гайдук нащупал носками сапог дно, и вот уже выбрался на прибрежную траву, распугивая лягушек. Повалившись на землю, некоторое время лежал, тяжело дыша, после попытался встать на ноги, но удалось только подняться на четвереньки.

Так, по-собачьи, Гайдук забрался в прибрежный ивняк, первым делом стянул сапоги, вылив из них воду, и теперь уже вытянулся на спине, раскинув руки-ноги, глядя в предрассветное июльское небо и, наконец-то, поверив: он живой, ему удалось, он сделал это! И ребята, Соловей с Мишкой, тоже, наверное, живы. Он подарил им вчерашний день и даже всю сегодняшнюю ночь…

…А через час, когда рассвет уже уверенно вступил в свои права, на человека в форме немецкого офицера, наткнулись двое партизан из Кулешовского отряда.

Комсомолец Сашка Аверин и подрывника Шульженко, которого в отряде все, даже командир Барабаш, почтительно назвали дядя Коля, получили задание взорвать стратегически важный во всей немецкой наступательной операции мост.

К позиции вышли аккурат к полуночи, даже прихватили по очереди по паре часиков сна, чтобы утречком, с первыми солнечными лучами, как следует осмотреться. Поэтому партизаны даже не сразу сообразили, оттуда взялась тут мокрая немчура, да еще и по-русски закричала: «Свои, свои!». Ну да, знают они таких «своих». Небось «власовец» или еще какой предатель.

У Сашки Аверина с такими разговор короткий, до войны боксом занимался, с первого удара пару зубов гаду выбил. Тот пытался что-то втолковать, только не до него было сейчас дяде Коле. Крики и вообще разговоры лишние, сначала – задание боевое. Потому велел он Сашке скрутить пока фрица, да рот заткнуть покрепче, чтоб не орал. С ним в отряде разберутся.

Правда, сторожить его придется кому-то, ну да ничего, Сашка уже опытный, побудет рядом, а дядя Коля к мосту – скоро первые колонны пойдут, подготовиться надо бы…

4

У начальника харьковского гестапо гауптштурмфюрера Гюнтера Хойке и без операций Брюггена в ту ночь работы хватало.

Чем дальше развивалась история со Скифом и красными диверсантами, тем больше он убеждался: ему вполне подходит вторая роль, отведенная Хойке в этой охоте берлинским посланцем. Зная о безупречной репутации штурмбаннфюрера и его огромном опыте в подобных операциях, Хойке решил: раз Брюггена все равно командировали, ему и командовать, да и лавры победителя – тоже ему.

Чутье полицейского подсказывало начальнику гестапо – это как раз та операция, возможный успех которой может лечь на плечи Брюггена в той же мере, что и возможный провал. Он же, Хойке, в любом случае останется не у дел. Но если в случае успеха он так или иначе окажется рядом с блестящим победителем, то в случае провала отделить себя от штурмбаннфюрера очень даже желательно.

Решив не морочить себе голову делом, которое у него все равно забрали решением свыше, начальник харьковского гестапо, обеспечив Брюггену нужное количество людей для завершения операции, с головой ушел в другие, не менее важные проблемы. Как раз его агент Тереза Берг нашла информацию, которую Хойке нащупывал, – узнала, кто может раздобыть подлинные комендатурские бланки для фальшивых пропусков.

На просьбу любовницы немецкого генерала раздобыть документ для выезда из Харькова охотно откликнулся один из ее знакомых – спекулянт с Конного рынка. Не утруждая себя придумыванием хитроумных полицейских комбинаций, Хойке просто велел взять его и привести в гестапо. Правда, с этим вышла небольшая заминка – Тереза передала свою информацию только под вечер, раньше она ее просто не получила. Пока Хойке принимал решение, вступил в действие комендантский час, улицы опустели – и вскоре выяснилось, что случилась анекдотичная история. А именно: спекулянта с Конного рынка, на которого указала спивающаяся генеральская любовница, уже задержали на улице за нарушение режима.

Его остановили в городе после комендантского часа. Он показал пропуск, выданный комендатурой, якобы дающий ему право находиться на улице и следовать по неким важным делам. Но вот незадача: в комендатуре ему такой пропуск не выдавали. Хойке отдавал себе отчет, что в другое время, не будь ситуация на Восточном фронте столь напряженной, этот аусвайс сослужил бы спекулянту свою службу, патруль не изучал бы бумажку так тщательно. Однако обстановка в городе сложная, и, значит, бдительность усилена. Особенно когда подобный пропуск показывают местные жители, от которых всего можно ожидать.

С ним работали недолго. Даже не пришлось в подвал спускать: следователь Шваб у себя в кабинете велел двинуть задержанному пару раз по ребрам, и тот сразу заскулил: виноват, господин следователь, в комендатуру не пробьешься, бюрократия кругом, чего-то требуют, а из города выйти срочно надо было, вот и помог один хороший человек с Благовещенского базара…

Еще через час показания давал одноногий с Благовещенского, его там знали, как Митьку Инвалида. Этот даже не пытался отнекиваться, достаточно одной потерянной ноги, если упереться – то и вторую потерять запросто, это в лучшем случае, потом ведь и головы не сносить. Сдал полицая Веньку Копытова, дружка своего: он, сукин сын, не только с пропусками шустрил, на нем и других полицейских много всего навешано…

А вот это уже заинтересовало Хойке всерьез. Тем более, что искать полицая Копытова пришлось чуть дольше – не было его дома. Любовница, некрасивая баба, которая держалась за Веньку, только чтоб с голоду не помереть и чтоб на работу в Германию не увезли да в заложники не взяли, призналась: ушел куда-то Копытов. Еще до полуночи ушел, вместе с дружком своим, а после пришли оба злые, нервные, схватил Венька бутыль с самогоном и опять ушел. Где гуляют – убейте, не знаю, господа немецкие офицеры…

Узнали быстро, дело нехитрое. Копытов и его дружок – молодой полицай, чью фамилию Недогибченко начальнику гестапо трудно было выговорить, проще называть по имени, Ваня, а еще проще – никак не называть эту сволочь славянскую – валялись пьяные в хате, где жили офицерские девочки: эти с появлением гестаповцев протрезвели быстро, начали что-то лепетать на ломаном немецком. Только с ними Хойке решил позже заняться. Надо разобраться, как это идиоты из вспомогательной полиции набрались наглости, что заявились к девицам, которые водят компанию исключительно с офицерами рейха, за что получают соответствующие статусу льготы. Чем это они запугали девушек – а ведь явно что-то знают, взяли на какой-то хитрый крючок, иначе шлюхи давно бы пожаловались покровителям на домогательства негодяев. Может, девчонки спят с офицерами по заданию партизан?..

Заплаканных и смертельно перепуганных девиц увезли в комендатуру до выяснения. Копытова же и его дружка Ваню в отличие от подружек, упорно не желавших трезветь, Хойке велел взять в оборот тут же, на месте. Для наглядности сам лично выстрелил Недогибченке в голову, и, когда кровь, смешанная с частицами мозгов, брызнула Копытову на лицо, тот пришел в себя мгновенно: заорал, будто резали, хотя его пальцем никто всерьез не тронул, разве что получил для затравки прикладом в живот.

Покаялся тут же, на месте, без очной ставки – уж сотрудники вспомогательной полиции знали, как умеют работать в гестапо, и не стал Копытов настоящего допроса дожидаться. Да, воровали нужные бланки из комендатуры, продавали дорого, даже не продавали – меняли на глубоко припрятанные ценности, ну а если женщине молодой требовалось либо бабе, которая пока в соку, тут другая услуга могла заместо оплаты пойти. Признания Копытова лились на Хойке водопадом, начальник гестапо не перебивал, и так узнал о сукиных детях, несколько часов назад чуть не убивших Копытова и Ваню Недогибченко, дружка его мертвого.

Русские, переодетые в немецкую форму…

Им срочно понадобился документ, дающий возможность пересечь контрольный пункт.

Копытов что-то рассказывал о приятеле своем, который совершил более тяжкие, чем он сам, преступления перед рейхом. Даже сунул Хойке полученное от него в качестве аванса кольцо. Но эта часть исповеди, как и ювелирное украшение, мало занимали начальника гестапо, потому что почти двое суток назад в Харьков проникли диверсанты, переодетые в военную форму вермахта. И вот теперь какие-то переодетые славяне ищут способ покинуть город как можно быстрее. А у диверсантов, как объяснил Хойке сам Брюгген, время уже на исходе…

Пока начальник гестапо не знал, как найти применение неожиданно полученной информации. Он мог дать голову на отсечение, что давний приятель полицейского Копытова, обманувший его несколько часов назад, – один из уцелевших диверсантов, скрывающихся где-то в городских недрах. Однако где именно, Гюнтер Хойке так и не узнал.

