I

– О великодушный и щедрый господин бедняков, умоляю о милости! – вскричал нищий.

Авузлу Вутоккуану, самому богатому и жадному ростовщику в Коммориоме, да и во всей Гиперборее, пришлось прервать нить размышлений, ибо его отвлек этот крик, зловещий и резкий, словно стрекот цикады. Он кисло уставился на нищего, просящего подаяние. В этот вечер мысли Авузла Вутоккуана на пути домой полны были восхитительных картин: сияя и дробясь разноцветными оттенками, благородные металлы, монеты, слитки, золотые и серебряные украшения, а также драгоценные каменья ручейками, реками и бурными каскадами устремлялись в сундуки Авузла Вутоккуана. Видение исчезло; остался назойливый и неприятный голос, умолявший о милостыне.

– Всего два пазура, о наищедрейший, и ты получишь от меня предсказание!

Авузл Вутоккуан снова взглянул на попрошайку. Никогда еще во время прогулок по Коммориому ему не доводилось встречать такого презренного представителя нищенского сословия. Попрошайка был на удивление дряхл, и его коричневую, как у мумии, кожу покрывала сетка морщин, будто сплетенная в джунглях гигантским пауком. Его лохмотья выглядели прямо-таки неправдоподобными; седая борода опускалась на грудь, теряясь среди лохмотьев и напоминая белый мох первобытных можжевельников.

– Мне не нужны твои пророчества.

– Один пазур.

– Нет.

Глаза нищего в запавших глазницах полыхнули злобой – они были словно головы двух ядовитых гремучих змей в норе.

– Тогда, о Авузл Вутоккуан, – прошипел нищий, – ты получишь свое предсказание даром. Слушай же, что уготовила тебе судьба: безбожная и безмерная любовь, которую ты питаешь к вещам, заведет тебя в странное место, где ты встретишь свой конец, какого не видали и не увидят ни солнце, ни звезды. Тайное сокровище, сокрытое под землей, заманит тебя в ловушку, и сама земля поглотит тебя.

– Пошел прочь! – сказал Авузл Вутоккуан. – Поначалу слова твои звучали более чем загадочно, однако закончилось все банальностью. Мне не нужен нищий попрошайка, чтобы узнать судьбу, которая и без того суждена всему живому.

II

Это случилось спустя много месяцев, в год, который историкам доледникового периода известен как год Черного тигра. Авузл Вутоккуан был в своем доме, в комнате на первом этаже, где обычно вел дела. Косой луч алого заката на краткий миг проник в окно, зажег радужными искрами змеящийся узор лампы на медных цепях, украшенной самоцветами, вдохнул огонь в крученые серебряные и золотистые нити на потемневших шпалерах. Авузл Вутоккуан, сидевший в охристой тени за пределами круга света, вперил суровый и насмешливый взор в клиента, чье смуглое лицо и темный плащ позолотило гаснущее светило.

Клиент был чужестранцем, вероятно купцом из дальних стран, рассуждал ростовщик, или представителем более сомнительной профессии. Узкие, косящие глаза цвета зеленого берилла, растрепанная борода с синим отливом и странный покрой прискорбного одеяния свидетельствовали о чужеземном происхождении.

– Три сотни джалов немалая сумма, – задумчиво промолвил ростовщик. – К тому же я совсем тебя не знаю. Как я могу тебе доверять?

Гость вытащил из-за пазухи мешочек из шкуры тигра, перевязанный сухожилием, ловко раскрыл его и выложил на стол перед Авузлом Вутоккуаном два неограненных изумруда невероятного размера и безупречной чистоты. Поймав косой солнечный луч, сердцевины изумрудов вспыхнули холодным льдистым огнем; и алчные огоньки зажглись в глазах ростовщика. Однако его голос остался спокойным и равнодушным.

– Возможно, я соглашусь ссудить тебе сто пятьдесят джалов. Изумруды трудно пристроить; и, если ты не вернешься их выкупить, мне придется раскаяться в собственной щедрости. Однако я готов рискнуть.

– Ссуда, о которой я прошу, лишь десятая часть их истинной цены, – возразил клиент. – Давай двести пятьдесят? Мне говорили, в Коммориоме есть и другие ростовщики.

– Готов дать разве что две сотни. Камни и впрямь хороши. Но ты же мог их украсть, почем мне знать? Не в моих привычках задавать нескромные вопросы.

