Многочисленны и многообразны сумрачные ужасы Земли, населившие ее в начале времен. Они спят под лежачим камнем, они вздымаются от корней вместе с древом, они скользят в морской пучине и в подземных глубинах, они обитают, непотревоженные, в сокровеннейших святилищах, они восстают в урочное время из закрытых саркофагов надменной бронзы и низменных могил, покрытых глиной. Одни давно известны человеку, другие явят себя в гибельном ужасе последних дней. И самые пагубные, самые невообразимые из них еще ждут своего часа. Но среди тех, что уже успели открыться миру и явили себя, есть один, чье имя не до́лжно произносить открыто по причине его чрезмерной гнусности. Он – то самое отродье, которое тайный обитатель склепов произвел на свет на горе смертным.

В некотором смысле удачно, что история, к которой я приступаю, состоит в основном из неопределенных теней, полунамеков и запретных предположений. Иначе ее никогда не написала бы человеческая рука и не прочли человеческие глаза. Моя скромная роль в ужасном спектакле ограничена последним актом; первые же сцены его были для меня лишь далекой и страшной легендой. И однако, раздробленное отражение его противоестественных ужасов в перспективе потеснило события обычной жизни: ныне они представляются всего лишь тонкими паутинками, сотканными на темном, ветреном краю некой разверстой бездны, глубокого полуоткрытого склепа, где скрываются и гноятся самые низменные из земных напастей.

Легенда, о которой я веду речь, знакома мне с детства как предмет семейных перешептываний, сопровождаемых многозначительными кивками, поскольку сэр Джон Тремот был однокашником моего отца. Но я не встречался с сэром Джоном и не бывал в Тремот-холле вплоть до событий, из которых сложилась финальная трагедия. Отец перевез меня в раннем детстве из Англии в Канаду, осел в Манитобе и завел пасеку, а после его смерти эта пасека и связанные с нею хлопоты много лет не давали мне исполнить давнюю мечту – посетить родную землю и изучить ее деревенские проселки.

Когда я наконец собрался ехать, легенда почти изгладилась из моей памяти, и, отправляясь в мотоциклетный тур по английским графствам, я и не думал включать Тремот-холл в свой маршрут. Так или иначе, в его окрестности меня привело не болезненное любопытство, которое жуткая история, возможно, будила в других людях. Так вышло, что мой визит стал чистой случайностью. Я позабыл, где именно расположена усадьба, и даже не подозревал, что оказался поблизости. Знай я об этом, наверное, свернул бы в сторону, несмотря на обстоятельства, вынуждавшие меня искать ночлег, и не стал бы тревожить хозяина в его почти сверхъестественных страданиях.

В Тремот-холл я прибыл ранней осенью, проездив весь день по сельской местности с ее неторопливыми, извилистыми тропинками и проселками. День был ясный, и небеса бледной лазури висели над благородными парками, чуть тронутыми янтарными и алыми красками тающего года. Но к вечеру от невидимого океана, из-за низких холмов пришел туман и сомкнулся вокруг меня зыбким призрачным кругом. И в этой обманчивой дымке я умудрился сбиться с пути, пропустив мильный столб, указывавший дорогу в город, где я планировал провести ночь.

Некоторое время я ехал наугад, думая, что вскоре будет другой перекресток. Дорога немногим шире грунтовой тропы была совершенно пуста. Туман сгустился и приблизился, закрыв кругозор, но, насколько я мог видеть, местность была покрыта вереском и валунами, без признаков земледелия. Я въехал на невысокий гребень и стал спускаться по длинному ровному склону, а туман сгущался вместе с сумерками. Я думал, что еду на запад, но впереди, в белесых сумерках, зашедшее солнце не выдавало себя ни единым проблеском или сполохом. Появился запах сырости с привкусом соли, как на приморских болотах.

Дорога свернула под острым углом, и теперь я ехал между меловыми холмами и болотом. Ночь наступила с почти неестественной быстротой, словно торопилась меня застать, а я смутно забеспокоился, занервничал, будто заблудился не в английской глубинке, а в краях гораздо более сомнительных. Казалось, что за туманом и сумерками скрывается безмолвный пейзаж, таящий тревожную, гнетущую, гибельную тайну.

Затем слева от дороги и чуть впереди я увидел свет, который почему-то вызвал в воображении скорбный, затуманенный слезами глаз. Он сиял среди нечетких, размытых силуэтов, похожих на деревья призрачного леса. Подъехав, я разглядел, что ближайший силуэт – небольшая сторожка, какая могла бы стоять у ворот поместья. Она была темна и, судя по всему, необитаема. Притормозив и приглядевшись, я увидел очертания кованых ворот в разросшейся тисовой изгороди.

