Они сидят в купе друг напротив друга.

Скорее всего, так получилось случайно: одна видит светлое облако, которое поднимается вдали над городом и растворяется в небе, а вторая не отводит взгляда от поющих рельс, возвращающихся в темноту.

Белой вспышкой мимо проносится локомотив, а потом снова ночь – бежит, стучит и качается из стороны в сторону. На окна налипает мокрый снег, ничего не видно. Хотя на что тут смотреть? Они и так всё знают и помнят.

Тревожные мысли Эллен цепляются за то, что остается позади. Мысли Магдалены бегут впереди паровоза, катапультируя ее в пульсирующую гущу городских улиц.

Взгляды девушек вдруг встречаются. «Тебе может показаться, что тебя околдовали, – говорит Магдалена, – но не пугайся, ты привыкнешь. Просто следуй за мной. Город любит своих детей».

Эллен молчит. Она все еще там, дома, где была любимым ребенком и родное доброе лоно каждый день распахивалось перед ней, расстилалось под ногами, очерчивало вокруг плавные просторные границы, вставало над ней бесконечным небесным куполом. Она вся еще настолько там, что одно ее молчание заставляет оглянуться назад и Магдалену. Они вспоминают отъезд. На перроне был страшный сквозняк. В каждом вокзале есть что-то депрессивное, да? А небо на западе желтое, как огонь.

Темнеет быстро, весна еще совсем ранняя. Но дорога все равно отлично просматривается. Окаймленный деревьями Сёрмландский тракт, один из множества себе подобных. Если бы не эта внезапная непогода, ночь наверняка была бы ясной и звездной и свет заливал бы поля, как днем.

Юные дамы обсуждают это с серьезным видом. Потом какое-то время сидят молча. Глупо взять и просто все бросить, но что представляет собой человек, который живет не в городе? Ничего особенного.

Поезд где-то останавливается. И Эллен вдруг произносит: «Йоханнес… Ты замечала, как он бесшумно двигается? Как лось». Магдалена кивает…

Они обе ждут недалеко от рва. С напряженным нетерпением рассматривают берега сверкающей реки. После ночного дождя лес зазеленел, листва колышется и блестит на солнце.

Там на пригорке по следам лося идет Йоханнес. Мгновение назад он скрылся в зеленой тени, а теперь снова появился, замер и прислушивается к шуму деревьев.

«Жаль, что лося ты тогда так и не увидела, – тихо произносит Эллен. – Но зато ты высмотрела лису».

«Да, это я ее заметила», – гордо кивает Магдалена. Они шли к сараю возле большого пруда, чтобы понаблюдать за норой. Было еще рано, половина шестого. И тут вдруг лиса: идет себе прямо по полю, совсем близко. Шерсть светлая, сама начеку, и лапы переставляет по мокрой земле в точности как собака. Они застыли, молчат и почти не дышат. А потом Магдалена не выдерживает и начинает хохотать – и через миг лисы и след простыл, она уже где-то на вершине холма.

Два дня спустя они нашли лисий выводок под большим камнем у подножия холма. Лисята были еще слепые. Это там, где Йоханнес насмерть затоптал гадюку. Там, где они брызгались водой и бросали друг в друга льдинки.

«Ты тогда вся промокла», – с мягкой улыбкой вспоминает Эллен. «У тебя все получалось лучше, чем у меня, – парирует Магдалена. – Я дитя города. Ужасно. Презираю город. А помнишь утро, когда мы перешли мост, чтобы нарвать лютиков? Ты собрала в два раза больше, чем я. Мы добрели до самого конца ручья, дотуда, где только мох и воды почти не слышно. А потом лежали и удивлялись тщетности жизни».

«Вот это словечко, – говорит Эллен. – В городе подхватила? Иногда ты так непривычно выражаешься. Как тогда, когда мы собирали волчье лыко».

«Невысокий кустарник с яркими цветками и древесиной, которая жжет язык, как огонь, – задумчиво произносит Магдалена. – Сейчас он, пожалуй, уже отходит. А распускается раньше всех, ему нужно солнце».

Столовая в усадьбе Берга-Туна. Там каждый день солнечно. Солнце отражается в фамильном, XVII и XVIII веков серебре и переносит на белые скатерти его старинные охотничьи сюжеты. Рассылает по стенам крошечные отблески гладких животиков ангелов, украшающих причудливые настенные часы. И устраивает за окнами красно-желтые оргии в огромных соломенных скирдах, с вершин которых распахивается бескрайний горизонт: поля, луга, лесистые пригорки, охристое заболоченное озеро в низине и новые покатые, алеющие крыши скотного двора.

