Когда я служил интерном в больнице для землян в Игнархе, на моем попечении находился некий Родни Северн, единственный выживший член экспедиции Октава в склепы Йох-Вомбиса, и я записал эту историю под его диктовку. Северна доставили в больницу марсианские проводники экспедиции. Он страдал от рваных воспаленных ран на лбу и темени, порой впадал в буйное помешательство, и его приходилось силой удерживать в постели во время повторяющихся мощных припадков, сила которых поражала вдвойне, если учесть чрезвычайно ослабленное состояние этого уникального пациента.
Рваные раны, как следовало из его рассказа, он в основном нанес себе сам. Они перемежались круглыми ранками, легко отличимыми от ножевых; эти ранки располагались рядами по кругу, и через них в кожу Северна был впрыснут неизвестный яд. Если отрицать правдивость его рассказа и считать ранки проявлением болезни, их этиология не поддается объяснению. В свете последовавших событий лично я не вижу повода сомневаться в его словах. Странные вещи происходят на красной планете; и я могу только поддержать желание, высказанное обреченным археологом относительно продолжения исследований.
В ночь после того, как он закончил диктовать свою историю, – на дежурстве был другой врач – Северн умудрился сбежать из больницы, несомненно охваченный одним из вышеупомянутых странных припадков: и это удивительно, ибо рассказ об ужасных событиях дался пациенту нелегко и жить ему оставалось несколько часов. Куда удивительнее, что следы его голых ступней обнаружились в пустыне; следы вели к Йох-Вомбису, пока их не стерла небольшая песчаная буря; сам же Северн исчез безвозвратно.
Если верить прогнозам врачей, жить мне осталось несколько марсианских часов. В эти часы я попытаюсь рассказать – чтобы предупредить тех, кто решит последовать по нашим стопам, – об уникальных и пугающих событиях, которые прервали наши исследования руин Йох-Вомбиса. Учитывая мое состояние, не ждите от меня многого, но больше рассказывать некому. Рассказ будет утомительным и несвязным, а после того, как я закончу, я снова впаду в безумие; потребуется несколько человек, чтобы удержать меня, принуждаемого зловредным вирусом в мозге, от непреодолимого желания пройти по пустыне много бесплодных лиг к отвратительным склепам. Возможно, смерть избавит меня от того, что велит мне спуститься в подземные прибежища бездонного ужаса, которым нет аналогов на планетах Солнечной системы. Возможно… однако, учитывая сказанное ранее, я не уверен, что смерть снимет с меня эти оковы…
Нас было восемь, профессиональные археологи, каждый с тем или иным послужным списком исследований на Земле и других планетах. В компании местных проводников мы вышли из Игнарха, торговой столицы Марса, чтобы исследовать древний, веками забытый город. Аллан Октав заслужил честь стать нашим руководителем тем, что знал о марсианской археологии больше любого землянина на Марсе; остальные, вроде Уильяма Харпера и Йонаса Хальгрена, нередко сопровождали его в предыдущих экспедициях. Я, Родни Северн, был скорее новичком; всего несколько месяцев провел на Марсе, до этого копал по большей части на Венере.
Я много слышал о Йох-Вомбисе, все больше выдумки и недомолвки, и никогда из первых уст. Даже вездесущий Октав там не бывал. Склепы, построенные вымершим народом, история которого терялась в веках планетарного угасания, оставались мрачной и захватывающей тайной, к разгадке которой никто не приблизился… и, полагаю, тайной для человечества они и останутся. Я надеюсь, что никто и никогда не последует по нашим стопам…
Вопреки впечатлению от рассказов марсиан, мы обнаружили, что путь от Игнарха с его колонией и консульствами землян до склепов не так уж долог. Обнаженные губчатогрудые аборигены со страхом твердили о бескрайних пустынях, где бушуют песчаные бури, и, несмотря на обещания щедрой оплаты, найти проводников оказалось нелегко. Мы основательно запаслись провизией, приготовились к любым неожиданностям, которые сулило долгое путешествие. И были немало удивлены и обрадованы, когда спустя семь часов блужданий по плоской, лишенной деревьев оранжево-желтой пустоши к юго-западу от Игнарха набрели на склепы. Из-за менее сильной гравитации путешествие было не таким утомительным, каким может показаться тем, кто никогда не бывал на Марсе. Впрочем, боясь перегрузить сердце из-за разреженного воздуха, какой бывает в Гималаях, мы осторожничали и не спешили.
Наше прибытие в Йох-Вомбис было внезапным и впечатляющим. Карабкаясь по крошащемуся низкому склону в лигу длиной, мы увидели впереди разрушенные стены города. На фоне приглушенного песчаной взвесью алого сияния далекого солнца щетинились зубцы самой высокой башни. Поначалу мы сочли, что лишенный куполов город с трехгранными цитаделями и рухнувшими монолитами – не тот, который мы ищем, что это другой город, не описанный в легендах. Однако расположение руин, лежавших дугой во всю ширину низкого гнейсового плато, а также их архитектура убедили нас, что мы у цели. На Марсе просто не было других городов, разбитых таким образом; странные террасы, на которые опирались мощные стены, напоминавшие лестницы забытых Енакимов, были характерны для доисторической расы, построившей Йох-Вомбис. Кроме того, Йох-Вомбис был единственным образцом подобной архитектуры, за исключением уже исследованных фрагментов в окрестностях Игнарха.
