Герр Вопель просыпался медленно. Так было всегда. Ему было очень неприятно ощущать, как мозг, еще миг назад наполненный разноцветными облаками случайных снов, вдруг становится пустым и холодным, и пустота и холод только разрастаются, как бы он ни сжимал свои веки. Но в тот день все пошло иначе. В комнате было уютно – темно и тепло, и чувствовалось что-то новое, словно сон не исчез, а витал вокруг, раскачивая его вверх-вниз. Герр Вопель не сразу понял, что все дело в музыке. Она доносилась из соседней квартиры и была прекрасна. Ее исполняли именно для него, именно сейчас, и это было поразительно. Он долго лежал в кровати, молчал и улыбался. У музыки не было ни четкого ритма, ни запоминающейся мелодии, но созвучия были неожиданны, катились друг за другом внахлест и под конец превратились в восхитительный гул. А герр Вопель почувствовал подъем духа и понял, что способен на поступок – неясный, но великий и героический. «Я король», – подумал он гордо под перекаты бурных и мощных музыкальных волн в голове. Но вот волны утихли и отхлынули, а в глазах герра Вопеля появились слезы, и он сказал себе: «Я должен все изменить. Так нельзя. Я возвращаюсь домой на рассвете и целый день сплю. Я урод». Внезапно испугавшись, что вокруг снова станет тихо, он встал и пошел, в полутьме спотыкаясь о мебель и сдерживая ругательства. Нащупал свою шляпу и спешно вышел на улицу. Граммофон затих, но издали доносился городской шум. «Хорошо, что я никого не встретил», – бормотал герр Вопель, смущенно и неуверенно шагая по пустой улице.
Маленький сутулый человек, руки в карманах брюк, подбородок с жидкой бородкой слегка выдвинут вперед, глаза полуприкрыты. Все еще очарованный волшебной музыкой, он направлялся к центру Дрездена, тихо разговаривая сам с собой.
Моросило. На углу ветер ударил его по лицу теплым весенним дождем. «Donnerwetter!»[183] – пронеслось у него в голове.
Герр Вопель стал вдруг очень печальным. «Все снова испорчено. Меня разбудила небесная музыка, я избежал встречи с хозяйкой, даже смрадного чада на лестнице не было – я вышел, как король, готовый к новым поразительным подвигам, а тут дождь, которого вполне достаточно, чтобы остудить пыл суверена и снова превратить его в незначительного и заурядного герра Вопеля!»
И он закрылся серым капюшоном бессмысленности. Герр Вопель тщетно силился вспомнить аккорды, вознесшие его над суетой и скукой одиночества. Но все, увы, было снова по-старому. Просто очередной день, когда он из жалости к самому себе придет на вокзал, чтобы жадно смотреть на прибывающие и отправляющиеся поезда, на приезжающих и уезжающих людей. Смотреть на счастливцев, которые нигде не пускают корней или умеют отрывать их и легко перемещать на новые земли. Смотреть на тех, кому нигде нет ни покоя, ни родного дома. Смотреть, в смятении качать головой и думать: «Я тоже такой же. Я такой, как они, но только у них есть деньги, а у меня нет».
И он свернул к вокзалу. Было уже поздно, однако он знал, что свет горит здесь ночь напролет и жизнь не останавливается ни на мгновение. Он приблизился к справочному бюро, с вниманием и тоской слушая, как люди просят сотрудника узнать о времени отправления или прибытия, об изменениях в расписании – и потом проводят фантастические линии, соединяя города на карте. Сотрудник знал все. Сухо, вежливо, незаинтересованно он помогал тем, кому нужно в Рим, Париж, Люцерн, Щецин или Франкфурт.
Герр Вопель наблюдал за ним с восторгом: размеренные движения, исчерпывающие уверенные слова, ни одной потерянной минуты, никаких усилий, можно только позавидовать. Герр Вопель смущенно встал в очередь, он дрожал. Его черед наступил слишком быстро. Он нервно вынул карту и раскрыл ее перед этим скоростным механическим человеком. Проговорил невнятно: «Здравствуйте, мне нужно из Мюнхена в Константинополь, желательно утренним поездом…»
Но, похоже, тот факт, что герру Вопелю нужно в Константинополь, не произвел на служащего никакого впечатления. Он посмотрел в книгах, сделал выписки, уверенно и методично поводил пальцем по расписанию поездов, подгоняемый нетерпением очереди.
Герру Вопелю стало стыдно, захотелось зарыдать и крикнуть: «Друзья, дорогие друзья! Не обращайте на меня внимания! Я не поеду в Константинополь, я просто играю! Простите меня!» Но он этого не сделал. Он взял исписанный листок и притворился, что слушает какие-то рекомендации, а потом быстро ушел.