Все это имело заброшенный и неприветливый вид, и гнетущий холод, принесенный зловещим, змеящимся туманом от невидимого морского болота, пронимал меня до мозга костей. Но свет обещал присутствие людей на этих одиноких холмах: мне, возможно, дадут ночлег или по крайней мере укажут дорогу к городу или гостинице.

К некоторому моему удивлению, ворота были не заперты. Они распахнулись внутрь со ржавым скрежетом, словно их долгое время не открывали, и я, толкая мотоцикл, двинулся к свету по заросшей сорняками дорожке. Среди деревьев и кустов, чьи искусственные формы, как и лохматая тисовая изгородь, были гораздо причудливее, чем в тот день, когда они вышли из-под руки садовника, показался нечеткий силуэт большого господского дома.

Туман превратился в унылую морось. Почти вслепую я нашел темную дверь на некотором расстоянии от окна – единственного источника света. Я постучал трижды и наконец услышал в ответ глухое и медленное шарканье. Дверь открывали постепенно – то ли с опаской, то ли с неохотой, – и передо мной предстал старик с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от болезни или дряхлости, а за его спиной по сумрачному коридору метались чудовищные тени, будто касаясь его морщинистого лица взмахами зловещих нетопырьих крыльев.

– Что вам угодно, сэр? – спросил он.

Голос дрожал и звучал неуверенно, но отнюдь не грубо и не выказывал подозрительности и негостеприимства, которых я ожидал. Однако я уловил в нем некоторую нерешительность и сомнение, и пока старик выслушивал рассказ об обстоятельствах, приведших меня к этой одинокой двери, я видел, что он изучает меня с дотошностью, противоречащей первому впечатлению крайнего старческого слабоумия.

– Я сразу понял, что вы не из этих мест, – заметил он, когда я закончил. – Но позволите ли спросить, как вас зовут, сэр?

– Я Генри Челдейн.

– Не сын ли мистера Артура Челдейна?

Озадаченный, я подтвердил наше родство.

– Вы похожи на отца, сэр. Мистер Челдейн и сэр Джон Тремот были большими друзьями до отъезда вашего отца в Канаду. Заходите, сэр. Это Тремот-холл. Сэр Джон уже давно не имеет обыкновения принимать гостей, но я скажу ему, что вы приехали, и он, возможно, пожелает вас видеть.

Встревоженный и не совсем приятно удивленный таким открытием, я проследовал за ним в забитый книгами кабинет, обстановка которого свидетельствовала о роскоши и запущенности. Там старик зажег антикварного вида масляную лампу с пыльным раскрашенным абажуром и оставил меня в компании еще более пыльных томов и мебели.

В странном смущении, как будто я куда-то вторгся, я ждал при тусклом свете лампы, вспоминая подробности дикой, пугающей, полузабытой истории – однажды в детстве я подслушал, как отец кому-то ее рассказывал.

Леди Агата Тремот, жена сэра Джона, в первый год их брака стала страдать каталептическими припадками. Третий припадок, очевидно, привел к смерти, поскольку она не ожила через некоторое время, как бывало раньше, и проявила известные признаки трупного окоченения. Тело леди Агаты было помещено в семейную усыпальницу, вырытую в холме за господским домом, сказочно древнюю и обширную. На следующий день после погребения сэр Джон, терзаемый странным неотвязным сомнением в верности врачебного вердикта, вернулся в усыпальницу и сразу услышал дикий крик и узрел сидящую в гробу леди Агату. Крышка с выдранными гвоздями лежала на каменном полу – казалось невозможным, что ее сумела столкнуть хрупкая женщина. Однако другого убедительного объяснения не было, хотя сама леди Агата не могла пролить свет на обстоятельства своего странного воскрешения.

Оглушенная, почти в бреду и в состоянии полного ужаса, что было легко объяснимо, она бессвязно рассказала о пережитом. Похоже, она не помнила, как пыталась высвободиться из гроба. Главным образом ее беспокоило воспоминание о бледном, уродливом, нечеловеческом лице, которое она увидела во мраке, очнувшись от долгого, подобного смерти сна. От вида этого лица, склонившегося над ней, лежащей в открытом гробу, она и закричала так ужасно. Существо исчезло до появления сэра Джона, скрывшись в глубине усыпальницы, и у леди Агаты осталось лишь смутное представление о том, как оно выглядело. Она полагала, что оно было большое и белое и бегало, как зверь, на четырех ногах, хотя конечности были наполовину человеческие.

Разумеется, к ее рассказу отнеслись как к разновидности сна, порождению бреда, вызванного шоком от пережитого, который стер всю память об истинном ужасе. Но воспоминание о страшном лице и фигуре преследовало ее постоянно и было отчетливо сопряжено со сводящим с ума страхом. Она не оправилась от своей болезни, была надломлена и душевно, и физически, а девять месяцев спустя умерла, родив первенца.