Копытов тоже не имел об этом понятия, и начальник гестапо склонен был ему верить: попавшись и спасая свою шкуру, полицай не преминул бы выдать местонахождение обманщика. А главное – их всех вот-вот должен поймать штурмбаннфюрер, у него источник понадежнее, тот самый перевербованный диверсант…

Того, что Брюгген вернется ни с чем, Хойке предположить не мог. Почувствовав, что берлинская шишка, которая опростоволосилась, ожидает если не открытого злорадства, то хотя бы скрытого намека на него, начальник гестапо благоразумно сдержался. В подробности не вдавался, ему достаточно было узнать, что пленник сбежал, и, значит, он с самого начала вел свою игру, блефуя и, как казалось, сбрасывая все козыри.

Теперь же Гюнтер Хойке мог сдержанно похвастаться своими успехами. Правда, он так до сих пор и не знал, как распорядиться полученной информацией…

Зато штурмбаннфюрер оживился мгновенно.

Словно не он полчаса назад упустил пленного диверсанта, а вместе с ним потерял надежду изловить остальных. Глаза блеснули, Брюгген протянул руку, потребовал конфискованное кольцо, повертел его в пальцах, поднес поближе к глазам.

– Хойке, вы внимательно читали описание фрейлейн Скиф? – быстро спросил он.

– У нас есть ее фотография. Достаточно много фотографий, я и сам при случае могу ее опознать, ведь встречался с этой мерзавкой несколько…

– Хойке, я знаю, что у нас есть ее фото! – рявкнул Брюгген так неожиданно, что начальник гестапо вздрогнул, снова почувствовав себя не победителем, а мальчишкой на побегушках у столичной штучки. – Но, кроме того, есть описание! Кольцо на пальце, Хойке! Вот такое же кольцо! – Брюгген его сунул начальнику гестапо прямо под нос. – Это кольцо, Хойке! Как память о погибшем возлюбленном, офицере рейха! Якобы память, часть легенды Скифа, Хойке! Кольцо было у переодетого русского, значит, они все-таки встретились! И сейчас, вот в эту самую минуту, они должны выбраться из города с настоящим пропуском!

Только теперь до Гюнтера Хойке дошло: он ведь и сам мог сложить два и два. Все-таки штурмбаннфюрер Брюгген – именно таков, как о нем говорят…

– Что делать? – вопрос прозвучал наивно, как-то даже по-детски.

– У них путь один, Хойке: на восток. Им нужен только такой контрольный пункт, где движение обычно более интенсивное, в сторону фронта, так легче проскочить, у жандармов от беспрерывного движения бдительность притупляется, так, нет?

– Верно, – согласился начальник гестапо, даже не пытаясь понять, почему он сам, полицейский с опытом, не способен додуматься до такого элементарного решения.

– На рассвете – самое удобное время! За ночь люди устают, Хойке. Все аресты проводятся с восходом солнца, тогда у людей меньше всего способностей к сопротивлению, тогда их проще огорошить! Карту! – сунув кольцо в карман, Брюгген двинулся к столу. – Мне нужно расположение постов на выезде из Харькова в восточном направлении. Сейчас самый рассвет, другой возможности выскочить у них не будет, потом смена постов и новые, свежие люди.

– Но ведь они могли уже…

– Выполнять, Хойке! – заорал Брюгген, окончательно теряя над собой контроль.

Через несколько минут штурмбаннфюрер уверенно ткнул в место на карте, даже с силой надавил на него подушечкой пальца.

– Здесь! Срочно сообщить постам – задерживать все группы, среди которых окажется женщина! В форме, в платье, голая, не имеет значения! Но они пойдут здесь, мимо четвертого поста. Я поехал на место!

Даже если Хойке прав и диверсанты могли уже проехать четвертый пост, разница во времени, как прикинул Брюгген, от сорока минут до часа, не больше. Далеко не ушли, нагоним, теперь уж точно нагоним!

5

Ехали молча, если не считать подсказок Анны Сороки водителю – Чубаров не знал города, и без ее советов не нашел бы дорогу к четвертому посту. Ольга распорядилась двигать именно туда, там движение обычно интенсивное, жандармы не слишком задерживают.

Сотник, сидя впереди рядом с водителем, положил автомат на колени, снял его с предохранителя, указательный палец правой руки прижал к спусковому крючку. Рядом, слева от себя, устроил две гранаты. Майор Крюгер сидел между Ольгой и Анной сзади, женщины прижались в нему с обоих боков, но пленнику от этого не было уютно: руки по-прежему скованы, женщины только старались скрыть стальные браслеты с разных сторон. К тому же Ольга, устроившись с левой стороны, завела свою правую руку ему за спину, уперев ствол «вальтера» прямо в позвоночник майору, как раз в центр спины.

Напряжение не пытался разрядить даже Чубаров.

Мыслей в голове Михаила не было никаких, он лишь фиксировал, что происходит вокруг, готовый реагировать на любую, даже малейшую, опасность, и понимал – остальные испытывают то же самые. Даже немецкий майор, предположил Сотник, с ужасом ожидает резких изменений в плане разведчиков: ведь он нужен им как пленник, но не как заложник, начнется заваруха – прикроются им, ни на миг не поколеблются, это он как раз уже понял.

Словно в ответ на его предположения майор что-то проговорил по-немецки.

– Чего ему надо? – не оборачиваясь, спросил Михаил.

– Тебе, правда, интересно? – озадачилась Ольга.

– Хочет ведь чего-то человек…

– Спрашивает, на что вы рассчитывали, когда надевали немецкую форму на мужчину, который ведет машину.

– О! – воскликнул Чубаров. – Мне что, не идет?

– Ты не понял. Майор – сотрудник разведки. Это профессиональный вопрос. В общем, не похож ты на немца, Максим.

– Ваня Курский, – не сдержалась Анна.

– А, понятно! – Чубаров коротко хохотнул. – Так ты ему, слышь, переведи: пускай у своих спрашивает, чего это меня по дороге сюда ни разу с моей курской рожей не тормознули!

Но, пока Ольга переводила, Максим на всякий случай поправил на голове немецкую пилотку, стараясь опустить ее пониже на глаза, хотя Сотник понял: майор-то прав, неважная у них получилась маскировочка, и впрямь не похож Соловей на немчуру, хотя сам он тоже верно говорит, кто там присматривается…

Видимо, ответ Чубарова всерьез озадачил Крюгера: замолчал, задумался. Теперь Ольга заговорила сама.

– Михаил…

– Ну? – Сотник продолжал смотреть перед собой.

– Как-то так быстро все… Мы не поговорили даже толком…

– Про что говорить, Оль? И надо ли вообще…

– Обо всем… Ну, не совсем обо всем, понятно, хотя бы о многом… Мы ведь не увидимся больше, как бы сегодня все не пошло…

– Вот пускай сначала пройдет все, а после переговорим. Обязательно! Или споем хором, если так сильно хочется. Ты петь-то умеешь, не разучилась?

– Во-во, давайте, ага – концерт тут еще! – встрял Чубаров. – Может, правда, потом споем? Я подтяну даже, а то вот уже впереди, гляньте.

Движение тем временем стало немного интенсивнее, рассвет окончательно вступил в свои права, немецкие часы на руке Михаила показывали пять минут шестого утра.

Приближался четвертый пост.

Здесь Ольга, чуть поколебавшись, достала ключик и все-таки сняла с Крюгера наручники. Тому и без лиших слов было понятно: вести себя нужно правильно…

6

Они пристроились в хвост крытому грузовику.

Когда тот проехал, полосатый шлакбаум сразу опустился, и Чубаров подкатил к нему на малой скорости. Фельджандармы с металлическими бляхами на грудях подошли к их «хорьху» с обеих сторон, и старший – грузный унтер с уставшим, немного отечным лицом наклонился, заглядывая внутрь.

Дуло пистолета сильнее уперлось в спину майора Крюгера. Он очень надеялся, что его улыбка выглядит достаточно расслабленной.

