Благодарствую, приятель, но я не беру в рот вина – ни редчайшей канарской мальвазии, не выдержанного амонтильядо. Вино – глумливо, сикера – буйна… и у меня имеется причина не забывать об этих словах царя Соломона – больше, чем у кого бы то ни было. Ежели хочешь послушать, вот тебе моя история, от которой самый распоследний пьянчуга застынет, не донеся до рта наполовину опорожненную чарку.

Было нас в команде тридцать семь буканьеров, и бороздили мы Испанский Мэйн под предводительством Барнаби Дуэйла по прозвищу Красный Барнаби, а прозвище это он получил потому, что кровь лилась повсюду, где бы он ни появлялся. «Черный сокол», наш корабль, мог обогнать и побить любое другое судно, ходившее под Веселым Роджером. Время от времени капитан Дуэйл наведывался на отдаленный островок к востоку от Вест-Индии и разгружал там корабль, низко сидевший в воде под тяжестью дублонов и золотых слитков.

Островок тот располагался вдали от судоходных путей, не было его и на морских картах, а посему он прекрасно подходил для наших нужд. Песчаные пляжи, скалы, пальмы и небольшая бухта, укрытая двумя изогнутыми рифовыми гребнями – темные океанские валы обрушивали на них свои белопенные клыки, тогда как в самой бухте воды оставались тихими и спокойными. Даже не знаю, сколько раз бывали мы на том острове, но под многими тамошними кокосами были зарыты наши сокровища – золото с захваченных кораблей, тяжелые блюда и украшения из городских соборов.

Ничто на свете не вечно, пришел конец и нашим вылазкам на остров. Раз, награбив уже порядочно добычи, мы подстерегали в открытом море проходящих мимо испанцев, но внезапно разразился шторм. А вышло так, что, когда небеса почернели, оказались мы как раз неподалеку от тайного острова, и потому «Черный сокол», грузно переваливаясь на волнах, устремился в нашу тихую гавань и добрался туда ровнехонько к ночи. На рассвете ураган унесся дальше и солнце взошло в ясных янтарно-голубых небесах. Мы высадились на берег, зарыли сундуки с монетами, слитками и самоцветами (а дело это, надо сказать, было небыстрое) и пополнили запасы пресной воды в прохладном ручейке, что сбегал с заросшего пальмами холма неподалеку от побережья.

Миновал полдень. Капитан Дуэйл собирался вскоре поднять якорь и отправиться вслед за вечерним солнцем в сторону Карибов. Под присмотром Красного Барнаби девятеро из нас грузили остатки воды в шлюпку. Мы перебрасывали друг другу бочонки, стоя по колено в теплой ленивой воде, а он поносил нас за медлительность на чем свет стоит, обзывая неуклюжими черепахами. И вдруг капитан внезапно умолк и отвернулся. Позабыв про нас и свое сквернословие, он склонился над необычайным предметом, который, должно быть, вынесло на остров приливом после шторма, – наполовину в песке, наполовину на мелководье лежала огромная, заросшая водорослями и ракушками штуковина. Так вышло, что никто из нас ее не приметил.

Молчал Красный Барнаби недолго:

– Эй, вы, тухлые морские огурцы, подите-ка сюда.

Мы охотно подчинились и столпились вокруг выброшенной морем вещи, которую в великом замешательстве рассматривал наш капитан. Признаться, мы и сами порядком поразились, когда пригляделись получше: никто не мог с ходу понять, что же это такое.

Штуковина имела форму огромного пузатого кувшина с конусообразным горлышком и вся заросла ракушками, кораллами и морскими анемонами, будто долгие века пролежала на дне морском; ее опутывали невиданные водоросли, и было совершенно неясно, из чего же она сделана.

По приказу капитана мы выволокли таинственную находку из воды и откатили подальше от линии прибоя в тенек под ближайшими пальмами. Катить пришлось вчетвером, потому как штуковина оказалась необыкновенно тяжелой и громоздкой. Мы водрузили ее стоймя – верхний край доходил почти до плеча самому высокому из нас. Переворачивая это подобие кувшина, мы услыхали странный звук – будто внутри плескалась жидкость.

По счастью, капитан Барнаби был джентльменом образованным.

– Клянусь сатанинским потиром! Зваться мне умалишенным, если это не древний кувшин для вина. В таких вот сосудах, хоть и не столь огромных, римляне хранили драгоценные фалернские и цекубские вина. Да и в наши дни некоторые испанские вина, скажем, из Вальдепеньяса, тоже разливают в глиняные кувшины. Но этот сосуд, если я не ошибаюсь, изготовлен не в Испании и не в Древнем Риме. Судя по виду, он весьма древний и, возможно, происходит с давным-давно ушедшего под воду острова Атлантида, описанного еще Платоном. Несомненно, внутри находится редчайшее вино, что созревало еще на заре мира до основания Рима и Афин, и с годами оно стало лишь крепче. Йо-хо-хо! Морские мои мерзавчики! Мы не двинемся с этого острова, пока не испробуем это вино. А если оно окажется пригодным для питья, мы нынче же вечером закатим на здешних песках пир.