– Бери, – поспешно промолвил чужестранец и безропотно принял серебряные монеты, которые отсчитал ему Авузл Вутоккуан.

Ростовщик с сардонической ухмылкой смотрел ему вслед и размышлял. Он был уверен, что камни украдены, но это ничуть его не заботило. Не важно, кому они принадлежали раньше и какова их история; отныне эти драгоценности станут ценным пополнением сундуков Авузла Вутоккуана. Даже меньший из изумрудов был гораздо дороже трехсот джалов, но что-то подсказывало ростовщику, что чужестранец едва ли вернется за своими камнями… Не было никаких сомнений, что этот человек – вор и рад избавиться от доказательств своего преступления. А что до их настоящего владельца, то разве должно это заботить ростовщика? Теперь изумруды – его законная собственность, и по молчаливому согласию между ним и чужестранцем сумма серебром была скорее платой за камни, чем займом.

Закатный свет быстро померк, и в сизых сумерках погасли металлические нити в оконных занавесях и цветные глаза самоцветов. Авузл Вутоккуан зажег резную лампу, отпер медный сундучок и высыпал на стол к изумрудам сверкающий ручеек из камней. Тут были бледные ледышки топазов из Мху Тулана и царственные кристаллы турмалина из Чо Вулпаноми; холодные и неуловимые сапфиры с севера, и арктические сердолики, похожие на замерзшую кровь; и южные алмазы, сверкавшие изнутри белыми звездами. Горки алых, немигающих рубинов и переливчатые, словно тигриный глаз, самоцветы; гранаты и алаброндины сияли мрачным пламенем в свете лампы рядом с беспокойным блеском опалов. Были здесь и изумруды, но ни один не мог сравниться чистотой и размером с теми, которые ростовщик приобрел нынче вечером.

Авузл Вутоккуан разложил камни сияющими рядами и кругами, как делал много раз, а все изумруды отложил в сторону вместе с новыми приобретениями, капитанами в шеренге. Он был весьма доволен сделкой, доволен своими ломящимися от сокровищ шкатулками. Ростовщик разглядывал камни с алчной любовью и скупым самодовольством; его глазки напоминали бусинки яшмы, вдавленные в морщинистую кожу, как в потемневшую от времени пергаментную обложку старинного сборника сомнительных магических ритуалов. Деньги и драгоценные камни – лишь они неизменны и неразрушимы в мире вечных перемен и случайностей, рассуждал ростовщик.

Его размышления были внезапно прерваны удивительным происшествием – два самых крупных изумруда без предупреждения, ибо он не касался их и никак не тревожил, откатились в сторону от своих сородичей по гладкому ровному столу из черного дерева огга; и не успел изумленный ростовщик преградить им путь рукой, камни исчезли за краем стола и с мягким стуком ударились об ковер.

Подобное поведение было неслыханным и весьма необычным, если не сказать непостижимым, но ростовщик не задумываясь вскочил, думая только о том, как вернуть свои драгоценные камни. Едва успев обогнуть стол, он заметил, как они, продолжив свое таинственное передвижение, юркнули за дверь, которую чужестранец, уходя, не закрыл. Дверь вела во двор, а двор выходил на улицы Коммориума.

Авузл Вутоккуан был встревожен, но скорее тем, что может потерять свои драгоценные камни, чем их загадочным побегом. Он продолжил погоню с живостью, какой мало кто мог от него ожидать, и, распахнув дверь, увидел, что хитрые камни с необъяснимым проворством скользят по неровным плитам двора. Сумерки сменились ночной синевой, но камни как будто иронически подмигивали Авузлу Вутоккуану странным фосфоресцирующим блеском. Ясно различимые во тьме, они выкатились через незапертые ворота на главную улицу и пропали из виду.

Авузл Вутоккуан уже заподозрил, что камни заколдованы, но даже перед лицом неведомого чародейства не желал отказаться от того, за что заплатил немалую сумму в двести джалов. Он выскочил на улицу и остановился, только чтобы понять, в какую сторону покатились камни.

Полутемная улица была почти пуста, ибо достойные жители Коммориома в этот час вкушали вечернюю трапезу. Набирая обороты и легко скользя по земле, камни свернули влево – в ту сторону, где находились пригороды, не отличавшиеся почтенной репутацией, а за ними расстилались дремучие джунгли. Авузл Вутоккуан понимал, что, если хочет догнать свои камни, должен поднажать.