Мне приходилось видеть вековые стены Мачу-Пикчу, пронзающие небеса в обезлюдевших Андах, и теокали, скрытые в мексиканских джунглях. Я видел построенные великанами замерзшие зубчатые стены Уогама в ледяных тундрах ночного полушария Венеры. Однако в сравнении с явленной нам устрашающей и смертоносной древностью, с этой вековой обреченностью окаменевшей стерильности те развалины казались заброшенными в прошлом году и еще сохраняли хотя бы намек на то, что некогда внутри теплилась жизнь. Эта местность располагалась вдали от животворных марсианских каналов, вне которых даже ядовитая флора и фауна были редкостью; за все время пути от Игнарха нам не встретилось ничего живого. Казалось, что в этом краю вечного уединения никогда не было жизни, а из суровых, изъеденных эрозией камней мертвые строили дома для злобных гулей и демонов первобытного запустения.
Думаю, мы все испытывали одинаковые чувства, наблюдая в молчании, как бледный, сукровичный закат опускается на мрачные мегалитические руины. Я помню, что слегка задыхался, – казалось, в воздухе висит удушливый смертный холод; и слышал короткие, тяжелые вдохи моих коллег.
– Это место мертвее египетского морга, – заметил Харпер.
– Нет никаких сомнений, что оно гораздо древнее, – кивнул Октав. – Согласно заслуживающим доверия местным легендам, йорхи, построившие Йох-Вомбис, были вытеснены нынешней господствующей расой по меньшей мере сорок тысячелетий назад.
– Говорят, – сказал Харпер, – что последние йорхи были уничтожены некоей силой, столь грозной, что о ней не упоминается даже в легендах?
– Разумеется, мне об этом известно, – ответил Октав. – Возможно, в руинах мы отыщем подтверждение этому или, напротив, опровержение. Йорхи могли стать жертвами ужасной эпидемии вроде яштинского мора, при котором зеленая плесень поедает кости, начиная с зубов и ногтей. Однако нам не грозит опасность подхватить болезнь – если в Йох-Вомбисе и остались мумии, после стольких циклов планетарного высыхания бактерия давно мертва, как и ее носители. В любом случае там есть что исследовать. Айхаи всегда боялись этого места. Мало кто из них его посещал, и никто, насколько мне известно, не входил внутрь.
Солнце закатилось с пугающей быстротой, словно закат был делом рук фокусника, а не природным явлением. Мы сразу ощутили прохладу сине-зеленых сумерек; небеса над нами напоминали громадный прозрачный купол из льда, на котором холодно мерцали миллионы звезд. Мы натянули куртки и шлемы из марсианского меха, без которых нечего было и думать пережить эту ночь. Лагерь разбили к западу от руин, с подветренной стороны, чтобы защититься от джаара – немилосердного ветра пустыни, который всегда приходит с востока и дует до самого рассвета. После чего зажгли спиртовые лампы и сгрудились вокруг них, пока готовили и ели.
Сразу после ужина, больше для того, чтобы согреться, чем от усталости, мы забрались в спальные мешки; двое айхаев, наши толстокожие проводники, завернулись в полости из серой ткани басса, напоминавшие саваны, – единственная защита, которую они признают, даже при минусовых температурах.
Даже в моем толстом спальном мешке с двойной подкладкой я чувствовал стылый холод ночи; во многом из-за холода я долго не мог уснуть, а когда уснул, спал тревожно и все время просыпался. Разумеется, играла свою роль непривычная обстановка и близость вековых стен. Однако в любом случае я не испытывал ни малейшей тревоги или страха; я рассмеялся бы, если бы мне сказали, что зло притаилось в Йох-Вомбисе, где среди непостижимой и невообразимой древности даже призраки давно обратились в ничто.
Впрочем, я мало что запомнил, за исключением чувства, будто время тянется бесконечно, – чувства, которое часто свидетельствует о неглубоком и прерывистом сне. Помню пронизывающий до кости ветер, что завывал над нами около полуночи, и песок, перемещавшийся из пустыни в вечную пустыню и впивавшийся в лицо, словно мелкие градины; помню неподвижные звезды, порой мутневшие от древних песчинок, разносимых ветром. Затем ветер стих, и я снова задремал, периодически почти, но не до конца просыпаясь. Наконец, в одном из таких полусонных состояний я смутно почувствовал, что взошли две маленькие луны, Фобос и Деймос. Громадные призрачные тени протянулись от руин, а фигуры моих товарищей, словно закутанные в саваны, залил пепельный свет.
Вероятно, мне удалось забыться тревожным сном, ибо память о том, что я видел, смутна. Из-под полуприкрытых век я наблюдал за крохотными лунами над трехгранной башней без купола и видел, как от руин, почти касаясь тел спящих археологов, наползают тени.