Ее смерть была милосердным исходом, так как ребенок оказался отвратительным чудовищем из тех, что иногда рождаются в человеческих семьях. В чем именно состояло уродство, неизвестно, но от прислуги, доктора и медсестер, которые его видели, исходили противоречивые и ужасные слухи. Некоторые слуги, только взглянув на чудище, покинули Тремот-холл и отказались возвращаться.

После смерти леди Агаты сэр Джон удалился от общества, и о его делах, как и о судьбе кошмарного младенца, не было известно почти ничего. Говорили, однако, что ребенка держат в запертой комнате с железными решетками на окнах, куда не заходит никто, кроме самого сэра Джона. Трагедия омрачила всю его жизнь, он превратился в отшельника и жил один с парой верных слуг, не мешая поместью приходить в упадок и запустение.

Впустивший меня старик, подумал я, – несомненно, один из оставшихся слуг. Я все еще вспоминал страшную легенду, пытаясь воскресить в памяти некоторые почти позабытые подробности, и тут раздались шаги, медленные и неуверенные. Я решил, что это вернулся слуга.

Однако я ошибся, ибо вошедший был не кто иной, как сам сэр Джон Тремот. Высокая, слегка сутулая фигура и лицо, покрытое морщинами так, словно его разъела кислота, были отмечены достоинством, которое, казалось, торжествовало над разрушениями, причиненными смертной скорбью и болезнью. Почему-то (хотя можно было вычислить его возраст) я ждал, что он окажется стариком, но он едва ли перевалил за границу средних лет. Трупная бледность и слабая, неверная походка объяснялись каким-то смертельным недугом.

Он обратился ко мне чрезвычайно вежливо и даже учтиво. Но голос выдавал человека, для которого человеческое общение и обычаи давно стали бессмысленной формальностью.

– Харпер сказал, что вы сын моего старого школьного друга Артура Челдейна, – сказал он. – Прошу вас, не пренебрегайте тем скудным гостеприимством, которое я в силах вам оказать. Я много лет не принимал гостей, и, боюсь, вы найдете поместье унылым, мрачным и решите, что я равнодушный хозяин. Тем не менее вы должны остаться хотя бы на ночь. Харпер ушел готовить нам с вами ужин.

– Вы очень добры, – отвечал я. – Однако я боюсь, что помешаю вам. Если…

– Вовсе нет, – твердо возразил он. – Вы должны остаться у меня в гостях. До ближайшей гостиницы многие мили, а туман превращается в проливной дождь. На самом деле я рад принять вас. За ужином вы расскажете мне все о вашем отце и о себе самом. А пока что я попробую найти для вас комнату. Прошу, идемте со мной.

Мы поднялись на второй этаж, и он повел меня по длинному коридору с потолочными балками и панелями старого дуба. Мы миновали несколько дверей, – несомненно, они вели в спальни. Все были закрыты, а одна укреплена железной решеткой, толстой и зловещей, как в тюремной камере. Я, разумеется, предположил, что там и держали чудовищного ребенка, и задумался, жив ли еще уродец, ведь прошло лет тридцать. Как, надо полагать, безмерно, ужасающе далек от человеческого образа он был, раз его понадобилось срочно укрывать от посторонних взглядов! И какие особенности его дальнейшего развития могли потребовать массивных решеток на дубовой двери, которая сама по себе способна выдержать атаку любого обычного человека или зверя?

Даже не взглянув на дверь, мой хозяин прошел дальше; свеча в его слабых пальцах почти не дрожала. Я двигался за ним, и тут мои размышления внезапно прервал душераздирающий громкий крик, шедший, судя по всему, из-за зарешеченной двери. Долгий, нарастающий вопль, вначале очень низкий, будто заглушенный могилой голос демона; затем, пройдя несколько отвратительных стадий, он поднялся до пронзительной ненасытной ярости, словно демон выбрался из подземелья на поверхность. То не был ни человеческий, ни звериный вопль – он звучал абсолютно противоестественно, адски, макабрически, и я содрогнулся от нестерпимого ужаса, который не исчез, когда голос демона, достигнув кульминации, стал постепенно стихать и вернулся к глубокой гробовой тишине.

Сэр Джон с виду не обратил никакого внимания на этот ужасный звук, но продолжил путь, пошатываясь не больше обычного. Он дошел до конца коридора и теперь медлил перед второй комнатой после заколоченной двери.

– Я предоставлю вам эту комнату, – сказал он. – Она рядом с той, что занимаю я.

Говоря это, он не повернул ко мне лица, а его голос был неестественно ровным и сдержанным. Снова содрогнувшись, я сообразил, что комната, которую он обозначил как свою, соседствует с той, откуда доносились страшные завывания.