– Доброе утро, герр майор! – проговорил унтер, несколько удивленно рассматривая офицера, по обе стороны которого расположились размалеванные девицы. Одна крепко спит на плече мужчины, другая сонно смотрит на жандарма, воркуя на чистом немецком:

– Мы уже приехали, Фриц?

– Хайль Гитлер! – теперь Крюгер, как было велено, напустил на себя строгость. – Майор Крюгер, агентурный отдел Генштаба. Выполняю поручение генерала Вальтера Дитмара, если об этом требуется специально информировать фельджандармерию.

Стекло полуопущено, майор поднес к нему свои документы. Разведка, с ними лучше не связываться… На этом Ольга строила свои расчеты, и, кажется, это работало, но жандармерии все-таки даны определенные указания.

– Не стоит, герр майор! Мы обязаны…

– Знаю, что вы обязаны! – теперь Крюгер по-настоящему злился и нервничал. – Хельга, дорогая, я ведь тебе отдавал пропуск. Где он у тебя?

– А ты как думаешь, дорогой? – кокетливо спросила Ольга.

– Прекрати валять дурака, мы устали, унтер-офицер – тоже, нужно уважать его работу!

Теперь в голосе Крюгера звучали назидательные нотки, унтер должен понять, как ему, майору Генштаба, тяжело переться рано утром неизвестно куда, терпя при этом капризы барышни, совершенно не желающей учитывать суровые законы военного времени.

– Либхен, ну, почему с тобой всегда все так сложно!

Ольга надула губы.

Сунула руку за вырез платья.

Громко зазвонил полевой телефон в деревянной будке дежурного.

Из-за выреза платья тонкая женская рука вернулась, сжимая пальцами сложенный вдвое бумажный прямоугольник.

Телефон продолжал звонить.

Унтер, косясь на майора Генштаба, взял протянутый пропуск. Кивком головы велел жандарму, стоявшему ближе других к будке, ответить на звонок.

Чубаров сжал руль до боли в косточках пальцев. Сотник стиснул в руках автомат.

Унтер пробежал глазами пропуск. Полоса, печать, все как обычно.

Пистолетное дуло, как казалось майору Крюгеру, сейчас продавит его спину насквозь, коснется позвоночника и он почувствует, непременно почувствует адскую боль.

Жандарм, прижав трубку полевого телефона к уху, слушал.

Унтер протянул пропуск обратно в приоткрытое окно «хорьха».

Жандарм удивленно посмотрел на трубку, после, не возвращая ее на рычаг, повернулся к старшему, что-то быстро сказал ему.

Ольга услышала, разобрала сказанное и поняла все на долю секунды раньше, чем на полученный приказ отреагировал усталый унтер. Она ожидала чего-то подобного, как и все остальные, кто сидел в салоне «хорьха».

– Гони! – выкрикнула она по-русски, уже не собираясь больше прикидываться.

Чубаров рванул с места, не разбирая дороги, держа только вперед и сразу же сбивая жандарма, кинувшегося наперерез. Рядом с ним Михаил Сотник, вскинув «шмайсер», выставил дуло в оконный проем на дверце и дал длинную очередь по кинувшимся к машине немцам. Тем временем Чубаров, удерживая руль левой рукой, правой подхватил гранату, заученным движением разогнул усики на чеке, зубами рванул за кольцо, выкинул гранату из окна на противоположную сторону, тут же подхватывая руль и выжимая педаль газа до самого пола.

Грохнуло, осколки чиркнули по заднему стеклу, разбивая его, но ранее Ольга уже велела Крюгеру пригнуться. Майор охотно сполз на пол, под сидение, не желая попасть под шальную пулю. Аня Сорока плашмя упала на кожаное сидение, вжалась в него, закрыла голову руками. Над ней Ольга, пригнувшись, отстреливалась через разбитое стекло.

– Ну, вот и спели!.. – не сдержался Чубаров.

– Вперед смотри! – огрызнулся Сотник, и Максим, вывернув руль, тут же лихо объехал шедший впереди крытый грузовик, солдаты в котором так и не успели вовремя понять, с чего это вдруг вспыхнула стрельба.

Обойдя грузовик, Чубаров стиснул зубы, крепче вцепился в руль: теперь дорога впереди была пока чистой, и если употребить выигранные секунды с пользой, можно не съезжать на грунт, а покрыть приличное расстояние по прямой, еще сильнее отрываясь от погони, которая ждать себя не замедлила – оставленный позади грузовик теперь уверенно набирал скорость.

Но «хорьх» все-таки вырвался из города. Теперь блокировать беглецов становилось намного сложнее.

– Впереди еще посты! – крикнул Сотник. – Макс, надо с основной уходить!

– Ничего, командир! – Чубаров по-блатарски цыкнул слюной в окно. – Тут я уже разберусь! Мост будет, проскочим – а там в лес, срежем – пущай ловят, легавые!

– Ребята! – позвала Ольга. – Миша! Сзади!..

Чубаров скосился на зеркальце, Сотник полуобернулся.

Было о чем беспокоиться.

Грузовик, полный солдат, уверенно мчался за ними в клубах пыли по дороге, но из-за него вынырнул броневик – быстроходный, устойчивый на ухабах транспортер съехал с трассы и погнал по бездорожью, срезая угол и двигаясь наперерез «хорьху». По обе стороны башни броневика хищно торчали дула пулеметов, которые, как только беглецы оказались на линии огня, разом ожили, поливая легковушку свинцом. Пока пули не долетали, но расстояние теперь могло быстро сократиться, очень скоро пулеметчики смогут вести прицельный огонь, но главное – огнемет, ожидавший своей очереди… Против такой махины с двумя оставшимися гранатами, тремя пистолетами и автоматом выстоять невозможно.

Сотник видел – теперь немцы пытаются загнать их, по возможности отрезать от моста, который уже маячил впереди, но даже если проскочить мост, выиграть все равно сложнее: бронетранспортер более маневренный, он быстроходный, мощнее вооружен, да и грузовик, полный солдат, не отстанет. Михаил не знал, как оценила положение Ольга, из своего хлипкого укрытия молча следящая за тем, как разворачивается погоня. Но мнение Чубарова спрашивать, похоже, не было нужды – по тому, как тот набычил голову и стиснул зубы, понятно: Максим их шансы оторваться оценивал вполне реалистично.

– Чего молчим? – хрипло выкрикнул он. – Не поем чего? Петь же хотели…

– Оторвись, Макс, – не приказал – попросил Михаил. – Поднажми еще чуток…

– Фрицы тоже жмут, командир, – Чубаров выровнял машину, держа теперь прямо на мост. – За мостом перелесок, если сдюжим – нырнем, спрячемся!

Снова отбили дружную очередь пулеметы на броневике.

Все ближе и громче свистели пули.

Брюгген выпустил по «хорьху» очередную очередь, не надеясь пока попасть – нужно дать понять беглецам, что никуда им от судьбы не деться. И если не удалось переиграть диверсантов в городе, тот здесь, на пересеченной местности, в открытом бою он непременно довершит начатое.

Штурмбаннфюрер почти угадал: его автомобиль появился у четвертого поста всего через десять минут после того, как беглецы с боем прорвались, сея вокруг себя пули и осколки ручных гранат. Выскочив из своей машины почти на ходу, когда водитель только давил на тормоза, Кнут не стал слушать сбивчивый доклад какого-то подоспевшего офицера – предъявил документы, отдал необходимый приказ, и еще через пять минут сидел под броней транспортера, совсем не замечая духоты. Где-то там, сзади, к погоне спешит присоединиться Хойке, только в этот момент для Брюггена никого и ничего вокруг не существовало. Только прямоугольник обзора в башне броневика, дорога, пулеметное гнездо, от которого он отогнал пулеметчика, не посмевшего возразить офицеру в черном мундире. И легковая машина, довольно скоро показавшаяся впереди. «Хорьх», непонятно откуда взявшийся у диверсантов.

Штурмбаннфюрер СС Кнут Брюгген не собирался брать беглецов живыми. У него был другой приказ, но с этим он разберется позже, после того, как уничтожит всех, кто в машине, включая незадачливого, слишком уж незадачливого для сотрудника Генштаба майора Крюгера.

Приближался мост. Броневик, выехав на одну линию с грузовиком, оставил его позади, сокращая расстояние между собой и «хорьхом» теперь уже совсем быстро.