Все вокруг источало каменную неподвижность, ни один из спящих не шевелился. Мои веки почти закрылись, но тут я уловил в мерзлой тьме какое-то движение; мне показалось, что ближайшая тень отделилась от общей массы и крадется к Октаву, который лежал ближе всех к руинам.
Даже несмотря на свою тяжелую летаргию, я встревожился: происходило что-то неестественное и, вероятно, зловещее. Я попробовал приподняться и сесть, но стоило мне пошевелиться, как тень, чем бы она ни была, отпрянула и смешалась с остальными. Ее отступление окончательно меня разбудило, хотя я не был уверен, что все это мне не померещилось. На миг мне почудилось, будто тень напоминает какой-то круглый предмет, тряпку или кусок кожи, темный и мятый, диаметром дюймов двенадцать-четырнадцать, который передвигался по земле, словно личинка землемера, то складываясь, то снова растягиваясь.
После этого я около часа не мог уснуть; не будь так отчаянно холодно, я непременно отправился бы на поиски этого странного предмета, дабы убедиться, что он мне не приснился. Я не сводил глаз с черного как смоль скопления теней, в котором предмет исчез, а в голове на манер античной процессии сменяли друг друга самые причудливые предположения. Даже тогда я, хоть и был встревожен, не испытывал ни настоящего страха, ни предчувствия неминуемой беды. Напротив, все больше убеждал себя, что увиденное мною слишком невероятно и фантастично и не может быть правдой. Наконец мне удалось задремать.
Меня разбудили леденящие душу демонические завывания джаара над зазубренными стенами, и я увидел, как слабое лунное сияние выцветает на небе, уступая место надвигающемуся рассвету. Мы встали и приготовили завтрак, еле шевеля онемевшими, несмотря на тепло спиртовки, пальцами. Затем поели, дрожа от холода, пока Солнце не перемахнуло через горизонт, словно шар фокусника. Громадные, растянутые по плато руины нависали над нами в рассветном мареве, лишенные света и теней, словно мавзолеи первобытных великанов, приветствуя из тьмы давно минувших веков последний восход угасающей сферы.
То, что я видел ночью, не укладывалось даже в самую фантасмагорическую реальность, поэтому я решил поменьше об этом думать и ничего не сказал остальным. Однако призрачные, искаженные тени из сна способны омрачить дневные часы и повлияли на мое настроение, которое трудно описать словами: на меня невыносимо давило ощущение чуждого, нечеловеческого присутствия и мрачная, непостижимая древность руин. Это чувство было соткано из миллиона невидимых, но ощутимых теней, которые источала эта великая неземная архитектура; оно давило на меня, как рожденные в могиле инкубы, лишенное формы и смысла, доступных человеческому разуму. Я как будто передвигался не на открытом воздухе, а в глухом сумраке запечатанных погребальных подвалов, вдыхал воздух, напоенный смертью и миазмами векового разложения.
Мои товарищи горели энтузиазмом; и я боялся даже заикнуться о странных и необъяснимых тенях, что омрачали мой разум. Человеческие создания, попадая в иные миры, часто испытывают подобные нервные и психические симптомы, возбуждаемые непривычными физическими силами и неведомым излучением окружающей среды. Однако, когда мы выступили в путь с намерением предварительно исследовать руины, мне пришлось отстать от остальных археологов – меня парализовал панический страх, и несколько мгновений я не мог дышать. Казалось, некая темная, ледяная субстанция склеила мозг и мышцы, не давая им функционировать. Затем меня отпустило, и я последовал за остальными археологами.
Как ни странно, оба наших проводника отказались нас сопровождать. Бесстрастные и немногословные, они не дали вразумительных объяснений, но было очевидно, что нет такой силы, которая заставила бы этих марсиан войти в Йох-Вомбис. Страшились ли они руин? Ответа на этот вопрос мы не знали. На их загадочных лицах с маленькими раскосыми глазами и огромными раздувающимися ноздрями не отражалось эмоций, которые способен прочесть человек. В ответ на наши расспросы марсиане отвечали, что нога айхаев не ступала в Йох-Вомбис веками. Вероятно, речь шла о некоем таинственном табу.
Поскольку мы намеревались совершить лишь предварительный осмотр, с собой взяли только лом и две кирки. Остальные инструменты и взрывчатку оставили в лагере, – возможно, после того как мы исследуем место раскопок, они еще пригодятся. У одного-двух археологов было оружие, но его они тоже не стали брать – мысль о том, что среди руин притаилась какая-то форма жизни, казалась абсурдной.
Октава возбуждала предстоящая экспедиция, и на пути к руинам он не закрывал рта, время от времени отпуская восторженные замечания. Остальные были молчаливы и несколько подавлены, – вероятно, мои коллеги-археологи до некоторой степени разделяли мои чувства. Было трудно стряхнуть с себя мрачное оцепенение, которое нагоняли на нас древние мегалиты.
Не стану описывать их подробно, лучше продолжу свой рассказ. В любом случае разглядел я не так уж много, ибо по большей части древнему городу суждено было остаться неисследованным.