– А может статься, это погребальная урна, набитая золой от чумных покойников, – проворчал первый помощник Роджер Эглоун, отличавшийся мрачным складом ума.

Вытащив из ножен абордажную саблю, Красный Барнаби деловито принялся счищать с горлышка кувшина ракушки и невиданной красоты кораллы. Они сходили слой за слоем, обнажая череду позабытых лет, а капитан костерил их на все корки. Наконец обнажилась огромная глиняная затычка, запечатанная воском, который за столько столетий сделался тверже янтаря, и на ней отчетливо виднелись вырезанные на неведомом языке таинственные знаки. Воск саблей отколоть не удалось, и тогда капитан, потеряв всякое терпение, ухватил тяжеленный булыжник, который человек менее могучий и вовсе не смог бы поднять, и отбил горлышко.

Даже в те далекие дни я, Стивен Магбейн, единственный пуританин в команде безбожников, никогда не брал в рот ни вина, ни иных крепких напитков и в любых обстоятельствах оставался истовым рехабитом. А посему я отошел, не испытывая интереса к древнему вину, но скорее преисполнившись неодобрения, а вот мои товарищи приблизились, жадно принюхиваясь. Хоть я и стоял поодаль, в ноздри мне тут же с необычайной силой ударил густой и странный запах богопротивных специй; едва лишь вдохнув его, я почувствовал что-то вроде головокружения и на всякий случай сделал еще шаг назад. Остальные же моряки налетели на кувшин, словно мошки на бродильный чан по осени.

Капитан обмакнул указательный палец в вино и слизнул пурпурные капли.

– Господи Исусе! Да это королевский напиток! – проревел он. – Отставить, ненасытные вы канальи! Бочки с питьевой водой – на борт, команду – на берег, на «Соколе» остаются только вахтенные. Устроим ночью роскошное пиршество, а уж потом опять возьмемся за испанцев.

Мы выполнили приказ. Услыхав новости о находке капитана и откладывающемся отплытии, команда «Черного сокола» весьма обрадовалась. В этой тишайшей гавани можно было и вовсе обойтись без вахтенных, но на борту тем не менее оставили троих, и они обиженно ворчали, сетуя на то, что пропустят все веселье. Остальные вернулись на берег, прихватив с собой жестяные кружки и провизию. На пляже мы собрали плавник, сложили из него огромный костер, а потом отловили нескольких огромных черепах и раскопали их кладки, чтобы разнообразить праздничное угощение черепашатиной и яйцами.

Я принимал участие во всех этих хлопотах без особого рвенья. Капитан Дуэйл был прекрасно осведомлен о том, что я в рот не беру спиртного, и, обладая злобным и язвительным нравом, особо указал, что я должен присутствовать на пиру. Рассчитывая получить обычную при подобных обстоятельствах порцию подначек, я не испытывал такого уж отвращения к своей будущей роли свидетеля вакханалии, так как был лаком до свежего черепашьего мяса.

Кутеж начался с наступлением ночи. Сумеречные небеса озарил ярко вспыхнувший костер, мерцавший необычайными, колдовскими переливами – синими, зелеными, белыми. На горизонте над лиловым морем дотлевал красным закат.

Странным было вино, которое пили из своих жестяных кружек капитан и его матросы. Я видел, что было оно густым и темным, будто замешенным на крови, а в воздухе разливался аромат давешних языческих специй, острых, насыщенных и поистине дьявольских – так могло повеять из вскрытой гробницы древних императоров. Еще более странным было опьянение этим вином: те, кто пил его, становились мрачны и задумчивы, не было ни обычных непристойных песен, ни обезьяньих ужимок.

Красный Барнаби выпил более остальных, ведь он начал прикладываться к вину, еще когда матросы только готовились к пиршеству. К нашему изумлению, после первой же кружки он перестал раздавать приказы и распекать нас, да и вообще больше не обращал на команду внимания – просто сидел, уставившись на закат, а взгляд его туманили неведомые грезы. После начала попойки и на остальных, одного за другим, напала необычайная, поразившая меня задумчивость. Никогда еще не видал я, чтобы на людей так действовало горячительное, ибо они не беседовали, не ели и вообще не шевелились, только время от времени поднимались и подходили к огромному кувшину, чтобы заново наполнить кружки.

Совсем стемнело, наш костер ослепительно сиял на фоне безлунного фиолетового неба, затмевая свет звезд. И вдруг пирующие начали подниматься на ноги, уставившись на невидимое во тьме море. Они стояли, беспокойно подавшись вперед; изо всех сил они вглядывались в даль, словно там им открылось нечто необычайное, и бормотали друг другу непонятные слова. Я не мог уразуметь, почему они, вперившись в горизонт, бубнят какую-то абракадабру, и заподозрил, что из-за вина их поразило безумие, ведь в темноте не было видно ни зги, и тих был берег, только прибой с едва слышным шорохом накатывался на песок.