Покои, куда он меня привел, несомненно, пустовали годами. Воздух был стылым, спертым, нездоровым, все было пропитано затхлостью, а на древней мебели осели неизбежные украшения в виде пыли и паутины. Сэр Джон принялся извиняться:

– Я не знал, что комната в таком состоянии. После ужина пришлю Харпера, он тут приберется, вытрет пыль и постелет свежее белье.

Я стал возражать, довольно вяло, что извиняться ему нет нужды. Сиротливое одиночество и обветшание старого особняка, годы и десятилетия прозябающего в запустении, и такая же заброшенность его хозяина произвели на меня удручающее впечатление. И я не осмелился сверх меры размышлять о страшной тайне зарешеченной комнаты и адского воя, который до сих пор эхом отдавался в моих взвинченных нервах. Я уже сожалел, что необыкновенный случай привел меня в этот дом, полнящийся злом и пагубными тенями. Мне нестерпимо хотелось уйти и продолжить путь, пусть даже под холодным осенним дождем, на ветру и в темноте. Но я не смог придумать убедительного и уважительного предлога. Было ясно, что я вынужден буду остаться.

Старик, которого сэр Джон назвал Харпером, накрыл нам ужин в мрачной, но величественной комнате. Еда была простая, но сытная и хорошо приготовленная, а обслуживание безупречно. Я уже догадывался, что Харпер здесь единственный слуга – камердинер, дворецкий, эконом и повар в одном лице.

Хотя я был голоден, а хозяин прилагал все усилия, чтобы я чувствовал себя непринужденно, трапеза получилась церемонной и едва ли не траурной. Из головы не шел отцовский рассказ, и уж тем более не мог я забыть зарешеченную дверь и зловещие завывания. Каково бы ни было чудовище, оно выжило, и я смотрел на осунувшееся и мужественное лицо сэра Джона Тремота со сложной смесью восхищения, жалости и ужаса, размышляя о том, в каком прижизненном аду он обречен существовать, и о том, с какой стойкостью он несет свои вериги.

Принесли бутылку великолепного хереса. За ней мы просидели больше часа. Сэр Джон пространно говорил о моем отце, о чьей смерти он до того не слышал, и вывел меня на рассказ о моих собственных делах с ненавязчивой ловкостью опытного светского человека. О себе он сказал немного и ни намеком, ни полусловом не коснулся трагической истории, которую я вам пересказал.

Я почти не пью и не так уж часто осушал свой бокал. По этой причине бо́льшая часть хереса досталась хозяину дома. К концу ужина это пробудило в нем тягу к доверительной беседе, и он впервые заговорил о болезни, совершенно явно заметной по его внешности. Я узнал, что он страдает весьма болезненным сердечным недугом, грудной жабой, и только что оправился от необычайно сильного приступа.

– Следующий меня прикончит, – сказал он. – А случиться он может когда угодно, хоть бы и сегодня.

Он объявил об этом очень просто, словно сообщал какую-то банальность или пытался предсказать погоду. Затем, немного помолчав, он продолжил веско и с нажимом:

– Возможно, вы решите, что я чудак, но я чрезвычайно предубежден против захоронения или погребения в усыпальнице. Я желаю, чтобы мои останки тщательно кремировали, и оставил на этот счет подробные указания. Харпер позаботится, чтобы их выполнили. Огонь – чистейшая из стихий, он сокращает ужасный путь от смерти до полного исчезновения. Мне невыносима мысль о затхлой, кишащей червями могиле.

Он еще некоторое время рассуждал на эту тему, причем так увлеченно и подробно, что было ясно – он много думает на эту тему, если не сказать одержим ею. Судя по всему, предмет этот обладал для него нездоровым очарованием: в его запавших глазах появился болезненный блеск, а в голосе – оттенок тщательно подавляемой истерики. Я припомнил подробности погребения леди Агаты, ее трагического воскрешения, а также самую необъяснимую и тревожащую часть всей истории – горячечное упоминание о темном ужасе, обитающем в усыпальнице. Было нетрудно понять неприязнь сэра Джона к погребению, но я и близко не представлял себе, какой ужас, какая мерзость лежат в основе этой неприязни.

Принеся нам херес, Харпер исчез – я предположил, что ему было велено привести в порядок мою комнату. Мы осушили по последнему бокалу, и хозяин закончил свои речи. Вино, ненадолго оживившее его, как будто выветрилось, и он выглядел еще более нездоровым и изнуренным, чем раньше. Сославшись на собственную усталость, я выразил желание удалиться, а он с неизменной обходительностью настоял на том, чтобы проводить меня и убедиться, что мне комфортно, прежде чем самому лечь в постель.