Некоторое время мы двигались между трехгранными террасными зданиями, следуя зигзагам улиц, вполне подходящих этой своеобразной архитектуре. Большинство башен были в той или иной степени разрушены, и везде бросалась в глаза глубокая эрозия от ветра и песка, которая кое-где совершенно скруглила острые углы массивных стен. В некоторые строения мы заходили через высокие и узкие дверные проемы, но внутри была пустота. Что бы там ни стояло раньше, все давно обратилось в пыль, а пыль унесли пронизывающие ветра песчаных бурь. Кое-где снаружи виднелись остатки резьбы и надписей, но время стерло их, и теперь разобрать можно было лишь отдельные, лишенные смысла линии.
В конце концов мы вышли на главную городскую дорогу, упиравшуюся в широкую террасу длиной в несколько сотен ярдов и около сорока ярдов высотой, на которой цитаделью или акрополем возвышались главные городские строения. На террасу, вырубленную, вероятно, прямо на плато, вел полуразвалившийся лестничный марш, предназначенный для ног длиннее человечьих и даже длиннее, чем конечности долговязых современных марсиан.
Здесь мы остановились, решив пока не исследовать верхние строения, которые из-за своей открытости всем ветрам находились в куда более разрушенном состоянии. Едва ли мы сумеем отыскать там что-то ценное. Октав уже начал выражать недовольство тем, что мы так и не нашли артефактов или надписей, которые позволили бы пролить свет на историю Йох-Вомбиса.
И тогда справа от лестницы мы заметили проход в главной стене, наполовину заваленный древними обломками. Позади кучи обломков обнаружилась лестница вниз. Тьма сочилась оттуда потоком, зловонная, источавшая миазмы первобытного разложения; мы различали только первые ступени лестницы, словно подвешенные над бездонной пропастью.
Октав, я и некоторые другие на всякий случай захватили с собой электрические фонари. Мы полагали, что в Йох-Вомбисе могут быть подземные помещения или катакомбы, которые даже в поздних марсианских городах зачастую обширнее, чем наземная часть; именно там следовало искать остатки цивилизации йорхов.
Направив луч фонаря в бездну, Октав начал спуск. Его бодрый голос призвал нас последовать его примеру.
И тут меня снова одолел внезапный приступ паники, лишив возможности двигаться и рассуждать; я замер, остальные археологи столпились за моей спиной. Затем, как в прошлый раз, напряжение спало, и мне оставалось только удивляться внезапно охватившему меня абсурдному и беспочвенному страху. Я зашагал вслед за Октавом, а мои товарищи – вслед за мной.
У подножия высоких, неудобных ступеней начинался длинный просторный подвал, своего рода подземный коридор. Пол покрывали слои древней пыли; кое-где виднелись кучи крупнозернистого серого порошка, – вероятно, следы разложившейся плесени, что росла под каналами в марсианских катакомбах. Та же плесень, предположительно, существовала во времена Йох-Вомбиса; впрочем, наверняка под влиянием длительного и избыточного обезвоживания она давно обратилась в прах. Разумеется, в этих сухих подвалах не выжила бы даже плесень.
Дышать тут было тяжелее, чем наверху, словно древний марсианский воздух, менее разреженный, чем в наше время, застоялся в темноте. Воздух заполняли неведомые миазмы; песчинки поднимались при каждом шаге, рассеивая следы древнего распада, словно пыль от обратившихся в прах мумий.
В конце коридора перед узким и высоким дверным проемом наши фонари выхватили из темноты неглубокую урну или таз на коротких кубических ножках из тусклого, зеленоватого материала, какого-то причудливого сплава металла с фарфором. Примерно четыре фута в диаметре, по широкому ободу змеились неясные фигуры, словно выжженные кислотой. На дне урны мы обнаружили остатки каких-то угольков, издававших слабый, но неприятный запах – тень древнего, куда более насыщенного аромата. Октав, наклонившийся над урной, принялся чихать и кашлять.
– Этот состав, чем бы он ни был, довольно сильный инсектицид, – заключил он. – Вероятно, жители Йох-Вомбиса использовали его для обеззараживания склепов.
За дверью оказалось просторное помещение, где на полу почти не было пыли. Мы обнаружили, что темные плиты под нашими ногами покрыты всевозможными геометрическими фигурами, нанесенными охрой; подобно египетским картушам, они содержали иероглифы и сильно стилизованные картинки. Мы мало что понимали, однако некоторые фигуры явно изображали самих йорхов. Как и айхаи, те были высокими и нескладными, с выпуклыми, словно кузнечные мехи, грудными клетками; из груди торчала дополнительная третья рука – иногда этот рудиментарный орган и сегодня встречается у айхаев. Уши и ноздри, насколько можно судить по картинкам, были менее выражены, чем у нынешних марсиан. Все йорхи были обнажены, однако на одном из картушей, выполненном явно в спешке, чего нельзя было сказать об остальных рисунках, мы нашли две фигуры с высокими коническими черепами, обернутыми в некие тюрбаны, которые они явно пытались поправить или с себя стянуть. Художник с особым тщанием изобразил этот жест: узловатые пальцы в четыре сустава щупают эти головные уборы, и в целом позы фигур нелепо искажены.