С шумом прибыл, медленно и мягко остановился поезд из Люцерна. Перрон заполнился людьми. Герра Вопеля, счастливого и завидующего, оттеснили к стене. А люди, склонившись вперед, не замечая очарования вокзала, спешили мимо со своими тяжелыми сумками. Ему показалось, что они бегут рысью, точно собаки.
Одна из них, пожилая женщина, внезапно остановилась и посмотрела на него. Он улыбнулся в ответ. «Mein Gott[184], – вздохнула она, – эти носильщики! Мне пришлось с ними драться! Совсем совести нет, nich’?[185] Требуют марку, чтобы на пару метров передвинуть вещи. Неслыханная наглость, да?» Герр Вопель благодарно и спешно кивнул: «Позвольте мне помочь вам. Я оставил багаж в камере хранения, и вы тоже можете так сделать. Это очень разумно, если вы много путешествуете». Рассказывая то об одном, то о другом, он проводил ее до трамвая. Вернулся подавленный, открыл дверь центра привокзальной миссии[186]: «Добрый вечер, фрау Вартманн! Сегодня тут так много народа. Я только хотел спросить, не заходила ли к вам молодая дама из Нюрнберга? Это Лотта, моя племянница, у нее пока нет моего адреса, и я подумал, что она могла обратиться сюда. Мы собираемся вместе съездить в Рим, молодежи нужно немного, так сказать, осмотреться. Они ведь нас опережают, фрау Вартманн! Не заходила? Тогда она, наверное, приедет следующим поездом». – «Одну минуточку, – крикнула сотрудница в черной мешковатой униформе, когда он уже собирался выйти. – Я действительно помогала некоей Лотте Фриш, которая приехала поездом в семь тридцать пять. Я направила ее в наш пансион на Винкельманнштрассе».
Герр Вопель остановился и раздраженно нахмурился: «Правда?! На Винкельманнштрассе? Хорошо. Тогда я пойду туда прямо сейчас». – «Она казалась такой маленькой и одинокой, – продолжила фрау Вартманн, которая была явно не прочь поговорить. – Когда она зашла, у нее было совершенно серое лицо. Она сказала, что у нее мало денег. Как же она обрадуется!..»
«Да-да», – ответил герр Вопель отстраненно, а потом попрощался и ушел.
Вокзал его больше не радовал. Он почувствовал себя глупым. Что он здесь делает? И герр Вопель медленно и тяжело побрел домой.
«О герр Вопель, – проговорила Лотта Фриш, склонившись над тарелкой с картофельным салатом, – вы такой добрый пожилой господин!» – Ему удалось взять себя в руки, и он с любопытством разглядывал девушку, которую никогда раньше не видел и имени которой не знал. Но теперь он нес за нее ответственность, потому что в тот вечер на вокзале повел себя глупо. Она стала наведываться в его мысли, она не оставляла его в покое. А потом позвонила с вопросом эта старая ведьма Вартманн, которая всем желает добра. И ему пришлось отправиться на Винкельманнштрассе, чтобы с неизбежным разочарованием убедиться, что это не его Лотта. Но все оказалось не так просто.
Она вышла в маленький темный палисадник и посмотрела на герра Вопеля. С надеждой. В освещенном дверном проеме он разглядел молодых женщин, восемь или десять, они сидели за столом. И наблюдали за их встречей. С интересом. Неприятно задетый, он откашлялся: «В общем, милое дитя, я дядя Вопель. В общем… Я подумал, что вы моя племянница Лотта. Но вы, похоже, другая Лотта. Сожалею».
Ужас как стыдно! Она, разумеется, расплакалась. А какие-то девушки вышли и загалдели: «О, фрейлен Фриш, как тут у вас интересно!»
Кто-то снова затолкал их в дом и закрыл дверь. Для него все это было очень мучительно, и он испытал нечто вроде благодарности, когда она наконец быстро и сбивчиво заговорила: «Это страшное место, страшное. Пусть ваша Лотта никогда сюда не приезжает. Или хотя бы заберите ее отсюда, как только сможете! Я задыхаюсь от их дружеского снисхождения. Вам этого не понять. Мы ночуем здесь за восемьдесят пфеннигов, пока не найдем работу. Мы должны есть все вместе и все должны друг о друге заботиться, чтобы у каждого был чай и масло! Суррогат дружной семьи… Это кошмар… – Она замолчала. – Простите, я сама не понимаю, что говорю».