Наверху мы встретили Харпера, спускавшегося по лестнице, которая вела, вероятно, на чердак или на третий этаж. Он нес тяжелую чугунную сковороду, на которой оставались несколько кусков мяса, и я уловил от нее отчетливый запах дичины, если не попросту падали. Я подумал, что он, возможно, кормил неведомое чудовище через люк в потолке зарешеченной комнаты. Это предположение было вполне разумным, но запах объедков вызвал отдаленную литературную ассоциацию и заставил меня предположить нечто, лежащее далеко за пределами разумного и возможного. Слабоуловимые, бессвязные намеки вдруг стали складываться в отвратительное гнусное целое. Я кое-как убедил себя, что твари, которую я вообразил, с научной точки зрения не существует, что это лишь порождение чернокнижных суеверий. Нет, этого не может быть… Да еще не где-нибудь, а в Англии… Трупоядный демон из арабских сказок… гуль.

Вопреки моим страхам, проходя мимо тайной комнаты, мы не услышали повторения зверского воя. Но мне почудилось мерное чавканье, какое могло бы издавать во время еды большое животное.

Моя комната осталась тоскливой и неприглядной, однако лишилась вековой пыли и зарослей паутины. Самолично произведя осмотр, сэр Джон оставил меня и удалился в собственные покои. Он был смертельно бледен и слаб, и я виновато сообразил, что принимать и развлекать гостя стоило ему таких усилий, что это могло ухудшить течение болезни. За тщательно соблюдаемым фасадом учтивости мне почудились настоящие боль и страдание, и я задумался – не слишком ли высокой ценой дается поддержание фасада?

Усталость от долгого путешествия вкупе с выпитым крепким вином должны были тут же меня усыпить. Но хотя я лежал в темноте, плотно закрыв глаза, мне не удавалось отогнать злые тени, черных могильных червей, которых напустил на меня этот старый дом. Невообразимые и отвратительные создания нацеливались на меня грязными когтями, оплетали зловонными кольцами, а я бессчетными часами лежал, уставившись на серый квадрат окна, за которым бушевал ветер. Стук дождя, вздохи и стенания ветра сливались в тоскливое бормотание полувнятных голосов, плетущих заговор против моего покоя и злобно вышептывающих безымянные секреты на демонском языке.

Наконец, когда ночь длилась как будто уже годы, буря замерла, и я перестал слышать неясные голоса. На фоне черной стены слабо светилось окно, и ужасы моей всенощной бессонницы вроде бы отчасти отступили, но благодати сна это не принесло. Я понял, что воцарилась полная тишина, а затем в этой тишине услышал странный и страшный тихий звук, чей источник и причина много минут оставались для меня загадкой.

Порой звук был далеким и приглушенным, затем он, казалось, приближался, раздаваясь словно бы из соседней комнаты. Он стал напоминать мне царапанье, словно когти зверя скребли по твердому дереву. Сев в постели и внимательно прислушавшись, я с новым витком ужаса осознал, что звук доносится со стороны зарешеченной комнаты. Его сопровождало странное эхо, затем он стал почти неслышным и вдруг на какое-то время прекратился. В этом промежутке я услышал стон – так мог застонать человек от сильной боли или страха. Ошибки быть не могло: стон шел из покоев сэра Джона Тремота, и насчет источника царапанья я тоже больше не сомневался.

Стон не повторялся, но проклятые когти заскребли снова, и это продолжалось до рассвета. Затем, словно существо, издававшее звук, вело строго ночную жизнь, тихий скрежет стих и больше не возобновился. В тоскливом предвкушении, свойственном ночным кошмарам, одурев от усталости и недосыпа, я вслушивался, до предела напрягая уши. С прекращением звука, на бледной сизой заре, я соскользнул в глубокий сон, которому больше не могли помешать невнятные бесформенные призраки старого дома.

Меня разбудил громкий стук в дверь – стук, который я даже спросонья опознал как требовательный и торопливый. Должно быть, близился полдень, и, охваченный чувством вины за то, что так беззастенчиво проспал, я ринулся открывать дверь. За ней стоял старый слуга Харпер, и по его дрожи и убитому горем виду я еще прежде, чем он заговорил, понял, что произошло нечто ужасное.

– С прискорбием сообщаю вам, – продребезжал он, – что сэр Джон скончался. Он не ответил на мой стук, и я осмелился войти к нему в комнату. Должно быть, он умер рано утром.

Невыразимо пораженный этим объявлением, я вспомнил единственный стон, который услышал в серый предутренний час. Вероятно, в тот самый миг хозяин дома умирал. Я вспомнил и мерзостное кошмарное царапанье. Я неизбежно задумался, не был ли стон вызван страхом наряду с физической болью. Быть может, напряжение и тревога, с которыми сэр Джон прислушивался к этому гнусному звуку, приблизили последний пароксизм его болезни? Я не мог быть ни в чем уверен, но мой ум кишел жуткими догадками.