Из второго склепа коридоры начинали ветвиться, образуя настоящие катакомбы. Здесь громадные урны с крышками из того же материала, что курильница, но выше человеческого роста, тянулись вдоль стен строгими рядами, оставляя проход только для двоих. С трудом откинув огромную крышку одной из урн, мы увидели, что емкость до самого обода заполняет пепел и обугленные фрагменты костей. Несомненно, йорхи (как и нынешние марсиане) хранили в одной урне кремированные останки целых семейств.
Даже Октав наконец замолчал; его прежнее возбуждение сменилось благоговейной задумчивостью. Остальных, мне кажется, тяготила эта не поддающаяся осмыслению древность, в которую мы углублялись с каждым шагом.
Перед нами, словно чудовищные бесформенные крылья призрачных летучих мышей, трепетали тени. Здесь не было ничего, кроме атомов вековой пыли и урн с прахом давно умерших марсиан. Впрочем, в одном из склепов я заметил на высоком потолке какой-то темный, сморщенный комок, похожий на высохший мох. Дотянуться до него было невозможно, поэтому мы проследовали мимо, строя пустые гипотезы относительно его происхождения. Удивительно, но странные скомканные тени, которые наяву или во сне я видел прошлой ночью, в эту минуту не пришли мне на ум.
Когда мы вступили в последний склеп, я понятия не имел, насколько далеко мы от выхода, однако, судя по ощущениям, мы бродили по этому забытому подземелью уже много веков. Дышать становилось все труднее, воздух стал влажным и удушливым, словно здесь скопились отложения какой-то сгнившей субстанции; и мы уже приготовились повернуть назад, когда в конце длинного, уставленного урнами подземелья внезапно уперлись в стену.
И здесь нас ждала самая странная и таинственная из наших находок – мумифицированная и донельзя иссохшая фигура у стены. Ростом более семи футов, цвета бурой смолы, фигура была полностью обнажена, и только голову покрывал какой-то широкий черный капюшон, спадавший морщинистыми складками. Общее строение фигуры, а также три руки указывали на то, что перед нами йорх – вероятно, последний представитель расы, тело которого сохранилось до наших дней.
Мы ощущали невыразимый восторг, думая о возрасте этой мумии, которая в сухом воздухе склепа вынесла все исторические и геологические превратности, что выпали на долю планеты, и являла собой зримую связь с забытыми эпохами.
Затем, подобравшись ближе и осветив мумию фонарями, мы поняли, почему она сохраняет вертикальное положение, – ее лодыжки, колени, плечи и шея были прикованы к стене тяжелыми металлическими кольцами, так сильно изъеденными ржавчиной, что сразу мы их не разглядели. Странный капюшон при ближайшем рассмотрении оказался еще страннее. Сверху его покрывал тонкий слой какой-то плесени, напоминавший отвратительную древнюю паутину. Не знаю почему, но эта картина производила отвратительное и отталкивающее впечатление.
– Боже, вот так находка! – воскликнул Октав, ткнув фонарем в лицо мумии, и тени, как живые, задвигались в глубоких впадинах глаз, громадных тройных ноздрях и широких ушах, что виднелись из-под капюшона.
Все еще указывая лучом фонаря на мумию, свободной рукой Октав ее коснулся, но, каким бы легким ни было его прикосновение, мумифицированная нижняя часть бочкообразного торса, ноги, ладони и предплечья мгновенно обратились в прах, оставив верхнюю часть тела висеть на металлических путах. То, как стремительно разрушилась нижняя часть мумии, было очень странно, ибо верхняя часть осталась нетронутой.
Октав недовольно вскрикнул и принялся кашлять и чихать, поскольку бурое облако поглотило его целиком. Мы отступили назад, чтобы не наглотаться пыли. Когда же пыль начала рассеиваться, я увидел нечто совершенно необъяснимое. Рябь пробежала по черному капюшону мумии, он задергался, рывком приподнялся по краям, отвратительно сморщился, отлепился от высохшего черепа, даже в воздухе продолжая конвульсивно сжиматься и разжиматься, и упал на голову Октава, который, горюя о разрушении мумии, все еще стоял рядом. Охваченный невыносимым ужасом, я вспомнил существо, что кралось в тени Йох-Вомбиса при свете двух лун и ретировалось, словно ночной кошмар, стоило мне пробудиться ото сна.
Плотно, как натянутая ткань, существо облепило волосы, лоб и глаза Октава, и он жутко заорал, бессвязно умоляя о помощи и пальцами пытаясь содрать с головы капюшон, но тщетно. Крики становились все нестерпимее, Октав агонизировал, подвергаемый изощренной пытке; он принялся вслепую прыгать и пританцовывать, искусно уворачиваясь от нас, ибо мы бросились к нему, намереваясь избавить его от странной помехи. И хотя все происходящее выглядело ночным кошмаром, существо, что упало ему на голову, очевидно, было представителем ранее не изученной формы марсианской жизни, которая, вопреки всем законам науки, выжила в этих древних катакомбах. И мы должны были вырвать нашего руководителя из ее лап.
