Когда я, Филип Хастейн, явил свету дневник моего друга Джайлза Энгарта, я все еще сомневался, считать ли описанные в нем события истиной или же плодом воображения. Приключения Энгарта и Эббонли в ином измерении, город Пламени с его странными обитателями и паломниками, гибель Эббонли и то, что сам рассказчик, сделав последнюю запись в дневнике, возвратился в город с этой же целью, на что он намекал вполне прозрачно, – все это слишком походило на сюжет одного из фантастических романов, которыми так заслуженно прославился Энгарт. Добавьте еще немыслимую и невероятную суть истории – и вы без труда поймете, отчего я колебался, не решаясь признать ее правдивой.

Однако же оставалась неразрешенная и вновь и вновь всплывающая загадка исчезновения сразу двоих людей. Оба были довольно известны, один как писатель, второй как художник; у обоих в жизни все было в полном порядке, никаких серьезных бед и забот; и, принимая во внимание все обстоятельства, объяснить их исчезновение чем-то менее экстраординарным, нежели то, что сказано в дневнике, возможным не представлялось.

Поначалу, как я и намекал в своем предисловии к опубликованному дневнику, я подозревал, что вся история задумывалась как чересчур замысловатый розыгрыш. Но постепенно эта версия делалась все менее убедительной: проходили недели и месяцы, вот уже и год миновал, а предполагаемые шутники так и не вернулись.

И вот наконец я могу утверждать, что все, о чем пишет Энгарт, – правда. И не только это. Потому что теперь я сам побывал в Идме, Городе Поющего Пламени, и постиг все неземное великолепие и восторги Внутреннего Измерения. И о них надлежит мне поведать, пусть и неуклюже, нескладно, обычными человеческими словами, пока видение не растаяло. Ибо все это вещи, коих ни мне, ни кому иному более не узреть: ведь самый Идм ныне лежит в руинах, и храм Пламени взорван и сровнен с землей до скального основания, и источник поющего огня уничтожен, и Внутреннее Измерение исчезло, точно лопнувший мыльный пузырь, в великой войне, что вели против Идма правители Внешних Земель…

Отредактировав и опубликовав дневник Энгарта, я все никак не мог позабыть об исключительных, сводящих с ума проблемах, которые он поднимал. Смутные, однако бесконечно завлекательные виды, которые разворачивала передо мной его повесть, неотвязно преследовали мое воображение, намекая на сокрытые или приоткрывшиеся тайны; меня смущало то, что за всем этим может стоять некий великий мистический смысл, некая космическая реальность, которую рассказчик прозревал лишь сквозь внешние покровы и завесы.

Со временем я поймал себя на том, что размышляю об этом непрестанно, и все более и более овладевало мною головокружительное изумление и уверенность, что такого ни один фантаст не мог бы попросту выдумать, опираясь только на собственное воображение.

И в начале лета 1931 года, закончив новый роман о межпланетных приключениях, я впервые счел, что у меня достаточно досуга, дабы воплотить идею, которая давно уже приходила мне на ум. Я привел в порядок все свои дела, подобрал все торчащие концы своих литературных трудов и переписки на случай, если вдруг и я не вернусь, и уехал из Оберна под предлогом недельного отпуска. На самом же деле я отправился в Саммит, намереваясь как следует исследовать те места, где Энгарт с Эббонли исчезли из поля зрения человечества.

Со сложными чувствами навестил я заброшенную хижину к югу от Кратер-Риджа, где когда-то проживал Энгарт, и увидел грубый самодельный стол из сосновых досок, где мой друг писал свой дневник и оставил адресованный мне запечатанный пакет, который надлежало доставить после его ухода.

Место это дышало жутковатым, угрюмым одиночеством, как будто им уже овладела нечеловеческая беспредельность. Незапертая дверь просела внутрь под натиском зимних сугробов, за порог намело еловых иголок, и неметеный пол был весь ими устлан. И каким-то образом – не знаю почему, – едва я там очутился, странная повесть сделалась для меня более реальной и более достойной доверия, как если бы хижина хранила некую сокровенную причастность всему, что произошло с ее автором.