С бесполезной учтивостью, принятой в таких случаях, я постарался выразить престарелому слуге соболезнования и предложил посильную помощь в организации формальностей, касающихся останков его хозяина. В доме не было телефона, и я вызвался найти доктора, который осмотрит тело и подпишет свидетельство о смерти. Старик явно почувствовал огромное облегчение и благодарность.

– Спасибо вам, сэр, – горячо ответил он и добавил, словно объясняясь: – Я не хочу оставлять сэра Джона, я обещал неотрывно следить за его телом.

И он заговорил о том, что сэр Джон желал подвергнуться кремации. Судя по всему, баронет оставил четкие инструкции: на холме за домом следует сложить костер из плавника, сжечь в этом костре его останки, а пепел развеять на полях имения. Выполнить эти указания слуге было велено как можно скорее после смерти сэра Джона. На церемонии не должно быть никого, кроме Харпера и тех, кого наймут нести гроб, а ближайших родственников сэра Джона (ни один из которых не жил поблизости) не следует извещать о его кончине, пока все не будет завершено.

Я отказался от предложения Харпера приготовить мне завтрак, сказав, что поем в соседней деревне. В его поведении сквозила странная неловкость, и с мыслями и чувствами, которым нет места в этом повествовании, я понял, что начинать обещанное бдение над телом сэра Джона он опасается.

Подробный рассказ о вечере похорон был бы утомительным и ненужным. С моря снова накатил густой туман, и ближайший городок я искал, пробираясь почти на ощупь сквозь отсыревший, но ирреальный мир. Я успешно нашел доктора, а также людей, которые согласились сложить костер и нести гроб. Везде меня встречали странным безмолвием: никто, казалось, не хотел ни комментировать смерть сэра Джона, ни говорить о мрачной легенде, окружавшей Тремот-холл.

Харпер, к моему удивлению, предложил провести кремацию немедленно. Это, однако, оказалось невыполнимым. К тому времени, как формальности были завершены и обо всем договорено, туман превратился в ровный нескончаемый ливень, и зажечь костер стало невозможно. Церемонию пришлось отложить. Я обещал Харперу, что останусь в Тремот-холле, пока все не закончится. Вот как вышло, что я провел вторую ночь под одной крышей с гнусными гибельными тайнами.

В положенный час стемнело. В последний раз съездив в деревню за сэндвичами, заменившими нам с Харпером ужин, я вернулся в одинокий дом. Харпер встретил меня на лестнице, ведущей на второй этаж к комнате покойника. Он был возбужден, точно с ним произошло что-то пугающее.

– Не могли бы вы составить мне компанию этой ночью, мистер Челдейн? – сказал он. – Я прошу вас разделить со мной малоприятную и, возможно, даже опасную обязанность. Но уверен – сэр Джон был бы вам благодарен. Если у вас есть оружие, будет лучше, если вы возьмете его с собой.

Отказать в такой просьбе невозможно, и я тут же согласился. Оружия у меня не было, и Харпер настоял на том, чтобы снабдить меня древним револьвером, таким же, как у него самого.

– Послушайте, Харпер, – прямо спросил я, пока мы шли по коридору в покои сэра Джона. – Чего вы боитесь?

Он заметно дернулся, услышав вопрос. Отвечать ему явно не хотелось. Но, поколебавшись, он, судя по всему, понял, что здесь необходима откровенность.

– Твари в зарешеченной комнате, – объяснил он. – Вы, должно быть, слышали ее, сэр. Мы с сэром Джоном ходили за ней все эти двадцать восемь лет и всегда боялись, что она вырвется. С ней не было особых хлопот… главное – хорошо кормить. Но в последние три ночи она принялась скрести толстую дубовую стену комнаты сэра Джона, чего раньше никогда не делала. Сэр Джон считал, она знала, что он умирает, и хотела добраться до его тела, мечтая о другой пище, кроме той, что мы ей давали. Потому мы и должны бдительно его стеречь, мистер Челдейн. Я молю Бога, чтобы стена выдержала, но тварь все скребет и скребет, словно демон, и мне не нравится, что звук стал гулким, будто дерево истончилось.

Придя в смятение оттого, что мое самое ужасающее подозрение подтвердилось, я не смог придумать никакого ответа – любые слова были бы бесполезны. Открытое признание Харпера облекло подразумеваемую угрозу темной плотью, придало ей силы, сделало опаснее. Как охотно я отказался бы от обещания… Но это, разумеется, было невозможно.

Когда мы проходили мимо зарешеченной комнаты, до моих ушей донеслось зверское, дьявольское царапанье, громче и яростнее прежнего. Мне стал более чем понятен безымянный страх, заставивший старика просить меня составить ему компанию. Звук был невыразимо тревожный и действовал на нервы своим угрюмым зловещим постоянством, намекающим на сатанинский голод. Когда мы вошли в покои мертвеца, скрежет стал еще откровеннее, обогатившись жуткими, рвущими душу обертонами.