Мы попытались к нему приблизиться, что представлялось несложным, ибо дело происходило в тесном углу между стеной и последними урнами, но, метнувшись в другую сторону, – что было вдвойне удивительно, ведь фактически он был слеп, – Октав обогнул нас и исчез меж урн, бросившись к выходу из катакомб.
– Господи, что с ним такое?! – воскликнул Харпер. – Он ведет себя как одержимый!
Времени, чтобы обсудить странное поведение Октава, не было, и мы последовали за ним со всей быстротой, какую позволяло наше изумление. Во тьме мы скоро потеряли его из виду и, добежав до перекрестка, постояли там, не зная, какое направление выбрать, пока не услышали слева его пронзительный вопль, повторившийся несколько раз. В этом вопле слышалось что-то жуткое и неземное, – вероятно, это объяснялось застоявшимся воздухом и акустическими эффектами, возникающими в разветвленных пещерах. Мне трудно представить, что такой звук слетает с человеческих губ, – по крайней мере, с губ живого человека. Бездушный, механический вопль исходил словно из одержимого дьяволом трупа.
Выставив фонари навстречу мечущимся теням, мы бежали вдоль рядов величественных урн. Вопль затих, сменившись замогильной тишиной, однако где-то вдали мы слышали приглушенный торопливый топот. Мы продолжили преследование, но, задыхаясь в почти лишенной кислорода и наполненной миазмами атмосфере, вскоре были вынуждены сбавить темп, тем более что Октава и след простыл. Его удалявшиеся шаги, словно поглощенная гробницей поступь призрака, теперь были едва слышны. Наконец мы остановились; в тишине раздавалось только наше прерывистое дыхание да кровь стучала в висках, точно барабаны выбивали сигнал тревоги.
Дойдя до тройной развилки, мы разделились. Харперу, Хальгрену и мне достался средний коридор. Проплутав целую вечность, но так и не встретив ни следа Октава, обойдя помещения, до потолка уставленные колоссальными урнами, где, вероятно, хранились останки сотен поколений, мы вернулись в громадную пещеру с геометрическими узорами на полу, а вскоре к нам присоединились и другие археологи, чьи поиски также не увенчались успехом.
Бессмысленно описывать наши многочасовые блуждания в мириадах склепов, во многие из которых мы вступали впервые. Везде было пусто, не говоря об отсутствии какой бы то ни было жизни. Помню, проходя в очередной раз через склеп, где раньше заметил на потолке темное круглое пятно, я вздрогнул: пятна не было. Чудо, что мы не потерялись в этих подземных катакомбах, но в конце концов мы вернулись в последнюю пещеру с прикованной к стене мумией.
Подойдя к пещере, мы услышали ровный, ритмичный звон – в сложившихся обстоятельствах звук немало испугал нас и озадачил. Словно кладбищенские воры пробивали стену забытого мавзолея. Когда мы приблизились, наши фонари осветили зрелище столь же необъяснимое, сколь и неожиданное. Человек, чья голова была скрыта под раздутой черной массой, размером и формой напоминавшей диванную подушку, стоя к нам спиной, долбил стену ломом. Как долго Октав здесь находился и где нашел лом, мы не знали, но стена уже успела поддаться его неистовому напору: пол был усеян горой осколков, а в стене показалась узкая дверца из того же странного материала, из которого были сделаны погребальные урны и курильница.
Потрясенные, удивленные, несказанно растерянные, стояли мы, не в силах сдвинуться с места. Происходящее было слишком пугающим и невероятным, и к тому же было очевидно, что Октав впал в безумие. Я ощутил сильный рвотный позыв, когда узнал отвратительное разбухшее существо, которое вцепилось в голову Октава и постепенно сползало на шею. Мне было страшно подумать, за счет чего оно успело так раздуться.
Прежде чем мы пришли в себя, Октав уронил лом и принялся шарить по стене, вероятно в поисках скрытой пружины. Откуда он мог знать, что она там есть? У нас не было разумного ответа на этот вопрос. С низким омерзительным скрежетом дверь отворилась, массивная и громоздкая, как плита мавзолея, оставив отверстие, откуда погребенным в веках потоком скверны изливалась непроглядная тьма. Почему-то именно в это мгновение наши фонари замигали и потускнели и мы вдохнули удушающее зловоние, надутое сквозняком из самого сердца древней гнили.
Октав обернулся к нам и теперь стоял в расслабленной позе, как тот, кто исполнил задуманное. Я был первым, кто сбросил с себя оцепенение. Вытащив складной нож – единственное подобие оружия, которое с собой захватил, – я кинулся к нему. Октав отпрянул, но увернуться не успел, и я вонзил четырехдюймовое лезвие в раздувшуюся черную массу, поглотившую верхнюю часть его головы и свисавшую на глаза.