7

Из своего укрытия дядя Коля и Сашка Аверин отлично видели черную немецкую легковушку, стремительно, кажется, даже не разбирая дороги, несущуюся прямо на мост. Чуть дальше за ней летел на всех парах бронетранспортер, время от времени посылающий вслед машине короткие пулеметные очереди. Еще дальше, почти по прямой линии, двигался крытый грузовик со свастикой на брезенте, явно набитый солдатами.

Сваи уже заминированы, оставалось лишь повернуть ручку. Партизаны даже не пытались понять, что происходит и к чему немцы стреляют, хотя вроде бы воевать им не с кем, тыл ихний кругом, глубокий. Вот почему не думали – просто решили, что пришла пора выполнять боевое задание и уходить с пленником.

– Не пропускай легковую, Санек, – велел дядя Коля. – Погоди, как до середины доедет – и к Богу в рай всю эту музыку!

– Ну вас с вашим Богом, дядь Коль, – отмахнулся Сашка Аверин. – И даже если б и был, так немчура до рая никак не долетает.

– Поговори, поговори.

Дядя Коля, щуря глаза и прикрываясь рукой от яркого рассветного солнца, наблюдал, как «хорьх» вылетел на мост. Погодить бы, пока броневик там же окажется, чтоб обоих разом, да только легковая машина раньше на другой конец переедет, возись потом с ихней пехотой.

Со своего места Павел Гайдук тоже мог наблюдать происходящее.

Сначала не поверил, что так бывает – ведь это погоня, немецкий броневик гонит впереди себя «хорьх», точно такой же, как тот, на котором их группа, въехала в Харьков.

Такая же машина, да не та: ту, с рацией в багажнике, он сам вчера выдал Брюггену, чтобы тот еще крепче наживку заглотнул. Но в отличие от захвативших его в плен партизан Павел предполагал, какая драма могла разворачиваться сейчас на его глазах. Война и служба в разведке приучила верить в случайные совпадения и невероятные с точки зрения логики и здравого смысла повороты событий. Потому хоть Гайдук и засомневался, но через несколько секунд перестал: там, в «хорьхе», Мишка с Максом, и если их не нагонит броневик, то пустят на воздух вместе с мостом партизаны.

Кляп по рту – засаленная пилотка Сашки Аверина – мешал кричать, стянутые за спиной крепким армейским ремнем руки нельзя пустить в ход, и Павел заерзал по земле, замычал, привлекая к себе внимание.

– Лежать! – рявкнул на него Аверин.

«Хорьх» уже выехал на середину моста.

– Ну, с богом! – выдохнул дядя Коля, положив руку на ручку взрывной машинки.

Сашка Аверин снова хотел напомнить, что бога нету, но решил – это успеется. Пускай даже пленник помычит, с ним тоже отдельный разговор. Сейчас его полностью поглотило ожидание предстоящего зрелища…

Откуда только силы взялись!

Изловчившись, Гайдук развернулся на спине, помогая себе ногами, пододвинулся к дяде Коле, потом невероятным усилием выгнулся, рывок – и двумя сведенными вместе ногами он ударил, а точнее – брыкнул партизана, собиравшегося в следующий миг пустить на воздух мост и немецкую машину вместе с ним.

Нападения с тыла дядя Коля не ожидал – как сидел на коленях, так и завалился на бок.

А Павел не останавливался, сваливая на землю приемом молодого партизана: захват носком левой ноги за икру противника, удар правой ногой по коленной чашечке. Правда, бил Гайдук ниже, не собираясь калечить мальчишку.

– Ах ты гад! – заорал Аверин, хватаясь за автомат.

Но дядя Коля уже снова стоял у взрывной машинки, выкрикнул:

– Погоди! – и теперь уже повернул ручку.

Несколько секунд оглушительной тишины.

Взрыв!

Сваи под мостом осели, сам он будто пополам сломался.

И вместе с ним взлетел на воздух бронетранспортер, как раз успевший выскочить на мост, даже проехать треть расстояния…

Грузовик остановился на том берегу, из кузова высыпали солдаты, бессмысленно паля перед собой, но путь на другой берег им пока был заказан.

А «хорьх», успев благополучно переехать мост, по инерции пролетел на полной скорости еще немного вперед, потом машину занесло в сторону, она съехала с накатанной дороги и остановилась.

– Потом этого, потом! – приказал дядя Коля, хватая с земли свой автомат, совсем еще новенький ППШ, месяца не прошло, как прислали такие в посылке с Большой земли. И верно, решил Сашка Аверин, сволочь эту предательскую он всегда застрелить успеет, а тут дела посерьезней – из легковушки с двух сторон выбежали немцы, один с автоматом, другой – с пистолетом, и кто там у них еще в машине, поди разбери.

Не стали ждать партизаны, пока немцы ближе подойдут – дядя Коля сразу одного срезал, второй за машину залег, и придется потратить на них малость времени, нарушить приказ – уходить немедленно после взрыва.

«Странно, почему немец не стреляет в ответ», – мелькнуло у Сашки Аверина.

Но тут еще более странное началось. Из салона не выскочила – вывалилась молодая женщина, растрепанная, в довоенном платье и – вот те раз! – туфлях, самых настоящих, на каблуке. В руке тоже пистолет, а кричит по-русски:

– Не стрелять! Не стрелять!! Не стрелять!!!

Тот, другой немец, залегший за машиной, поднялся во весь рост, швырнул автомат в сторону, шагнул навстречу партизанам и выдал такую заливистую матерную тираду, что дядя Коля с Сашкой Авериным дружно опустили оружие – так только свои могут…

Чубарова ранили в плечо и бедро. Жить будет, но через фронт не дойдет.

– Не фрицы, так свои, – буркнул Сотник, однако без злости, только досада в голосе звучала.

Не удивился, увидев Пашку Гайдука живым, только связанным и с разбитым лицом. У Михаила после всего, что случилось за это утро, уже не оставалось ни времени, ни сил удивляться. Глянул на Павла, лежащего на земле, проговорил: «Вот так, значит…» – приказал партизанам развязать его и больше в объяснения не вдавался: сел на землю у машины, оперся спиной о борт, прикрыл глаза и наблюдал, как хлопочет возле раненого Чубарова уже пришедшая в себя после погони Аня Сорока, как расхаживает вокруг окончательно огорошенного произошедшим майора Крюгера молодой партизан, как Ольга выясняет что-то у партизана постарше, как понял Сотник, взорвавшего мост – и броневик заодно.

Гайдук подошел, уселся рядом.

– Купался, что ли? – без интереса, только бы совсем не молчать, спросил Сотник.

– Из воды сухим выйти хотел, – отшутился Павел. – Похоронили меня?

– Когда?

– А вот…

– Не-а, – выдернув из земли травинку, Михаил сунул ее в рот, пожевал. – Трупы хоронят только. Твоего трупа мы не видели. Хотя слушок был.

– И что?

– Мало ли, – Сотник повел плечами. – Не до тебя было…

– Скиф? – Павел кивнул на Ольгу. – Я слышал, это женщина.

– Баба, – подтвердил Михаил.

Ольга тем временем закончила разговор, подошла к Сотнику.

– Павел? – спросила коротко.

– Познакомимся еще, – ответил Гайдук.

– Обязательно, – подобрав подол платья, Ольга присела рядом с мужчинами на траву. – Значит, ситуация выглядит так. Кулешовский отряд третий день без радиосвязи, передатчик вышел из строя. Как, почему – не важно, главное, что воспользоваться рацией партизан мы не сможем.

– Зачем нам рация партизан?

– Мы все вместе могли бы перебазироваться в Кулешовский отряд. За нами прислали бы самолет, для этого мне нужно всего лишь выйти на связь…

– С рацией кисло? – перебил ее Сотник. – Не о чем тогда говорить.

– Есть о чем, Михаил… Мы идем через фронт. Другого выхода нет. Партизаны заберут Чубарова с собой, Аня тоже поедет с ними. Павел, вы с кем?

– Интересный вопрос, – Гайдук потер переносицу. – У меня разве есть варианты? Нет у меня вариантов, я с ними, – кивок в сторону партизан, – не пойду. И потом, нам с капитаном Сотником вдвоем «языка» волочить привычнее.

– Тогда выдвигаемся немедленно.

– Ты прямо так? – Сотник дотронулся до подола ее платья.

Вместо ответа Ольга сняла туфель. Перевернула, крепко взялась за каблук, попыталась оторвать.

Гайдук молча взял туфлю из ее руки, одним резким движением каблук отломал. То же самое проделал со вторым.