Весь этот долгий траурный день я воздерживался от посещения этой комнаты, поскольку лишен болезненного любопытства, принуждающего многих глазеть на мертвецов. Посему в тот миг я увидел своего хозяина во второй и последний раз. Полностью одетый и готовый к кремации, он лежал на холодной белой кровати с раздернутым тяжелым гобеленовым пологом. Комнату освещали несколько высоких восковых свечей, стоявших на столике в причудливых бронзовых канделябрах, позеленевших от времени, но их свет был лишь неверным мертвенным мерцанием посреди огромного тоскливого пространства и смертных теней.

Словно против воли, я бросил взгляд на лицо покойника и поспешно отвел глаза. Я ожидал увидеть мраморную бледность и окоченение, но не был готов к тому, что в этом лице предательски проступят чудовищное отвращение, нечеловеческий страх и ужас, которые на протяжении многих адских лет, должно быть, разъедали его сердце и которые он скрывал при жизни от глаз посторонних с почти сверхчеловеческим самообладанием. Открытие было невыносимо болезненным, и взглянуть на покойного второй раз я не смог. Казалось даже, что он не мертв, что он все еще с мучительным вниманием прислушивается к жутким звукам, которые, скорее всего, и вызвали последний приступ его болезни.

В комнате стояли несколько стульев, сделанных, как и кровать, вероятно, веке в семнадцатом. Мы с Харпером уселись возле столика, между смертным одром и обшитой черными деревянными панелями стеной, за которой неустанно скреблось неведомое существо. В полном молчании, со взведенными револьверами в руках, мы заступили на мрачную вахту.

Мы сидели, ждали, и я с отвращением, но неотступно представлял себе неназванное чудовище. В моем воображении проносились, хаотически гоняясь друг за другом, бесформенные или недооформленные образы этого замогильного кошмара. Скверного рода любопытство, обычно мне несвойственное, подталкивало меня задать вопрос Харперу, но я так и не решился. Старик, со своей стороны, не спешил делиться никакими сведениями, но смотрел в стену блестящими от страха глазами, не отводя взгляда, хотя голова его старчески тряслась.

Невозможно передать неестественное напряжение и зловещую тревогу последующих часов, наполненных худшими ожиданиями. Дерево, судя по всему, было очень толстым, твердым и выстояло бы под напором любого нормального существа, вооруженного лишь когтями и зубами, но, несмотря на эти убедительные доводы, я каждую минуту ждал, что стена обрушится. Царапанье не утихало, в моем взбудораженном воображении становясь с каждым мгновением громче и ближе. Через определенные промежутки мне слышалось тихое, нетерпеливое, как будто бы собачье подвывание, какое могло бы издавать голодное животное, роющее ход, чтобы добраться до добычи.

Ни один из нас не произнес вслух, что нам следует делать в случае, если чудовище достигнет своей цели, но между нами, кажется, было молчаливое согласие. Однако с суеверием, на которое я не считал себя способным, я уже гадал, достаточно ли неведомое оно похоже на человека – уязвимо ли оно для простых револьверных пуль. До какой степени оно сохраняет черты своего неведомого мифического родителя? Я старался убедить себя, что подобные вопросы и гадания попросту абсурдны, но они тянули меня к себе снова и снова, будто некая запретная бездна.

Ночь текла, словно темный, медлительный ручей, высокие погребальные свечи прогорели – до покрытых патиной гнезд оставалось не более дюйма. Лишь это обстоятельство наводило на мысль, что время идет, – мне казалось, я тону в черной вечности, недвижно погружаясь в толщу ползучих и клокочущих слепых ужасов. Я настолько привык к царапанью, раздававшемуся уже очень долго, что решил, будто его нарастающая громкость и гулкость мне попросту мерещатся. Вот как вышло, что конец нашего бдения наступил неожиданно.

Оцепенело уставившись в стену и прислушиваясь, я внезапно различил резкий треск и увидел, что с панели свисает узкая отломившаяся щепа. Затем, не успел я опомниться или прийти в чувство, большой полукруглый участок стены разлетелся в щепки под напором какого-то массивного тела.

Позже я не смог – возможно, к счастью, – сколь-нибудь четко вспомнить адскую тварь, вылезшую из пролома. Зрительный шок, зашкаливающий ужас почти начисто стер из памяти подробности. Впрочем, сохранился смутный образ огромного белесого, безволосого, получетвероногого существа со звериными зубами, получеловеческим лицом и длинными когтями гиены на передних лапах, которые походили одновременно на руки и на ноги. Его появлению предшествовал страшный смрад, какой мог бы идти из логова животного, питающегося падалью. А затем одним кошмарным прыжком тварь напала на нас.