Пыхтя и сопя от непривычных усилий, ростовщик снова бросился в погоню, однако расстояние между ним и камнями не уменьшалось; изумруды катились с умопомрачительной легкостью, почти порхали, порой позвякивая о камни мостовой. Их яростный и изумленный преследователь задыхался, и, несмотря на страх потерять камни из виду, ему пришлось сбросить скорость, но, странное дело, камни тоже замедлились, словно приноравливаясь к нему и сохраняя между ним и собой ту же дистанцию.

Ростовщик пригорюнился. Свет изумрудов вел его в удаленные кварталы Коммориома, где обитали одни воры, убийцы и нищие. По пути встречались типы подозрительной наружности – они потрясенно взирали на скользившие по земле камни, но не делали попыток их остановить. Вскоре смрадные лачуги, мимо которых бежал Авузл Вутоккуан, стали ниже, а пустыри между ними увеличились; затем лачуги перестали попадаться вовсе, и только опасные огоньки сверкали в полной темноте под опахалами высоких пальм.

Все еще прекрасно различимые во мраке, насмешливо фосфоресцируя, изумруды катились перед ним по темной дороге. Ростовщику показалось, что он сумел немного нагнать своевольные камни. Его вялые ноги и тучное тело изнемогали от усталости, дышать было решительно нечем, но возродившаяся надежда гнала вперед, и он бежал, задыхаясь от алчности. Полная луна, словно крупный янтарь, встала над джунглями и осветила дорогу.

Теперь Коммориом остался далеко позади, и больше ростовщику не попадалось ни хижин, ни прохожих. Его слегка потряхивало то ли от страха, то ли от холодного ночного воздуха, но он не останавливался, а медленно, но верно приближался к изумрудам, чувствуя, что скоро их настигнет. И был так поглощен этим странным преследованием, стараясь не отводить взгляда от камней, что не заметил, как сошел с главной дороги. Сам того не ведая, ростовщик ступил на узкую тропу, которая петляла между высокими деревьями, чья листва шелестела над головой, дробя лунный свет, и серебристые вспышки чередовались с глубокой, словно древесина черного дерева, тьмой. Нелепо и злобно скорчившись, точно гигантские ретиарии, деревья обступали его со всех сторон, но ростовщик не думал об их туманных угрозах, и ему не было дела ни до зловещей одинокой тропы, ни до запаха сырости под деревьями, словно исходившего от невидимых водоемов.

Все ближе и ближе подступал он к камням, что катились, издевательски подмигивая, почти в пределах досягаемости, иногда как будто оглядываясь на него, чтобы одарить обольщающим и насмешливым взором зеленых глаз. Затем, когда он совершил последний и решающий рывок, камни внезапно исчезли, как будто их поглотили лесные тени, черными питонами разлегшиеся поперек залитой лунным светом тропы.

Смущенный и обескураженный, Авузл Вутоккуан растерянно разглядывал то место, куда они исчезли. Тропа заканчивалась входом в пещеру, молчаливо зиявшую перед ним и ведущую в неведомые подземные глубины. Пещера выглядела подозрительно, вход зарос неведомыми травами и щетинился острыми камнями. Будь Авузл Вутоккуан не в таком возбуждении, он сто раз подумал бы, прежде чем войти, но сейчас им двигали азарт погони и алчность.

Пещера, столь коварно поглотившая его изумруды, круто уходила вниз во тьму. Низкая и узкая, она сочилась по стенам зловонной жидкостью, но ростовщика вдохновляло сияние камней, которые, казалось, парили перед ним в воздухе, освещая ему путь. Спуск заканчивался извилистым коридором, в котором Авузл Вутоккуан снова начал догонять свою неуловимую собственность, и надежда вспыхнула в его вздымающейся груди.

Он почти схватил свои изумруды, но, воспользовавшись резким поворотом, они ловко выскользнули из его рук. Завернув за угол вслед за ними, ростовщик застыл в изумлении, будто остановленный невидимой рукой. На несколько мгновений он почти ослеп от голубоватого сияния, исходящего от стен и потолка громадной пещеры, в которую вступил; но еще больше он изумился при виде разноцветного великолепия, что блистало, сияло, сверкало у самых его ног.