Вон идет старый скотник, а за ним двое мальчишек – им не больше одиннадцати лет на двоих. Исчезают друг за другом в полумраке коровника.

«Внутри там бесконечные ряды коров, и все жуют», – рассказывает Магдалена, а Эллен внимательно слушает. Как будто это не она из года в год в сумерках открывала тяжелую дверь, за которой раскачивались из стороны в сторону сотни коровьих хвостов.

«И сотни глаз смотрят, моргают, – продолжает Магдалена. – А в яслях лежит теленок, родившийся утром, он еще толком не умеет стоять на своих разъезжающихся ногах. У него кудрявая темная шерстка, и он жалобно мычит. А корова лежит себе в стойле с одеялом на животе и ни капли не беспокоится о несчастном малыше – а там в соломе копошится что-то жалкое, маленькое, слепое и голодное. Вот, кстати, еще один пример равнодушия современных матерей к собственным детям! Скажи, разве в старые добрые времена кошка могла бы спокойно смотреть, как теленок вылизывает ее котят?»

Эллен не отвечает. Она тяжело дышит, а в глазах слезы.

«Ну да, – продолжает Магдалена с нарастающим пафосом, – мама ушла проветриться на крышу. И с чердачных балок вспорхнули мелкие испуганные птицы. Но идем дальше, Эллен. Видишь, там, в самом темном углу, сверкает чей-то сердитый глаз – это старый бык поворачивает к нам голову и мычит. Кошмар. И тут мне становится страшно: может, лучше вернемся в дом?.. Он там, за низкими сараями, где потолок подпирают блестящие и скользкие горы зерна и овса. А внизу топот копыт, звон цепей – в невысоких загонах стоят усталые волы. Йоханнес поглаживает раздувшийся бок лошади. У нее скоро родится жеребенок, молоко уже капает на солому – прозрачное и голубое лошадиное молоко. Меня обволакивает запах лошади и кожи, он не похож ни на какой другой, разве немного на тот, что в цирке. Красные лучи солнца пробиваются сквозь пыльные стекла маленьких окон…»

«Как красиво, – бормочет Эллен. – Умеешь ты рассказывать».

«Ерунда, – усмехается Магдалена. – Но кое-что мне действительно нужно тебе рассказать – о городе, куда ты так давно стремишься. Так вот, мы сразу попадем в людской поток, который пробьется через узкий виадук, выльется на Васагатан, рассредоточится и незаметно исчезнет. На пару сотен метров ближе или дальше, для города это не важно, понимаешь? Здесь ты капля в море, ты тонешь и идешь ко дну – и это ничего не значит…»

«Но ты же говорила, что из человека может что-то получиться, только если он живет в городе», – робко перебивает Эллен.

«Да, если у него хватит сил удержаться на поверхности, если он не захочет утонуть. Встряхнись, дружок! Тот, кто родился в городе, никогда из него не уедет. Но ты вольна поступать, как тебе захочется; если тебе не понравится, вернешься к коровам, лосям и Йоханнесу…»

Поезд вздрагивает и тормозит. Потом снова трогается с места. И из-под колес внезапно выскальзывает мелодия, старая, популярная несколько лет назад. Выскальзывает и упрямо лезет в уши: чу-чух-чух, чу-чух-чух, чу-чух-чух-чух-чух.

«Слышишь?» – спрашивает Магдалена. Эллен кивает. И в ритмической песне она вдруг явственно различает тетеревиное токование – первый звук похож на тот, с каким ломается сухая коряга, а вслед за ним еще один краткий, как будто кто-то захлебнулся.

Она стоит в лесу среди рослых деревьев, залитых серым утренним светом. Вверху, вытянув шею, сидит птица – на фоне рассветного неба она отлично видна. Йоханнес – ее проводник. С предельной осторожностью, мелкими шагами они приближаются к токующему тетереву. Из глубины леса доносится разнобой совиных перекличек и голубиное воркование. Один раз раздается рев оленя.

Утренний бриз шевелит кроны деревьев, а где-то вдали гудит утренний поезд. «Я тоже хочу туда», – внезапно думает она. И вот она здесь.