– А вот платью замену не найдем тут…

– Не надо, – постаралась как можно искренней улыбнуться Ольга. – Дотянем и так.

– Допустим, – согласился Сотник. – Машину кто поведет? Мы с Пашей не обучены, вот так получилось…

– Я обучена, – вздохнула Ольга. – Больше вопросов не будет?

В багажнике «хорьха» нашелся брезент, соорудили носилки.

Партизаны приподняли раненого Чубарова с двух сторон, и Павел с Михаилом по очереди обняли его. Ольге хотелось поцеловать Максима, просто так, по-дружески, за прошедшие сутки она уже успела привязаться к нему и Сотнику, словно к родным, но эмоции сдержала – просто протянула руку, и Соловей легонько сжал ее пальцы. После чего позволил уложить себя на носилки – слабел быстро, все-таки тело в двух местах прострелено.

Майор Крюгер, похоже, окончательно смирившийся со своей участью, безропотно уселся на заднее сидение, попросил не сковывать его, бежать-то – некуда. Но Ольга так не считала, и пленник покорно протянул руки. Гайдук устроился рядом, Сотник сел на свое привычное место – вперед.

– Спроси своего немца, товарищ Скиф, как он думает – такой вот компанией и в таком виде мы до линии фронта доберемся?

Вместо ответа Ольга повернула ключ в зажигании. А когда мотор зафыркал – бросила коротко:

– Если бензина хватит. Без немца ясно. И не надо уже глупых вопросов, капитан Сотник…

8

Как все случилось, начальник харьковского гестапо Гюнтер Хойке не видел.

Конечно, его тоже в какой-то момент охватил азарт погони, но и он, и остальные, кто, не сговариваясь, пустился догонять, как считалось, партизан, не угнались за бронетранспортером. А когда добрались до моста, увидели только, как солдаты пытаются выловить из воды человеческие останки.

Хойке немного постоял на берегу, понаблюдал за возней, понял, что нечего ему тут делать, вернулся в свою машину и поехал обратно. Нужно было придумать, как доложить о случившемся в Берлин, чтобы при этом не оказаться крайним. Ведь кто-то должен ответить не просто за глупую, как оказалось, гибель штурмбаннфюрера Кнута Брюггена, но и за то, что русским диверсантам, так называемому Скифу и, главное, майору Крюгеру – носителю особо секретной информации о немецкой агентуре в штабе красных, посчастливилось уцелеть.

Начальник гестапо придерживался мысли, что Брюгген пал жертвой собственной спеси и чрезмерной самоуверенности. Только эти его соображения вряд ли кого интересовали. Уже подъезжая к зданию гестапо, Хойке знал, как будет выглядеть его доклад. Штурмбаннфюрер погиб в погоне за диверсантами, которые вывозили захваченного агентом Скифом майора Крюгера. Это произошло на глазах двух десятков свидетелей. Раз так, то вряд ли кто-то станет старательно опрашивать тех же свидетелей, чтобы они подтвердили – там, на мосту, взорвался не только броневик, в котором находился Брюгген, но и «хорьх», за которым тот гнался. Вот такая нелепая случайность, из тех, которые возможны, только когда идет война…

Поднимаясь к себе в кабинет, Гюнтер Хойке уже сам не имел сомнений в том, что диверсантов, а вместе с ними – майора из агентурного отдела Генштаба, нет в живых. Осталось только доложить сначала вкратце, а потом – более подробно, в рапорте. Весомых аргументов для подкрепления своих слов у него достаточно, к тому же есть возможность представить свою роль во всей этой истории в более выгодном свете. Да, и лучше обойти досадный прокол покойного Брюггена с тем русским… Достаточно указать, что он, Хойке, не присутствовал при их разговорах, потому не знает, чем руководствовался штурмбаннфюрер в работе с перевербованным диверсантом.

Самое важное: сведения, которые мог сообщить Крюгер, умерли вместе с ним. Не только Хойке – очень многие хотят, чтобы это оказалось правдой. Потому особо оспаривать и не станут.

Перед тем как велеть соединить себя с Берлином, начальник харьковского гестапо Гюнтер Хойке налил себе коньяку и выпил, как это принято здесь, в Остланде: махом, не смакуя, одним глотком.

Только потом подошел к столу и снял трубку телефона.

9

Сидя спереди, рядом с водителем, Сотник, разложив на коленях карту, выполнял при Ольге роль штурмана.

Поначалу головной трассы избегать не удавалось, но сегодня, казалось, им всем воздавалось за терпение, и время работало на них: ни в сторону фронта, ни в противоположном направлении транспорт пока не ехал, потому Ольга, удерживая предельную скорость, смогла сделать хороший рывок. Пока наконец не появилась возможность съехать в сторону, свернув с трассы в лесополосу.

– Крюк, – предупредил Михаил.

– А другие варианты? – спросила Ольга, не отвлекаясь от дороги. – Мы хорошо выиграли, сейчас можно не так рвать, так что по времени уложимся. Должны, во всяком случае. Сколько до места?

– Смотря, что у нас место… – заметил Сотник. – Если вот сюда, примерно к тому участку, где мы переходили, – по кривой километров двести.

– Как еще можно?

– Ну, вот так хотя бы…

Скосив глаза на карту, Ольга поняла – так трудно будет определиться. Потому нажала на тормоз, резко, без предупреждения. Машину тряхнуло, и Сотник, не удержавшись, завалился на нее.

– Что? – подал голос сзади Гайдук.

– Ничего. Товарищу начальнику приспичило…

– Может, хватит уже? – Ольге надоело сдерживаться. – Сколько можно, Миша?

Ни пленный Крюгер, предпочитавший после их поистине чудесного спасения во время недавнего прорыва вообще не напоминать о себе, ни тем более Гайдук не могли понять причину, которая заставила Ольгу и Сотника практически одновременно завестись с полуоборота. А им, в свою очередь, теперь было все равно, что о них подумают: вокруг никого нет, лес и дорога, можно кричать, не опасаясь, что рассекретишь себя или тебя услышат посторонние.

– Я не виновата, что женщина! – говоря так, Ольга все-таки машинально одернула подол платья, задравшийся в пути, до этого момента она не обращала на свой внешний вид внимания. – Я не виновата, что Крюгер – мое задание! Я не виновата, что в мое распоряжение поступила именно твоя группа! Я вообще не виновата, что служу в разведке!

– Ты чего завелась?.. – Сотник все-таки старался придерживаться хотя бы видимого спокойствия.

– Надоело мне! Говори, что делать, я буду выполнять! До своих доберемся – разойдемся в разные стороны! Только, Миша, давайте хотя бы доберемся…

– Э-э, ребята, – осторожно вмешался Гайдук. – По-моему, кто-то из вас к кому-то сильно неравнодушен. А из того, что я понял, вы знакомы сутки всего…

Спорщики разом замолчали, почти синхронно повернули к нему головы. Оба даже не пытались скрыть своего удивления.

– А что? – развивал свою мысль Гайдук дальше. – Я сколько раз в кино такое видел… Хоть «Сердца четырех», как раз перед войной крутили…

Вспышка гнева резко сменилась у Ольги взрывом смеха, пусть слегка истеричного, зато искреннего и звонкого. Сотник не смеялся, только пожал плечами, покрутил пальцем у виска и грозно взглянул на пленного майора, пытавшегося, поддавшись общему настроению, тоже улыбнуться. Так или иначе, но немного разрядить обстановку Павлу удалось.

– Хорошо, – вздохнула Ольга, справившись наконец со своими эмоциями и снова взяв себя в руки. – Раз мы с тобой, Сотник, напоминает зрителям кино, значит, не все еще для нас потеряно.

– По делу давай… кино, – буркнул Михаил.

– Это ты говори: как еще можно подобраться ближе к линии фронта.

Сотник еще раз внимательно посмотрел на карту.

– Ну, вот есть участок… Два дня назад здесь к нашим было ближе. Теперь кто знает, может, фрицы опять отодвинулись, а может, и наоборот – углубились, и тут теперь тыл. Не глубокий, но все-таки…

Ольга провела ногтем какую-то одной ей понятную линию.

– Сколько срежем, если сюда пойдем?

– Кругом – ни черта не срежем. Я имею в виду, если вот так двигаться, где дороги. Напрямки рвануть – срежем километров двадцать… Опять же, если сюда выдвигаться, на этот участок. Только в скорости потеряем, не вездеход все-таки.