Но когда она развернулась, чтобы уйти, ему показалось, что от него уходит друг, которого он давно знает. И он пригласил ее на ужин. Она пришла, наверное, потому, что была голодна.
И вот они здесь, и она называет его добрым пожилым господином. Могла бы получиться трогательная история о старом куске льда, который растопила маленькая девочка, а он потом ее удочерил, подумал герр Вопель. Нет, не подходит. Незавидная роль. С некоторым облегчением он вспомнил, что кусок льда беден. Все ограничится этим ужином. Пусть девочка говорит. Она уже умеет. «Расскажите мне о пансионе, – неловко предложил он, – на случай, если туда соберется моя Лотта». – «Конечно, – серьезно ответила девушка, – но не знаю, сможете ли вы это представить. Там все пропитано тревогой или, можно даже сказать, тоской. Там всегда есть люди, а некоторые просто приходят в так называемую ночлежку. Старухи или те, что с детьми. Иногда они остаются надолго. Но в основном там странные молодые девушки, которые ищут работу и живут благодаря кофе, аспирину, надежде и картофельному салату, а когда они идут мыться, они берут с собой всю свою стирку…» Виновато глядя в ее картофельный салат, герр Вопель пробормотал: «Надо было заказать что-нибудь другое». – «Не важно. Я люблю его, и он недорогой… – Она с улыбкой отодвинула тарелку. – Знаете, у меня была большая палка колбасы, и я ее спрятала. Сначала, как только они ее увидели, они сразу стали намекать, что тут все общее. А вчера они забрали у меня колбасу и нарезали на много маленьких кусочков. Мы же одна семья, говорят. А я высокомерная и отделяюсь от других. Глупо, правда?» Герр Вопель согласно кивнул. Она продолжала уныло рассказывать о колбасе. Он все понимал. Но о себе она не сообщала ничего. И только спустя несколько дней на набережной, глядя на темнеющую Эльбу, Лотта упомянула о Хансе.
Ее лицо скрывал сумрак, и это позволяло ей говорить без стеснения. Герр Вопель молчал и поэтому узнал о Хансе все.
Ханс не писал ей, хотя знал ее адрес. И все равно Ханс был великодушен и заслуживал восхищения. Он красивый и молодой. А сидевший рядом и внимающий герр Вопель – старый и щуплый.
Но он умел слушать – и вскоре располагал всеми подробностями жизни Ханса от семи до двадцати лет. На набережной зажигались фонари, вверх-вниз по реке ходили лодки. После выходных люди возвращались в город из Швейцарии. В молодости герр Вопель уезжал еще дальше. Он тогда много путешествовал. Лотта перебила его мысли: «Мы должны были уехать куда-нибудь к Рейну, поселиться там, где тепло и земля плодородная. Может, в окрестностях Мозеля. Так хотел Ханс. А теперь я не знаю…»
Утешать герр Вопель не умел. В последние годы он даже не разговаривал ни с кем толком. Теперь же ему очень хотелось как-то ее поддержать. Но Лотта ничего от него не ждала. Она была далеко и тосковала по иным, неведомым ему местам…
Шли дни. Герр Вопель больше не чувствовал себя одиноким, несмотря на то что на Винкельманнштрассе появлялся нечасто. Он придумывал длинные истории о Лотте и Хансе – сперва об их юной, робкой любви со всеми ее недоразумениями и примирениями. Потом он сочетал их браком и отправлял на берег Рейна. После долгих колебаний селил в окрестностях Кобленца, там красиво, он знает. Потом одного за другим производил на свет множество маленьких Лотт и Хансов. Рассаживал их под цветущим персиковым деревом, и мама Лотта им говорила: «Это было в Дрездене. Я встретила там одного пожилого господина. Его звали герр Вопель. Если бы не он, вас бы не было. Или вы были бы детками других родителей. Он умер. Уже давно. Светлая память. Знаете, это случилось в тот вечер, когда я была особенно одинока и несчастна, а они съели мою колбасу. Кто-то позвонил в дверь, а потом…» Такие картины рисовал в воображении герр Вопель, но Ханс при этом всегда получался у него каким-то плоским. Герр Вопель вообще сомневался, что этот Ханс ему нравится…
Лотта между тем нашла работу. В пекарне. Иногда он приходил туда и смотрел на нее с улыбкой. А к выпечке он был равнодушен. У Лотты почти не оставалось свободного времени, и герру Вопелю не хватало нового материала для бесконечных историй о счастливой жизни семейства Ханса под Мозелем. Но герра Вопеля это не огорчало – больше всего ему, пожалуй, нравилось то, что Лотта остается в Дрездене. И он уже не прятался под серый капюшон бессмысленности. Герр Вопель был не одинок.