«Билеты!» Мимо в мрачной тишине идут толпы раздраженных сонных людей, протаскивая через норовящие захлопнуться двери чемоданы и хнычущих от усталости детей.

«Можно я расскажу тебе кое о чем? – тихо спрашивает Эллен. – Об охоте. Хотя нет, давай лучше ты расскажешь… Помнишь, когда Мурран и Рагги встали на барсучий след?..»

Полусонная Магдалена вздрагивает, ее мускулы напряжены, а перед глазами картина: Йоханнес вытаскивает из норы первого барсука и нацеливает пистолет в его безумный испуганный глаз. В ушах звучит одобрительный лай Рагги и короткий выстрел. Готово. Какое-то время барсук еще подергивается, а на желтом песке появляются красные лужицы и ручейки. Псы лают и рычат, а потом снова разрывают нору.

«Возвращаемся на машине, – громко говорит она. – Я до боли сжала кулаки и слежу, как растет скорость: девяносто, девяносто четыре, девяносто пять, что-то без умолку свистит, автомобиль на пределе: сто, сто пятнадцать, сто двадцать. В салоне сладковатый запах песка и крови. Мурран тычется мягким ухом мне в щеку, смотрит горячими блестящими глазами, а шкура трепещет и вздрагивает. На меня вдруг накатывает тошнота и одновременно – огромная радость. В следующий раз я убью сама…»

«Ты бы смогла? – спрашивает Эллен. – Ты ведь такая добрая. Я прекрасно помню ночь перед нашим отъездом. Я так волновалась. Тайком пришла в гостиную. Думала, никогда больше не вернусь домой. А ты тоже оказалась там…»

Магдалена густо краснеет и, чтобы не допустить паузы, иронически декламирует: «По кружевной дорожке, что луна начертила на полу, я осторожно ступаю в длинной рубашке. Страстная пятница, и мне не спится. За окнами необычная, сказочная серость. Ни одна ветка не шевельнется на аллее, по потолку бродят тени, выводя прихотливые лунные узоры. Но что это? Еще одна рубашка! И мы, печальные, едва не падаем друг на друга, обнимаемся и плачем!» Эллен неуверенно смотрит на нее.

Но Магдалена уже ищет что-то в своих вещах, бросает взгляд в окно, вздыхает.

Сквозь налипший снег пробиваются дорожные огни, поезд предупредительно воет: «Я еду-у-у!» Хлопают двери, в жаркий вагон проникает струя холодного воздуха.

«Скоро мы разойдемся в разные стороны, моя девочка!»

Эллен судорожно сглатывает. «А помнишь еще тот последний день? Как мы зарывались носом в землю и пытались учуять запах солнца, весны и просыпающейся жизни? А когда перевернули мох, нашли там спящих жуков…»

«А над нами теплый порывистый ветер, – подхватывает Магдалена шутливо, все еще копаясь в своих дорожных принадлежностях. – Бежит ручей, размывая снег, а мы лежим, подставляем лица ветру и впитываем его. Мой золотой браслет волшебно блестит на фоне коричневой воды. Этой ночью лед точно тронется. А насекомые пусть еще немного поспят… Слушай! У нас больше нет времени мечтать! Мы приехали! Мы в городе!» Она поворачивается к подруге лицом, щеки пылают, глаза блестят.

«Город! Смотри, вон там Стрёммен. Видишь, огни и люди!»

«Магдалена, – шепчет Эллен, – Магдалена».

«Восторг! Правда? И теперь я знаю, что я часть всего этого, как бы то ни было. Я была заколдована, а теперь свободна. Иди за мной!» – воодушевленно заканчивает она и направляется к дверям.

Железный длиннотелый конь, доставивший их к цели, стоит, попыхивая. Стайки людей суетливо перемещаются вдоль полотна. Извилистая, петлистая, похожая на черную змею людская лента постепенно исчезает в полутьме виадука.

Эллен вдруг резко хватает Магдалену за руку и, заикаясь от отчаяния и растерянности, бормочет: «Послушай! Слышишь? Я хочу назад – я хочу домой. Скажи им, пусть поворачивают назад!»

Магдалена смотрит на нее с неприязнью и удивлением. «Глупости, – говорит она отстраненно. – Просто иди за мной. Тут нет ничего страшного».

«Нет ничего страшного», – механически повторяет Эллен и идет следом, не отрывая застывшего взгляда от уверенной спины, которая направляется к виадуку.