– Хорошо. По возможности станем придерживаться езженых дорог. Все равно ведь петлять надо, мало ли, на кого наткнемся. В любом случае, к линии фронта подойдем часа через два, максимум – три. Согласен?

– Должны…

– Значит, с маршрутом определились. Теперь дальше, – она снова полуобернулась к Крюгеру, перешла на немецкий. – Господин майор, как видите, пока все идет по нашему плану.

– Что вы хотите этим сказать, фрейлейн Ольга?

– Только то, о чем говорила с вами раньше. Еще немного – и будет линия фронта. Как повернется ситуация там – я не знаю. Но если несколько часов назад любой из нас готов был пожертвовать собой только ради спасения вашей жизни, так как без вас мое… – она тут же исправилась, – наше задание теряет смысл, теперь все иначе.

– Почему? Что изменилось?

– Фронт. Там свои законы. Мы смогли вырваться из города и даже оторваться от погони. От фронта не оторвешься никогда. Потому очень вас прошу – там мы не сможем спасти вас, жертвуя собой. Шальная пуля, снаряд, граната – всего этого мы опасаемся наравне с вами. Потому, как только вам прикажут, – тут же, без лишних разговоров, ложитесь…

Немного помолчала. Потом добавила:

– И молитесь богу. Громко молитесь. За всех нас.

10

Они услышали отдаленные раскаты канонады, и Сотник сразу же переместил автомат из-под ног на колени, выщелкнул магазин, проверил, с громким щелчком загнал обратно, припечатав ладонью по нижнему краю. То же самое сделал Гайдук. Сидевший рядом и за все время, пока они ехали, даже успевший задремать Крюгер открыл глаза, покосился на Павла и отодвинулся ближе к дверце. Ольга продолжала вести машину, глядя только вперед, но Михаил обратил внимание, как побелели костяшки ее пальцев, когда руки еще крепче вцепились в руль.

В салоне еще было оружие. Партизаны оставили им все свои гранаты, пять штук, но все-таки, Сотник еще ранним утром позаботился обезоружить прежних пассажиров «хорьха», и теперь под ногами лежал еще один запасной «шмайсер», а «парабеллум» офицера сунул себе в карман Гайдук. Наконец личный пистолет Ольги и ее трофей – «вальтер» Крюгера. Конечно, надолго всего этого не хватит, однако вполне может считаться маленьким арсеналом.

Звуки канонады уверенно приближались. Сверившись с картой, Сотник сказал Ольге брать правее, она вырулила на дорогу, одновременно поглядывая на показатель уровня бензина и хмурясь: стрелка неумолимо двигалась в левую сторону, уверенно приближаясь к нулевой отметке. Если мотор заглохнет в самый неподходящий момент, им придется последний рывок делать на своих двоих, да еще с довеском – майор Крюгер вполне способен создать проблемы.

Немного успев узнать своего пленника, Ольга не сомневалась: его видимая покорность – явление временное и полностью зависит от ситуации. Потому она и решила поить его в подвале самогоном: так есть хоть какая-то гарантия, что он не начнет ничего предпринимать. Когда в спину упирается пистолетное дуло или же когда внимание противника полностью сосредоточено на нем, и каждый шаг и жест – под контролем, майор еще готов подчиняться. Однако, оказавшись на линии фронта, когда его враги вынуждены будут отвлекаться, Крюгер вряд ли останется такой же покорной овцой – обязательно что-то отколет…

И все же Ольга очень надеялась – до этого не дойдет.

Буквально через десять минут после того, как машина покатила по наезженной дороге, они поняли, что сделали это напрасно. Очередной поворот, и все увидели прямо перед собой самодельный деревянный шлагбаум, по обе стороны – мотоциклисты, на небольшом отдалении – бронетранспортер. Унтер-офицер, видимо – старший на этом блок-посту, спокойно двинулся навстречу «хорьху», подавая сигал остановиться. Со своего места он пока еще не мог разглядеть за рулем женщину в гражданском, даже слегка легкомысленном платье, но до этого открытия оставалось меньше минуты, потому решение напрашивалось только одно.

Не нужно никакой команды: стиснув зубы, Ольга до конца утопила в пол педаль газа, одновременно пригнувшись и как можно крепче вцепившись в руль, удерживая машину ровно. Послышался глухой удар – это унтер, не успевший отскочить в сторону от резко рванувшего вперед «хорьха», столкнулся с капотом и отлетел в сторону. В следующую секунду автомобиль уже таранил шлагбаум, а Сотник и Гайдук, не сговариваясь, вышвырнули из окон, каждый со своей стороны, по ребристой «лимонке».

– Держись! – крикнула Ольга даже не мужчинам, а себе, и «хорьх», подпрыгивая, понесся по грунтовой дороге на предельной скорости.

Обернувшись, Сотник увидел пристраивающийся за ними мотоцикл и удивился, почему не снимается с места бронетранспортер. Конечно, это хорошо – по такой местности цивильная легковушка от боевой машины далеко не уйдет. Но, с другой стороны, Михаил любил определенность даже перед лицом прямой опасности: если транспортер подключается к преследованию, значит, понятно, чего нужно ожидать и какие действия предпринять, чтобы хоть как-то спастись и получить фору.

Ольга направила машину к ближайшей лесополосе. С той стороны канонада теперь слышалась уже довольно отчетливо. Теперь, начиная узнавать местность и накладывая узнанное на карту, Сотник уже не сомневался – перед ними линия фронта, как раз в том месте, где немцы еще несколько суток назад чуть продвинулись вперед. Потому здесь только блокпост, основная линия ушла дальше. И если ничего не случится…

Откуда-то слева грянуло, потом – еще, еще, земля вдыбилась в критической близости от «хорьха», и Ольга уже с большим трудом удерживала машину. Когда землю всколыхнуло четвертый раз, она отчаянно вывернула руль, уходя от прямого попадания, не справилась, разжала пальцы. Автомобиль занесло, перевернуло на правый бок, Ольга повалилась на сидящего рядом Сотника, сзади что-то орал по-немецки Крюгер, заблаговременно, как и велели, сползший на пол – теперь его придавил всей массой тела Гайдук.

Видимо, от того, что пассажиры все сразу вдруг начали двигаться, раскачивая при этом стоящую на боку машину, она опять перевернулась, теперь уже – вверх дном.

Помогая себе ногами и подбадривая криками с матом, Сотник первым вышиб дверь со своей стороны, неуклюжим ужом выбираясь наружу. Еще лежа на спине, он увидел, как из-за деревьев к ним бегут, растягиваясь на ходу в цепочку, немецкие солдаты. Сколько их – не считал, быстро перевернулся на живот и поднялся на ноги – надетая на нем форма должна была сейчас сыграть отвлекающую роль в последний раз.

Так и получилось: увидев, что из перевернутой немецкой легковой машины выбрался человек в немецкой форме, солдаты на какое-то время растерялись и даже замедлили движение. Этого оказалось достаточно, чтобы Михаил выхватил из кармана штанов еще одну гранату, выдернул чеку и швырнул «лимонку» в сторону противника. Она еще только летела, а Сотник уже укрылся за перевернутым автомобилем, и как только рвануло, открыл огонь, стреляя короткими очередями.

С противоположной стороны уже выбирался Гайдук. Прикрывая его, Михаил переместился вправо, увеличивая сектор обстрела. Не ожидавшие не только отчаянного сопротивления, но и вообще – появления кого бы то ни было на этом участке с тыла, немцы, хаотично отстреливаясь, отошли за деревья. Разведчики получили крошечное, однако же преимущество, которым немедленно нужно было воспользоваться.

– Паша! – крикнул Сотник.

Бросив на него взгляд, Гайдук все понял без лишних слов – быстро сменил позицию и дал еще одну очередь в сторону отступивших врагов. Теперь группу прикрывал он, и, воспользовавшись этим, Михаил помог выбраться наружу Ольге. У женщины мир ходил перед глазами – при падении ее бросило головой вперед, на лобовое стекло, оно не разбилось, потому обошлось без порезов, однако удар вышел сильным – у Ольги даже на миг почернело перед глазами. Платье ее порвалось до пояса, открывая сильные крепкие ноги, один туфель с оторванными каблуками свалился сам и остался где-то в машине, там же, где и пистолет, второй она скинула с ноги сама, оставшись босиком. Ольга даже попыталась подняться, и Павел чуть не силой заставил Скифа пригнуться и залечь на землю, под прикрытие «хорьха».