Эта таинственная связь сделалась еще прочней, когда я отправился на сам Кратер-Ридж разыскивать среди псевдовулканических осыпей, тянущихся на многие мили, те два валуна, столь узнаваемо описанные Энгартом как подобия оснований разрушенных колонн.

Многие из моих читателей, несомненно, помнят его описание Кратер-Риджа, так что нет необходимости вдаваться в ненужные подробности, за исключением тех, что касаются моих собственных похождений.

Я пошел тропой, ведущей на север, которой, очевидно, ходил и Энгарт, покидая хижину, и, пытаясь повторить его блуждания, тщательно прочесал длинный, пустынный склон из конца в конец, из стороны в сторону, поскольку Энгарт не указал точно, где находятся валуны. Проведя подобным образом два утра и так ничего и не достигнув, я уже почти готов был оставить поиски и забыть об этих странных, скользковатых, зеленовато-серых обломках колонн, сочтя все это одной из самых экстравагантных и обманчивых выдумок Энгарта.

Должно быть, то самое неопределенное, но неотвязное наитие, о котором я уже говорил, заставило меня на третье утро продолжить поиски. И на этот раз, снова и снова пройдя вдоль и поперек по вершине и мучительно попетляв туда-сюда среди кишащих цикадами кустов смородины и зарослей горных подсолнухов на пыльных склонах, я наконец наткнулся на открытую круглую, окруженную валунами площадку, которая была мне совершенно незнакома и которую я каким-то образом миновал во время своих предшествующих блужданий. О ней и писал Энгарт; с несказанным трепетом увидел я два округлых, изъеденных временем валуна, что стояли в центре круга.

Подходя ближе к этим занятным камням, чтобы их осмотреть, я, кажется, немного дрожал. Я склонился к ним, однако не рискнул войти в голое каменистое пространство между ними. Я коснулся рукой одного валуна и ощутил сверхъестественную гладкость, а еще прохладу – необъяснимую, поскольку и сами камни, и почва вокруг часами калились на беспощадном августовском солнце.

В эту минуту я окончательно убедился, что повесть Энгарта – не простая побасенка. Отчего я сделался так в этом уверен – не могу сказать, не знаю. Но мне показалось, что я стою на пороге иномирной тайны, на краю неизведанных бездн; и я окинул взглядом знакомые долины и горы Сьерры-Невады, дивясь тому, что они сохраняют свои привычные очертания и до сих пор нимало не изменились от соприкосновения с чуждыми мирами, ничуть не тронуты светоносным великолепием таинственных измерений.

Будучи убежден, что и в самом деле отыскал врата меж мирами, я сподвигся на странные размышления. Что же это за иная сфера, куда попал мой друг, и где она находится? Где-нибудь поблизости, как потайная комната в здании космоса? Или же в реальности она пребывает на астрономическом расстоянии, за миллионы или миллиарды световых лет отсюда, на планете какой-нибудь удаленной галактики? В конце концов, о подлинной природе космического пространства мы не знаем ничего или почти ничего: быть может, бесконечность каким-то образом (каким – мы и вообразить не можем) сгибается и сминается, образуя пространственные складки и сборки, соединенные короткими прямыми путями, где расстояние до Альгениба или Альдебарана – всего один шаг. А может статься, что и сама бесконечность – не одна. Пространственная «брешь», в которую провалился Энгарт, вполне может быть чем-то вроде сверхизмерения, сокращающего космические расстояния и соединяющего вселенную со вселенной.

Однако именно из-за уверенности, что я обрел межпространственный портал и смогу последовать за Энгартом и Эббонли, если пожелаю, я не торопился проводить этот эксперимент, памятуя о таинственной опасности и неодолимом соблазне, который одолел их. Да, меня снедало любопытство, распаленное воображением, алчная, чуть ли не болезненная жажда узреть чудеса того экзотического мира; и тем не менее я вовсе не собирался пасть жертвой дурманящих чар и опиумоподобной власти Поющего Пламени.