Бормотание становилось все громче, кто-то из моряков поднял руку, указывая в море и восклицая, словно в горячечном бреду. Не ведая, во что может вылиться это нарастающее сумасшествие, я решил на всякий случай ретироваться. Но стоило мне двинуться с места, как ближайшие матросы, будто пробудившись ото сна, вмиг грубо скрутили меня, а потом, в своем пьяном угаре бормоча слова, которых я никак не мог разобрать, держали, пока один силой вливал в меня из жестяной кружки пурпурное вино.

Я отбивался как мог, теперь уж тем более не испытывая ни малейшего желания пробовать зловещий напиток, и потому немало его пролилось на песок. На вкус вино оказалось сладким, но обжигало горло не хуже адского пламени. Закружилась голова, чувства мои – слух, зрение, осязание – спутывались, как бывает при тропической лихорадке.

Вокруг все посветлело, повсюду разливалось призрачное кроваво-красное марево, что исходило не от костра и не от ночных небес. Я уже различал лица и силуэты пирующих, которые не отбрасывали теней; их всех окутывал розоватый ореол. А дальше – там, куда они глядели с такой тревогой и трепетом, – тьму озарял таинственный свет.

Безумным и богомерзким было видение, представшее моим глазам: волны больше не накатывали на прибрежный песок, море, а вместе с ним и «Черный сокол» исчезли вовсе, а на месте рифовых гребней уходили ввысь мраморные стены, словно подсвеченные давно минувшими рубиново-красными закатами. За стенами горделиво взмывали купола идолопоклоннических храмов и шпили языческих дворцов, виднелись широкие улицы и мощеные дорожки, по которым непрестанно сновали люди. Подумалось мне, что глазам моим предстал некий древний город – один из тех, какие процветали на заре времен. Я видел террасы с садами, красой превосходившими сады Эдема; прислушиваясь, различал и звуки цимбал, чарующие, будто женские стоны, и песни рогов, трубивших о давно забытых победах, и сладкозвучное пение прохожих, что спешили на некое невидимое мне священнодейство.

Свет, зарождавшийся на улицах и в домах, изливался вверх от городских стен. Он слепил небеса, скрывая горизонт за сияющей дымкой. Высоко над остальными вознеслось одно здание – храм, от которого свет поднимался густым красным потоком. Из-за распахнутых храмовых врат доносилась музыка, завораживающая и соблазнительная, будто далекие голоса ушедших лет. И люди радостно входили в эти врата, навсегда скрываясь с глаз, и никто из них не выходил обратно. Таинственная музыка словно звала, влекла меня, и мне уже не терпелось ступить на улицы чуждого города, слиться с толпой и войти в сияющий храм.

Воистину теперь я понимал, на что смотрели испившие вина моряки, о чем восхищенно перешептывались они друг с другом. Они тоже жаждали спуститься в город. Прямо у них под ногами начиналась широкая, мощенная мрамором дорога, которая, переливаясь красным, бежала через заросшие неведомыми цветами луга прямо к городским стенам.

Пока я смотрел и слушал, пение становилось все сладкозвучней, а музыка все таинственней, все ярче сияло розовое марево, наливаясь светом потерянных солнц, будто вызванных к жизни из вечной ночи искусством некроманта. И вот капитан Дуэйл, ни разу не обернувшись, ничего не сказав и даже не махнув рукой своим людям, медленно, как сомнамбула, двинулся вперед и ступил на мраморную дорогу. А за ним к городу так же медленно последовали Роджер Эглоун и остальные моряки.

Вероятно, и я должен был уподобиться им, повинуясь зову колдовской музыки. Ибо казалось мне тогда, что в прошлом я уже ходил по мостовым этого города и хорошо понимал, о чем поют цимбалы и хор. Я помнил, почему люди неустанно входили в храм и не выходили потом обратно. Казалось, там я должен встретить знакомые дорогие лица, причаститься к таинствам давно канувших на дно времен.

На мгновение я увидел и постиг все то, о чем помнило вино, погруженное в сон на дне океана. К счастью, я выпил этого чудовищного, богомерзкого напитка меньше, чем остальные, и он не так вскружил мне голову своими соблазнительными виденьями. Капитан Дуэйл и его команда шагали к городу, а мне вдруг показалось, что розоватое сияние чуть померкло. Высокие стены будто истончились, пошли рябью, купола сделались прозрачными. Розовый ореол сменился бледным могильным отсветом, призраками бродили по улицам прохожие, тоненько завывали иллюзорные рога и голоса. Над растянувшейся внизу дорогой снова заплескались смутные волны – Красный Барнаби и его матросы шествовали прямо под водой. Море над угасающими шпилями и стенами налилось темнотой, океан вновь окутала черная полночь, и город пропал, улетучившись, словно пузырек в кубке с вином.

Когда я понял, какая судьба постигла остальных, меня охватил ужас. Спотыкаясь в темноте, я бросился к заросшему пальмами холму в центре острова. Теперь уж не осталось ни малейшего следа розового света, а в небо вернулись звезды. Вскарабкавшись на холм, я обернулся к океану и разглядел огонек фонаря на корме «Черного сокола» и мерцающие угли костра на песке. На этом холме, испуганно и исступленно молясь, я и дождался рассвета.