Лотте запрещалось разговаривать с покупателями. Поэтому герр Вопель просто смотрел на нее вопросительно, и это означало: «Ханс еще не написал?»
На что она слегка пожимала плечами, что значило: «Пока нет».
И вот однажды, подойдя к его столику, она тихо и быстро проговорила: «Дорогой герр Вопель, если Ханс напишет, письмо придет на главпочтамт. А у меня нет времени ходить туда каждый день. Может быть, герр Вопель, как-нибудь?..» Он сдержанно кивнул, не показав захлестнувшего его энтузиазма, и, счастливый, пошел домой.
Он превратился в действующее лицо, получил роль, стал помощником. Отныне он будет не просто стоять в стороне и наблюдать. И герр Вопель начал каждый день ходить на почту, где оказалось даже интереснее, чем на вокзале. Там можно было изучать людей, которые ждут известий.
Одни спрашивали бодро, с надеждой, но в голосе звучал страх: «Писем нет?» Другие с нарочитым равнодушием бросали на прилавок визитную карточку и усердно делали вид, что зашли случайно и им нет никакого дела до того, пришло ли письмо. Третьи смотрели на почтальона с мольбой, а четвертые старались вообще не смотреть, как будто стыдились.
Герр Вопель начал многих узнавать. Тех, кто приходил каждый день и уходил с пустыми руками. А еще на почте был ящик, битком набитый письмами, которые – странное дело – так и не забирали…
Все это время герр Вопель жил. Он впервые видел рядом людей, которых понимал, людей, которые ждали и тосковали. А вечером, когда он ни с чем заходил в пекарню к Лотте, это она спрашивала у него глазами: «Пока ничего?» И он отвечал ей легким пожатием плеч: «Пока нет».
Ничто не могло сблизить их сильнее. Герр Вопель, упорно продолжая следить за счастливой жизнью семейства Ханса под Мозелем, незаметно и робко начал вплетать в сюжет и себя самого. Почему бы и ему не посидеть под персиковым деревом и не сказать: «Однажды вечером, много лет назад, когда вас еще не было, в большой и незнакомый город приехала одинокая девушка…»
Но потом это случилось. Ханс написал.
Почтальон с улыбкой положил на ладонь герра Вопеля письмо, которое тот машинально прижал к сердцу.
«Вы не ошиблись?» – заикаясь, спросил он, и в голове у него немедленно начала расти та холодная пустота, которая всегда предшествовала пробуждению. Почему пустота вернулась? Ведь Ханс написал, все хорошо, роман окончен. Именно. Окончен. Лотта уедет к Хансу, или Ханс приедет к Лотте, а он, герр Вопель, снова останется один. Они же не возьмут его с собой в Мозель, конечно нет. Оглушенный, он вышел на улицу и побрел знакомой дорогой к пекарне. Замедлился, пройдя полпути.
Странные посторонние мысли роились в голове, но он от них отмахивался. А те громко и внятно кричали: «Ты останешься один, ты стар, ты умрешь в одиночестве. Если тебе больше нечего ждать, ты должен умереть».
Весь вечер герр Вопель ходил вдоль Эльбы и разговаривал сам с собой. Письмо он крепко сжимал в руке. Он его любил и ненавидел. Ему даже в голову не пришло, что письмо можно прочесть, – он инстинктивно чувствовал, что Ханс написал что-то банальное и пугающе глупое. О Лотте герр Вопель тоже почти не думал. Он просто завершал роман.
Каким будет конец, он толком не представлял, но это должно было быть что-то грандиозное и трагическое.
Он не боролся с собственной совестью, отнюдь. Отдать письмо он решил сразу – и теперь просто мерил шагами берег Эльбы, отыгрывая последний акт. Немного постоял, оплакивая собственную могилу. А потом решительно развернулся и пошел прочь.
Было уже поздно. Жизнь на Кайзерштрассе бурлила. Люди сталкивались друг с другом, потому что перемещались в пространстве, подавшись вперед, и мыслями были не здесь, а у поставленной цели.
Герр Вопель шел медленно и ждал, когда ползущие по позвоночнику холод и пустота доберутся до ног, как это бывает утром, когда растворяется сон…
И тут на него снизошла великая милость – герр Вопель снова услышал величественные созвучия, которые однажды сделали его королем. Всю дорогу домой они не смолкали у него в голове, и он теперь точно знал, что умирать не нужно, ибо король достаточно силен, чтобы жить в одиночестве.