И воображать не хочу, что именно пронзил своим ножиком; да оно и не поддается воображению. Существо было бесформенным, как гигантский слизняк, и у него отсутствовали выраженная голова, хвост и другие органы – мерзкая раздутая тварь, чью кожу покрывал густой, похожий на плесень мех, о котором я уже упоминал. Нож вошел глубоко, точно в гнилой пергамент, и тварь тут же сдулась, как проткнутый мочевой пузырь. Из отверстия хлынул поток человеческой крови, смешанный с темной массой – вероятно, недопереваренными волосами, студенистыми комками размягченных костей и ошметками какой-то белой творожистой субстанции. Одновременно Октав пошатнулся и рухнул на пол как подрубленный. Пыль, потревоженная его падением, заклубилась вокруг неподвижного тела.
Пересилив отвращение и давясь прахом, я склонился над Октавом и оторвал обмякшую тварь от его головы. Тварь поддалась легко, словно тряпка, но, видит Бог, лучше бы я этого не делал. Под ней оказалось то, что уже нельзя было назвать человеческим черепом, ибо череп был выеден подчистую, до самых бровей, – остался только голый полупереваренный мозг. Я выпустил тварь из внезапно онемевших пальцев, и, падая, она перевернулась, обнаружив на обратной стороне розоватые присоски, расположенные кругами, а в центре бледный диск, покрытый сплетенными нитями, похожими на нервные волокна.
Коллеги напирали сзади, однако довольно долго никто не мог вымолвить ни слова.
– Как думаете, сколько времени он мертв? – шепотом озвучил Хальгрен ужасный вопрос, который про себя задавали мы все.
Никто не захотел или не смог ответить; нам оставалось лишь с ужасом таращиться на Октава.
Спустя некоторое время я с усилием отвел взгляд; краем глаза заметив остатки прикованной мумии, я впервые с механическим, ирреальным ужасом осознал, что у нее также отъедена половина головы. Затем мой взгляд скользнул вбок, к недавно обнаруженной двери в стене. Я даже не сразу понял, что привлекло мое внимание. Изумленный, я направил фонарь вниз, в бездну, где, словно черви, копошились тени, которым не было числа. Казалось, что тьма вскипела, и наконец омерзительный авангард неисчислимой армии хлынул через широкий порог: явились такие же безобразные отвратительные кровопийцы, как тот, которого я оторвал от недоеденной головы Октава. Одни были по-змеиному тонкими, плоскими и напоминали круглые тряпки или куски кожи; другие, толстобрюхие, двигались с ленивой медлительностью. Я не представлял, чем они питались в этом запечатанном вечном мраке, и молюсь о том, чтобы никогда этого не узнать.
Я отпрянул, передернувшись от ужаса и отвращения, а черная армия со скоростью ночного кошмара продолжала извергаться из бездонной пропасти, словно тошнотворная блевотина перекормленной преисподней. Когда эта армия двинулась на нас, перекатываясь через распростертое тело Октава, я заметил, что якобы мертвая тварь, которую я оторвал от его головы, шевельнулась и задергалась, отчаянно желая перевернуться и присоединиться к остальным.
Впрочем, ни я, ни мои товарищи не стали смотреть дальше. Мы развернулись, бросились к выходу между рядами урн – ползучая масса демонических пиявок устремилась за нами – и в слепом ужасе домчались до первого перекрестка. Забыв друг о друге, обо всем на свете и думая только о погоне, мы разбежались в разные стороны по разветвляющимся коридорам. Я слышал, как позади меня кто-то споткнулся, упал и чертыхнулся. Проклятие перешло в безумный вопль, но я знал, что, повернув назад, навлеку на себя неминуемую погибель, уже настигшую того из моих товарищей, кто бежал последним.
Сжимая фонарь и складной нож, я мчался по одному из боковых коридоров, который, если я правильно запомнил, рано или поздно должен был привести меня в большой внутренний склеп с расписным полом. Здесь я оказался в одиночестве. Остальные предпочли держаться главных катакомб, и я слышал вдали приглушенную какофонию безумных воплей: похоже, до нескольких археологов добрались их преследователи.
Кажется, я ошибся направлением; коридор петлял и кружил, ветвясь и поворачивая под незнакомыми углами, и вскоре я затерялся в черном лабиринте, где бессчетные поколения ничья нога не тревожила пыль веков. Хранилище пепла снова затихло; я слышал только собственное учащенное дыхание, тяжелое и хриплое, словно дыхание Титана.
Внезапно мой фонарь выхватил из темноты человеческую фигуру. Не успел я совладать с испугом, фигура проследовала мимо меня размашистым, механическим шагом в направлении внутренних катакомб. Судя по росту и телосложению, это был Харпер, но точнее сказать я не мог, ибо глаза и верхняя часть его головы были скрыты раздутым капюшоном, а бледные губы сжаты, словно он пребывал в столбняке – или в объятиях смерти. Кем бы он ни был, человек уронил фонарь и вслепую бросился в кромешную тьму, побуждаемый неземным кровососом искать источник высвобожденного ужаса. Я знал, что Харперу уже не помочь, и я даже помыслить не мог о том, чтобы его остановить.