Я долго стоял, созерцая странные валуны и голый, усыпанный щебенкой пятачок, через который отворялся доступ в неведомое. И в конце концов удалился, приняв решение отложить путешествие до завтрашнего утра. Если вспомнить странную и жуткую участь, навстречу которой так охотно шагнули остальные, – что ж, сознаюсь, мне было страшно. А с другой стороны, меня подталкивало то роковое искушение, что заманивает исследователя в опасные дали… а быть может, и не только оно.

Я дурно спал в ту ночь; мои нервы и мозг были чересчур возбуждены неопределенными, жгучими предчувствиями, мыслями о полупредвиденных опасностях, красотах и просторах. На следующее утро, в самую раннюю рань, когда солнце еще касалось пиков Сьерры-Невады, я вернулся на Кратер-Ридж.

При мне был большой охотничий нож и револьвер Кольта, патронташ, набитый патронами, а также вещмешок с сэндвичами и термосом с кофе. Прежде чем пуститься в путь, я туго заткнул уши ватой, пропитанной новым анестетиком, мягким, но эффективным, который должен был сделать меня совершенно глухим на много часов. Я решил, что таким образом стану неуязвим для деморализующей музыки огненного фонтана.

Я окинул взглядом гористый пейзаж с его разнообразными видами, гадая, увижу ли его снова. А потом решительно, однако же не без дрожи, внутренне ежась, словно человек, ступающий с обрыва в бездонную пропасть, шагнул в пространство между зеленовато-серыми валунами.

В общем и целом ощущения мои совпадали с тем, что описывал в своем дневнике Энгарт. Казалось, чернота и безграничная пустота сомкнулись вокруг меня головокружительным вихрем, подобно порыву ветра или водовороту; я летел все вниз, вниз, кружась по спирали, и сколько времени прошло в этом падении, я так и не понял. Я задыхался, не в силах толком вдохнуть в ледяном, безвоздушном вакууме, от которого я застыл весь до мозга костей. Я чувствовал, что еще секунда – и я потеряю сознание и рухну в новую пропасть, гибели или забытья.

Но тут что-то остановило мое падение, и я обнаружил, что стою на ногах, хотя некоторое время меня терзали странные сомнения, как именно я стою, вертикально, горизонтально или же под углом к той твердой поверхности, с которой повстречались мои ступни.

Потом чернота развеялась – медленно, как рассеивающееся облако, – и я увидел склон, поросший фиолетовой травой, ряды неправильных монолитов, уходящие вниз оттуда, где я стоял, и зеленовато-серые колонны рядом со мной, и титанический, взмывающий к небу город из красного камня, что нависал над высокой, красочной растительностью равнины.

Все примерно так и было, как описывал Энгарт; но уже тогда я заметил отличия, которые не сразу бросались в глаза и которые трудно было описать четко, – те отличия в деталях пейзажа и погоды, к которым его рассказ меня не готовил. Однако в тот момент я был слишком выведен из равновесия и поглощен увиденным, чтобы хотя бы задуматься о сути этих отличий.

Глядя на город с его громоздящимися ярусами укреплений и множеством нависающих шпилей, я ощутил незримые нити, подспудно влекущие туда; меня охватило неудержимое стремление постичь тайны, сокрытые за массивными стенами, среди мириад зданий. Мгновением позже мой взгляд устремился к далекому горизонту, к противоположному краю равнины, словно бы привлеченный неким соперничающим побуждением, природа и происхождение которого оставались неясны.

Должно быть, именно оттого, что по рассказам моего друга у меня сложилось такое четкое и отчетливое представление о том, как выглядят эти места, я был удивлен и даже слегка встревожен, словно бы произошло нечто неправильное или неуместное, когда увидел вдали сияющие башни того, что казалось еще одним городом – городом, о котором Энгарт не упоминал. Башни громоздились плотными рядами, тянулись на много миль, образуя любопытную структуру, подобную арке, и резко выделялись на фоне чернеющих туч, что восставали позади них и растекались по сияющему янтарному небу угрюмыми паутинами и зловещими расползающимися прядями.

От этих далеких, сверкающих шпилей словно бы исходили смутное беспокойство и отторжение, в то время как к башням ближнего города меня, напротив, влекло. Я видел, как белые шпили трепещут и вспыхивают каким-то злым светом, точно живые, шевелящиеся твари, – я предположил, что это некий обман зрения, связанный с преломлением лучей в атмосфере. И тут вдруг черная туча позади них на миг полыхнула тусклым, яростным багрянцем, всей своей массой, и даже тянущиеся через небо паутины и щупальца обратились в пылающие огненные нити.