– Как? – он тряхнул женщину за плечо.

– Нормально… Порядок… Крюгер… – вяло отмахнулась Ольга, даже в таком состоянии отдавая себе отчет – нужно как можно быстрее приходить в норму.

Замечание между тем было вполне уместным – глупо, если пленника придется терять сейчас, в шаге от цели. А к тому шло: как и просчитала Ольга, майор Крюгер до самого последнего момента надеялся на случай, и вот теперь такой случай представился. Пока мужчины занимали оборону и помогали женщине, он, извиваясь ужом, тоже покинул перевернувшийся автомобиль через ту же дверцу, что и Гайдук. Скованные впереди руки не мешали – покатившись по земле, майор неуклюже вскочил, и, что-то крича, бросился в сторону своих.

– Паша! – снова рявкнул Сотник, понимая – стрелять нельзя.

Мгновенно оценив положение, Гайдук оставил Ольгу, кинул рядом с ней автомат, чтобы освободить руки, и с места рванул наперерез беглецу. Со стороны леса застрекотали автоматы – немцы уже видели двоих в немецкой форме, которые открыли по ним огонь. Теперь в их сторону бежал еще один, одетый, как офицер, и его громкое: «Не стреляйте!» ни на кого уже не действовало. Мало ли, что может происходить сейчас в прифронтовой полосе…

Майор Крюгер имел все шансы быть убитым своими же. Но Гайдук не оставил ему такой возможности: в длинном отчаянном прыжке он сбил пленника с ног, повалил на землю, чувствуя, как словно плетка хлестнула наотмашь по спине. Крюгера точно подменили: он даже со скованными руками извивался под Павлом, стараясь сбросить его с себя, продолжал что-то кричать и даже попытался пусть в ход зубы – еще немного, и они вцепились бы Гайдуку в лицо.

– Отходи! – закричал Сотник, продолжая посылать в сторону деревьев короткие очереди.

Разъяренный Павел, изловчившись, сильно двинул Крюгера в висок, а когда тот обмяк, подхватил под руки и, пригибаясь, по-рачьи двинулся обратно к автомобилю.

– Туда! – Михаил показал рукой в сторону зарослей, закрывавших уже замеченный им свежий ров.

До нового укрытия, более надежного, чем лежащий вверх тормашками «хорьх», было не больше пятидесяти метров. По открытому пространству… Увидев спереди среди деревьев движение, Михаил устроился поудобнее, чуть поменял позицию и снова застрочил, прикрывая маневр Гайдука. Неожиданно рядом заговорил еще один автомат – это Ольга взяла оружие, оставленное рядом с ней Павлом.

– Сзади! – услышал Сотник вдруг ее крик и обернулся – с противоположной стороны тоже перебежками двигались немцы, растянувшись небольшой цепочкой и стараясь взять разведчиков в кольцо.

– Держи фланг!

Михаил, выпустил в их сторону оставшиеся в магазине патроны, сразу же рванул из кармана запасной магазин, перезарядил оружие, и его автомат заработал с новой силой. Ему удавалось стрелять прицельно – после того, как очередь срезала нескольких солдат, остальные залегли.

Но теперь захлебнулся автомат Ольги.

Со своего места Сотник не мог ее видеть, хотя понимал – даже с тем небольшим арсеналом, на который они рассчитывали, придется попрощаться: доставать сейчас из салона покинутого «хорьха» что бы то ни было выглядело явным самоубийством. Скосил взгляд на Гайдука – тому оставалось совсем чуть-чуть. Переместил взгляд вперед – из-за деревьев уже более уверенно выдвинулись немцы.

Граната, лежавшая в кармане, была предпоследней. Вторая осталась у Павла. И даже если у него есть еще один магазин – вместе с тем, который у Михаила, это был весь их боекомплект. Только сейчас думать об этом не хотелось. Рука в кармане, граната в руке, чеку долой, бросок – взрыв заставил немцев залечь, до Сотника даже донесся крик боли – значит, кого-то зацепило осколком. Совсем некстати вспомнился давешний транспортер – ведь осколок с тем же успехом мог задеть водителя, и за руль броневика сесть было просто некому, вот почему за ними погнались только мотоциклисты…

Гайдук все же получил фору – взрыв гранаты отвлек от него немцев, он свалился в ров, волоча за собой Крюгера, они скрылись из виду. Михаил оперся спиной о бок автомобиля, вытер рукавом пот со лба.

– Слышь! Олька!

– Да! – откликнулась она с другой стороны.

– Приготовься! Как скажу – иди за ними!

– Миша…

– Молчать! Пошла, я прикрою!

– Миша…

– Бегом, я сказал!!!

И, не давая ей времени на раздумья, Сотник опять дал короткую очередь по зашевелившимся было немцам, наступающим спереди. Сразу же, сменив позицию, огрызнулся на цепь, которая стала подниматься сзади. Приподнявшись, он успел увидеть, как Ольга, согнувшись пополам и не выпуская из руки автомат, несется к спасительному рву по кратчайшему расстоянию.

Над головой свистнули пули, он снова залег, со всей ясностью представив, как сложно ему одному теперь будет воевать сразу на два фронта, отбивая противника, надвигающегося одновременно с двух сторон. Если Пашка Гайдук не дурак – а он не дурак! – то сейчас ему вместе со Скифом нужно не ждать, а быстро уходить дальше, через фронт: Михаил может подарить им еще какое-то время, минуту, две, а если повезет – целых пять, в их ситуации даже это – царский подарок…

Но вдруг со стороны рва, куда скатились Гайдук с пленником и куда почти добежала Ольга, раздалась длинная пулеметная очередь. Стреляли по немцам – кинжальный огонь опять прижал их к земле, давая возможность Ольге с разбегу прыгнуть в спасительную яму, а Сотнику – тут же сменить позицию, обогнуть машину с левой стороны, залечь и быстро оценить новую ситуацию: не пойми, откуда у него появилась огневая поддержка. Выстрелив еще раз в сторону снова поднявшейся было цепи, Михаил поднялся на ноги и, петляя зайцем, под прикрытием вновь ожившего пулемета рванул ко рву. Не добежав десяти метров, упал, прокатившись по земле оставшееся расстояние, и, наконец, скатился на дно рва.

Оглядевшись, сразу все понял: мертвые немецкие солдаты на дне, пулемет с не до конца расстрелянной коробкой патронов – видимо, здесь засел расчет, и его накрыли наши. Гайдук, увидев эту картину, сориентировался мгновенно и сейчас лежал за пулеметом, контролируя максимально широкий с его позиции сектор обстрела. Ольга, тоже освоившись, разоружала мертвых солдат. Пришедший в себя Крюгер сидел, прижавшись к стенке рва, и что-то выкрикивал по-немецки.

– Чего хочет? – спросил Сотник.

– Предлагает нам сдаться, – перевела Ольга. – Говорит – это безумие, а мы – безумцы.

– Такой тихий был… – вздохнул Михаил, слово речь шла о непослушном ребенке. – Ты ему скажи…

– Смысл?

– Правильно – нету смысла! Ничего не говори, в переговоры не вступай! Так, с этим ясно, – Сотник повернулся к Павлу, как раз прекратившему огонь. – Целый?

– Воюем, Миша!

– Ранен?

– Задело вроде. Спина… Не сильно…

Форма на спине Гайдука окрасилась в бурый цвет.

– Паша!

– А? – обернувшись, Гайдук перехватил его взгляд. – Говорю – царапина! Потом с этим… Ах ты ж!

Стрелять по ним начали одновременно со всех сторон.

Павел пригнулся, а после снова застрочил в ответ. Ольга, переступив через Крюгера, сунулась было к краю, взводя на ходу подобранный автомат, но Сотник остановил ее:

– Куда?

– Туда!

– Отставить!

– Капитан Сотник! – голос Ольги должен был позвучать строго, но вместо этого он дрогнул: – Капитан Сотник, вы поступили в мое…

– Ага, покомандуй тут! – перебил ее Михаил, перекрикивая звуки пальбы. – Слушай меня – пока колечко вокруг не сомкнулось, бери своего майора – и вперед! Мы прикрываем пока! А вообще… Паша!

– Чего?

– С ней пойдешь! Не потянет она!

– Ага, щас! Делать нечего! – Гайдук выпустил по сунувшимся вперед немцам длинную очередь, остановился, крикнул, не оборачиваясь: – Идите! И правда ведь колечко, командир!

– Мы спорить будем?