Сотрясаемый крупной дрожью, я продолжил свой путь, встретив еще двоих, шагавших мне навстречу и с той же механической скоростью и самоуверенностью пожираемых заживо сатанинскими пиявками. Вероятно, остальные археологи вернулись по главному коридору, ибо их я не встретил и никогда больше не видел.
Остаток пути я проделал в мареве адского ужаса. И снова, думая, что скоро выйду во внешнюю пещеру, я обнаружил, что заблудился, и снова побежал вдоль бесконечных рядов урн в незнакомых склепах, тянувшихся без конца и края. Мне уже начинало казаться, что миновали годы; я задыхался от спертого древнего воздуха, ноги заплетались, но тут впереди показался благословенный проблеск дневного света. И я рванулся к нему, оставляя позади кошмары чужеродной тьмы, что преследовали меня, и проклятые тени, что роились вокруг, и увидел, что из склепа наружу ведет низкий проход, заваленный обломками, откуда струится жидкий поток солнечного света.
Это был другой выход, не тот, через который мы проникли в сей смертоносный подземный мир. Мне оставалось пройти футов десять, когда без звука и предупреждения что-то упало мне на голову, мгновенно ослепив меня и сомкнувшись, словно натянутая сеть. Лоб и череп одновременно пронзили миллионы игл, боль разрасталась, проникая до самой кости и со всех сторон стекаясь к мозгу.
С ужасом и страданиями этого мига не сравниться всем преисподним земного безумства и исступления. Я ощущал омерзительную хватку неминуемой смерти и того, что еще хуже смерти.
Кажется, я уронил фонарь, но пальцы правой руки все еще сжимали нож. Инстинктивно – ибо действовать сознательно я больше не мог – я поднял его и принялся вслепую кромсать тварь, сжимавшую меня в смертоносном объятии. Вероятно, лезвие, пронзая извивающуюся плоть твари, наносило мне множество ран, но что значила боль от них в сравнении с этой пульсирующей мукой!
Наконец я увидел свет и черную ленту, что сползла с моих глаз по щеке, сочась моей собственной кровью. Даже сползая, она продолжала извиваться, и я ее отодрал, а затем отодрал кровавые лохмотья со лба и головы. После чего, пошатываясь, побрел к выходу; когда я рванулся вперед и выпал из пещеры, тусклый свет сменился танцующим и угасающим пламенем – пламенем, что исчезло, точно последняя звезда творения над зияющим движущимся хаосом и забвением, в которое я провалился…
Мне сказали, что обморок длился недолго. Я пришел в себя и увидел склонившиеся надо мной загадочные лица наших марсианских проводников. Голову пронизывала боль, а полузабытые ужасы терзали мой мозг, словно тени гарпий. Я перевернулся и поглядел на вход в пещеру, от которого марсиане меня оттащили. Вход в склепы располагался под углом террасы в виду нашего лагеря.
Чудовищным образом завороженный, я всмотрелся в черную дыру и различил мельтешение теней во мраке – мерзкие твари, словно черви, извивались во тьме, но не смели выйти наружу. Несомненно, они не выносили света, эти создания запредельной ночи, обреченные веками гнить взаперти.
И тогда меня объял невыразимый ужас, признак подступающего безумия. Наряду с крепнущим отвращением и сильным, до тошноты побуждением бежать от этой пещеры со всех ног, на меня накатило противоположное желание – проделать обратный путь вглубь катакомб, как до меня поступили остальные; спуститься туда, куда, кроме них, приговоренных и проклятых, еще никто не спускался; искать, повинуясь чудовищному принуждению, нижний мир, который человек вообразить не способен. То был черный свет, безмолвный вопль из пещер моего разума: вживленный в меня зов Твари, подобный всепроникающему колдовскому яду. Он манил меня войти в подземную дверь за стеной, которую воздвигли умирающие жители Йох-Вомбиса, чтобы навеки замуровать этих адских бессмертных пиявок, этих мрачных паразитов, что продлевают свои мерзкие жизни, питаясь мозгами мертвецов. Этот зов увлекал меня во тьму, где бродят зловонные, промышляющие некромантией Сущности, для которых эти дьявольские кровососущие пиявки лишь мелкие приспешники…
Только марсианские проводники удержали меня от возвращения в склепы. Я бился до последнего, я сражался с ними, когда они хватали меня своими губчатыми руками, но я был слишком измучен невероятными событиями прошедшего дня и не смог их побороть; и я снова потерял сознание, провалившись в бездонное ничто, из которого периодически пробуждался, сознавая, что меня несут через пустыню в направлении Игнарха.
Вот моя история. Я старался ничего не упустить и не утратить связность, а это непросто для безумца… успеть все рассказать до того, как меня снова охватит помешательство, а это случится совсем скоро, это уже началось… Итак, я поведал вам свою историю… а вы все записали, правда? И теперь мне пришла пора вернуться в Йох-Вомбис, через пустыню, вниз через катакомбы к просторным склепам под ними. Что-то в моем мозгу отдает приказы и управляет мною… говорю вам, мне пора…