Авузл Вутоккуан стоял на узком каменном выступе, а все пространство перед ним и под ним было заполнено драгоценными камнями, как амбар зернами! Словно все рубины, опалы, бериллы, алмазы, аметисты, изумруды, хризолиты и сапфиры на свете собрали и сбросили в бездонную пропасть. Ростовщику показалось, что его собственные изумруды спокойно возлежат на вершине ближайшей насыпи, но вокруг было столько камней такого же размера и чистоты, что он засомневался.

Разглядывая это неописуемое богатство, он не мог поверить глазам. Затем, издав крик восторга, спрыгнул с выступа, почти по колено увязнув в перекатывающихся звенящих самоцветах. Зачерпнув полные пригоршни мерцающих камней, он с ленивым сладострастием позволил им медленно просочиться между пальцами и с легким звоном упасть в громадную кучу. Моргая от удовольствия, ростовщик любовался свечением и царственными оттенками сходящихся и расходящихся волн; наблюдал, как камни ровно горят, подобно углям или тайным звездам, и ярко вспыхивают, воспламеняясь блеском друг от друга.

В самых смелых мечтах Авузл Вутоккуан не воображал такого богатства. Играясь с неисчислимыми самоцветами, он восторженно лопотал, не замечая, что все глубже погружается в бездонную яму. Камни успели поглотить его ноги до пухлых ляжек, прежде чем алчный восторг сменился легкой тревогой.

Осознав, что погружается в свое новообретенное богатство как в предательские зыбучие пески, ростовщик попытался выбраться за уступ, но лишь беспомощно барахтался в самоцветах, которые расходились, засасывая его еще глубже, до тех пор пока сияющая зыбкая насыпь не дошла ему до пояса.

Безумный ужас перед невыносимой иронией создавшегося положения охватил Авузла Вутоккуана. Он закричал, и словно в ответ на его призыв сзади раздался злобный и вкрадчивый смешок. С болезненным усилием повернув толстую шею, ростовщик увидел за спиной странную тварь, примостившуюся на уступе над самоцветной бездной. В этой твари решительно не было ничего человеческого, и в то же время ее нельзя было сравнить ни с одним из животных, ни с одним из известных божеств или демонов Гипербореи. Это обстоятельство нисколько не уняло ужаса и тревоги ростовщика, ибо тварь была огромной, белесой и приземистой, с жабьим лицом и раздутым телом кальмара, а также бесчисленными конечностями и отростками, точно у каракатицы. Тварь распласталась на уступе; ее голова, лишенная подбородка и с длинной щелью рта, нависала над бездной, а глаза без век косились на Авузла Вутоккуана. Ростовщику совсем подурнело, когда тварь заговорила голосом густым и тошнотворным, как расплавленный трупный жир, капающий из колдовского котла.

– Эй, кто у нас тут? Клянусь черным алтарем Цатоггуа, это толстый ростовщик, увязший в моих драгоценностях, как заблудшая свинья в трясине!

– Помоги мне! – вскричал Авузл Вутоккуан. – Разве не видишь, что я тону?

Тварь издала маслянистый смешок.

– Да, разумеется, я вижу твои затруднения… Что ты здесь делаешь?

– Я пришел за своими изумрудами, прекрасными и безупречными камнями, за которые заплатил двести джалов.

– Говоришь, твоими? Боюсь, мне придется возразить. Эти камни мои. Не так давно они были украдены из этой пещеры, где много веков я собираю и охраняю мои подземные сокровища. Увидев меня, вор в страхе сбежал… скатертью дорога. Он взял только два изумруда, которые все равно ко мне вернутся, – мои камни всегда ко мне возвращаются, стоит мне их позвать. Вор был тощим и костистым, не жалко было его отпустить, чтобы заполучить взамен пухлого и откормленного ростовщика.

В нарастающем ужасе Авузл Вутоккуан не понимал ни слов, ни намерений твари. Драгоценная куча медленно, но верно оседала под ним, зеленые, желтые, алые и фиолетовые камни ярко вспыхивали на уровне его груди и с легким звоном расходились под мышками.

– Спасите! – завопил он. – Меня засасывает!

Сардонически ухмыльнувшись и показав при этом раздвоенный кончик толстого белого языка, невиданная тварь соскользнула с уступа, словно в теле у нее не было костей, и, распластав плоское тело – едва ли ей грозила опасность утонуть, – заструилась туда, откуда могла дотянуться своими осьминожьими конечностями до обезумевшего ростовщика. Одним точным и быстрым движением она выдернула его из трясины и, не тратя слов и времени, принялась лениво и методично поглощать.