– Ну и не спорь! Миша, времени нет!

Только не было уже не только времени. Услышав выстрелы с противоположной стороны, Сотник отчетливо понял: еще немного – и у них не остается выхода. Совсем уже ненужное закрутилось в голове: вот он, наш последний и решительный… Совсем близко рванула граната. Недолет…

11

Узнав о том, что на том участке, где под утро противнику удалось вклиниться до километра, вспыхнул начатый неизвестно кем бой, подполковник Борин почему-то не сомневался – это возвращается группа Сотника.

И хотя кто-то предположил, что может пробиваться какое-то подразделение, отрезанное от своих в результате утренней атаки немцев, командир полка готов был согласиться скорее с начальником разведки. Возможно, на мнение комполка как-то повлияло присутствие в штабном блиндаже генерала Виноградова, но точку в коротком споре поставил все-таки он:

– Я не думаю, товарищи офицеры, что сейчас имеет значение, с кем именно ведут бой немцы, – он говорил уверенно, отрывисто, чеканя фразы и при этом обращаясь все-таки к генералу из штаба фронта, словно призывая его в свидетели или в единомышленники – так, во всяком случае, показалось Борину. – Вытеснив в результате атаки наши части с занимаемых на этом участке позиций, противник прекратил атаку, чтобы как следует закрепиться на новом рубеже. Да, вполне вероятно, что это кто-то из наших. Отрезанных атакой всего, – он взглянул на часы, – три часа назад. За это время расположенные вот здесь, – комполка указал на карте, – наши подразделения после перегруппирования планировали перейти в контратаку и вернуть утраченные позиции. Подобного приказа пока не отдавалось. Получается, в любом случае в бой вступили наши. Откуда взялись, кто – вопрос не для обсуждения здесь и сейчас. Даже если это – не группа Сотника, поддержать прорыв все равно нужно. Вопрос – как.

Комполка перевел взгляд на начальника штаба.

– Перегруппировка еще не закончена, товарищ полковник, – сказал тот. – Если в ближайшее время отдать приказ и перебросить…

– Отставить ближайшее время! – прервал его комполка. – Активность отмечена всего двадцать минут назад, тут немец на полкилометра кругом! Их уже в кольцо взяли, или вот-вот возьмут! На принятие решения у нас с вами от силы минут десять!

Борин кашлянул, обращая на себя внимание.

– Разрешите?

– Давай.

Подполковник подошел к карте.

– Вот сюда, как раз рядом с интересующим нас местом, переброшена отдельная штрафная рота.

– Нашего полка?

– Так точно. Не хочу сейчас долго объяснять, но, думаю, все и так понятно: направить туда штрафников – самый подходящий вариант. Им терять нечего, они на любой прорыв пойдут.

– Ну, так поднимайте штрафников! – это уже звучало как приказ. – Кто там комротой? Свяжите меня с ними срочно! Что-то еще, Борин?

– Есть одно соображение… Это же штрафники… В основном – контингент еще тот, уголовники…

– Ну и что? Сам же предложил! Думаешь, не выполнят приказ?

– Это – особый контингент, товарищ комполка, – гнул пока что не очень понятную линию начальник разведки. – Когда такое дело, верная смерть – не пойдут. В смысле – могут не пойти. Им ведь, как я уже говорил, терять нечего…

– Брось кота за хвост тянуть, Иван Игнатьевич! – не выдержав, вклинился в разговор Виноградов. – Время уходит, дело говори!

– Я и говорю: штрафники – больше в компетенции особого отдела. Думаю, старший лейтенант Алферов найдет для них нужные слова.

Теперь все посмотрели на присутствующего здесь полкового особиста, до этого момента тихо стоявшего в дальнем углу.

Все – кроме генерала Виноградова. Он впился взглядом в Борина, и подполковник выдержал, не отвел глаз, не отвернулся. Тогда взгляд отвел Виноградов, успев все-таки заметить, как начальник полковой разведки в последний момент не сдержался – улыбнулся краешком рта.

Тем временем командир полка уже отдавал распоряжения.

– Все понятно, старший лейтенант?

– Так точно. Но как начальник особого отдела НКВД я должен поставить в известность…

– Вы должны выполнять приказы старшего по званию! – генерал Виноградов, снова вмешиваясь, подался всем корпусом вперед, даже подвинув при этом плечом комполка. – Особый отдел фронта будет уведомлен о том, что ты, старший лейтенант, сейчас отправляешься выполнять особое задание. И, может быть, даже совершишь подвиг. Дайте особый отдел! – он взглянул на комполка, тот молчаливым жестом отдал распоряжение, и начальник штаба сразу же снял трубку полевого телефона.

Понимая, что его участь уже решена, Алферов козырнул и быстро вышел из штабного блиндажа.

О том, что и как происходило в следующие шестьдесят минут – никогда больше не будет такого длинного часа в жизни подполковника Ивана Борина, – ему доложил потом командир роты штрафников, капитан Веремеев.

Алферов, появившись в расположении роты, тут же начал отдавать приказы, суть которых сам командир так и не уловил до конца. Не собираясь пререкаться с особистом (это, как известно, себе дороже), Веремеев отошел, чтобы связаться со штабом. Это не заняло много времени, а когда командир вернулся, Алферов уже размахивал пистолетом перед лицами штрафников, суля им, дезертирам и потенциальным изменникам, трибунал и расстрел, как положено по законам военного времени.

Его пистолет мелькал перед лицами немногословных мужчин, некоторые из них были разжалованы в рядовые и по приговору отправлены в штрафную роту – смывать кровью вину, которой не чувствовали за собой, но которую почувствовали за ними такие вот бдительные сотрудники особых отделов. Здесь же стояли и вчерашние воры-законники, один даже попытался осадить старлея: мол, не пыли, гражданин начальник, но после такого Алферов еще больше взбесился – пальнул под ноги бойцам, стоявшим ближе всех к нему, сообщил, что если он сейчас и здесь вынужден будет кого-то застрелить, чтобы заставить остальных выполнить приказ, ему за это ничего не будет. Это в худшем случае. Потому что в лучшем – благодарность от командования.

В своем рапорте на имя начальника особого отдела фронта капитан Веремеев позже указал: старший лейтенант Алферов действительно проявил мужество и героизм, подняв в атаку штрафную роту. Сначала бежал впереди, в поле зрения командира роты. Но когда штрафники, выполняя приказ, стремительно и неожиданно пересекли линию фронта и прорвались на помощь группе Сотника, завязался неравный бой с превосходящими силами противника. В бою Веремеев сам был ранен, и, уж конечно, потерял из виду Алферова.

Он в том же рапорте описал, как наткнулся на незнакомую женщину в гражданском платье – она отстреливалась от наступающих немцев, прикрывая собой немецкого офицера, лежавшего на земле без движения, а рядом с ним находился еще один, тяжело раненный, тоже в немецкой форме, и женщина отчаянно закричала, показывая на него: «Свой, свой, свой!»

Уже когда его перенесли через линию фронта обратно, установили личность – старший лейтенант Павел Гайдук, это подтвердил подполковник Борин. Второй, тот, который прикрывал отход и на момент появления поддержки уже схватился в рукопашную с прыгнувшим в ров немецким солдатом, – это командир разведроты, капитан Михаил Сотник.

Кем была та странная женщина и куда ее увезли из расположения роты, Веремеев не знал, что также указал в рапорте. Пленным немцем тоже не интересовался, и своего мнения благоразумно решил не высказывать – ведь не спрашивают, зачем же ему, командиру штрафников, лезть не в свое дело…

Тем более, что особый отдел интересовало, куда делся Алферов и почему его не было среди тех, кто отступил и вернулся. Бойцов штрафной роты допросили, и нашлись очевидцы, заявившие: видели, как старший лейтенант упал и не поднялся. К утру следующего дня немцев с того участка выбили обратно, и среди прочих мертвых тел нашли труп Алферова. Пули в голове и груди, все навылет, а спереди стреляли или сзади – поди теперь, разберись. Да и нужды особой не было – на войне люди гибнут…

Разве что при первой же возможности генерал Виноградов как бы между прочим обмолвился подполковнику Борину: раз старший лейтенант Алферов погиб смертью храбрых, то и дела по факту нападения не него начинать не имеет смысла. Группа Сотника же задание выполнила.

Какая разница, какие у разведчиков возникли трения с НКВД, раз доставленный с их помощью майор Крюгер уже дает нужные показания…