Я услышал отрывистые выстрелы Харперова револьвера, звучавшего в закрытой комнате резко и мстительно, но мой собственный издал только ржавый щелчок. Возможно, патрон был старый – как бы там ни было, оружие дало осечку. Я не успел второй раз нажать на спуск – меня свирепо швырнуло на пол, и я ударился головой о массивное основание столика. Черная занавесь, испещренная бесчисленными огнями, как будто упала сверху и закрыла от меня комнату. Затем все огни погасли, и осталась одна темнота.

Медленно приходя в себя, я вновь увидел огонь и тени, но теперь огонь ярко полыхал и, казалось, разгорался все сильнее. До меня донесся едкий запах горящей ткани – он мгновенно обострил мои притупившиеся чувства. Я сфокусировал зрение и понял, что лежу, скорчившись, возле опрокинутого стола лицом к смертному одру. Оплывшие свечи были разбросаны по полу. Одна из них медленно проедала круглую дыру в ковре, другая, откатившись, подожгла полог кровати, который уже вспыхнул и грозил запалить огромный балдахин. Пока я лежал и глядел на все это, на кровать падали большие красные лохмотья горящей ткани; они подожгли постель в десятке мест, и тело сэра Джона оказалось в кругу занимающихся огней.

Шатаясь, я поднялся. Голова кружилась после падения и обморока. Комната была пуста, только старый слуга лежал у двери и невнятно стонал. Дверь была распахнута, словно, пока я был без сознания, кто-то – или что-то – вышло наружу.

Я снова обернулся к кровати в инстинктивном, полуосознанном порыве потушить пламя. Огонь распространялся быстро, поднимаясь все выше, однако не настолько быстро, чтобы скрыть от моих глаз тошнотворное зрелище: руки и лицо (если его еще можно было так назвать) того, что недавно было сэром Джоном Тремотом. Я воздержусь от прямого описания последнего из настигших его кошмаров; прискорбно, что я не могу воздержаться от воспоминаний… Огонь отпугнул чудовище, но слишком поздно.

Дальше рассказывать почти нечего. Выбираясь из задымленной комнаты с Харпером на руках, я еще раз обернулся и увидел, что кровать и балдахин охвачены буйным огнем. Несчастный баронет на своем смертном одре обрел погребальный костер, которого так страшно и страстно жаждал.

Из обреченного дома мы выбрались почти на рассвете. Дождь перестал, небо выстлали высокие, мертвенно-серые тучи. Холодный воздух, казалось, оживил старого слугу, и тот, пошатываясь, стоял подле меня; он не проронил ни слова, глядя, как сквозь темную крышу Тремот-холла прорвался язык пламени и устремился ввысь, бросая зловещий отблеск на запущенные изгороди и косматые деревья.

В смешанном свете тусклой зари и зловещего пожара мы увидели на земле чудовищные следы, отчасти похожие на человеческие, с отметинами от длинных звериных когтей: они глубоко впечатались в раскисшую землю. Следы эти вели от главного дома к поросшему вереском холму, что стоял на задах.

Так и не произнеся ни слова, мы пошли по следам. Они почти не прерываясь вели ко входу в древние фамильные склепы, к тяжелой железной двери в склоне холма, которая целое поколение стояла запертой по приказу сэра Джона Тремота. Дверь была распахнута настежь, а замок и ржавая цепь разбиты вдребезги с силой, превосходящей и человеческую, и звериную. Вглядевшись, мы увидели на каменных ступенях грязные отпечатки ног, что вели вниз, во тьму гробницы.

Мы оба бросили револьверы в комнате покойника и были безоружны, но не стали долго колебаться. У Харпера был солидный запас спичек, а я, оглядевшись, нашел тяжелое, размокшее полено, которое вполне могло послужить дубиной. В угрюмой тишине, с молчаливой решимостью, мы принялись тщательно обыскивать почти бесконечные подземелья, зажигая спичку за спичкой и уходя в пахнущий плесенью мрак.

Жуткие отпечатки были видны все хуже по мере того, как мы углублялись в черные подземелья, и мы не нашли ничего, кроме зловонной сырости, нетронутой паутины и бессчетных гробов. Существо, которое мы искали, пропало бесследно, как будто его поглотили подземные стены.

Наконец мы вернулись ко входу. Там мы и стояли с серыми измученными лицами, моргая при ярком свете дня, и Харпер впервые заговорил. Медленно, дрожащим голосом он сказал:

– Много лет назад – вскоре после смерти леди Агаты – мы с сэром Джоном обыскали подземелья от и до, но не нашли и следа того, о чем подозревали. Теперь, как и тогда, искать бесполезно. Есть тайны, которые, с божьей помощью, никогда не постичь. Мы знаем лишь, что отродье подземелий вернулось в подземелья. Да пребудет оно там.

Молча, в глубине потрясенной души, я повторил его последние слова и его желание.