Багряный свет потускнел, туча вновь недвижно клубилась, как и прежде. Однако же на многих из стоящих впереди башен взметнулись языки алого и фиолетового пламени, будто вскинутые пики на лоне раскинувшейся внизу равнины, – вознеслись и пылали так не менее минуты, медленно распространяясь вширь, пока не потухли. В пространстве меж башен я видел теперь множество светящихся, мельтешащих частиц, точно воинство сражающихся атомов, и поневоле задался вопросом, не живые ли это существа, часом. Если бы эта идея не казалась столь фантастической, я даже мог бы поклясться, что дальний город уже сдвинулся, направляясь к тому, другому, что стоял на равнине.

Если не считать тучи, полыхающей молниями, да взметнувшихся над башнями огней, да этой дрожи, которую я принял за обман зрения, весь ландшафт передо мной и вокруг меня казался противоестественно недвижным. В странном оранжевом воздухе, над царственно-пурпурными травами, в пышной, обильной листве неведомых дерев висел мертвенный покой, что обычно предвещает могучие тайфуны или сейсмические катаклизмы. Грозовое небо пронизано было предвестием космической катастрофы, смутное, стихийное отчаянье давило и клонило его к земле.

Встревоженный этой зловещей атмосферой, я оглянулся на два столпа, которые, если верить Энгарту, открывали путь обратно в мир людей. На миг я почувствовал искушение вернуться. Но потом я вновь обернулся к ближнему городу, и эти чувства канули в накатившей волне изумленного благоговения. Взирая на величие могучих зданий, я испытывал трепет глубокой, возвышенной экзальтации; самые очертания этих сооружений, гармония величественной архитектурной музыки были неким неодолимым колдовством. И я забыл о своем порыве вернуться на Кратер-Ридж и начал спускаться по склону к городу.

Вскоре ветви пурпурно-желтого леса воздвиглись надо мною, подобно аркам колоннад, выстроенных Титанами. Листья расчерчивали яркое небо причудливыми арабесками. Сквозь них я время от времени мельком видел громоздящиеся укрепления города, куда направлялся; но, озираясь на тот, другой город, возникший на горизонте, я обнаруживал, что пылающие башни теперь исчезли из виду.

Однако же я видел массы обширных, угрюмых туч, мало-помалу наползавшие на небо; и вот они вновь полыхнули темным, злобным багрянцем, подобным некой неземной зарнице; и хотя мои оглохшие уши не слышали ни звука, земля под ногами содрогнулась протяжно, точно от раскатов грома. В вибрациях этих было нечто странное, отчего нервы мои задребезжали и зубы стиснулись от гудящего, пронизывающего диссонанса, болезненного, точно осколки стекла или пытка на дыбе.

Как некогда Энгарт, и я вступил на мощеную циклопическую дорогу. Идя по ней в тишине после неслышимых раскатов грома, я ощущал иную, более тонкую вибрацию и понимал, что это голос Поющего Пламени во храме, что в сердце города. Эти вибрации утешали, и будоражили, и влекли к себе, ласковыми касаниями стирая ноющую боль, что оставалась в нервах после истязующих пульсаций грома.

На дороге я никого не встречал, и меня не обгонял никто из межпространственных пилигримов, которых видел Энгарт. Когда же нагромождения бастионов воздвиглись выше высочайших деревьев и я, выйдя из леса, вступил под сень этих стен, я обнаружил, что гигантские врата города закрыты и в них нет ни единой щели, через которую мог бы просочиться такой пигмей, как я.

В глубоком и неловком замешательстве, как будто видя сон, где все пошло не так, взирал я на угрюмую, неприступную твердыню врат, изготовленных словно из единого громадного листа тусклого, лишенного блеска металла. Я запрокинул голову, проследив всю крутизну стены, что вздымалась надо мною подобно альпийской круче, и увидел, что укрепления как будто бы оставлены.

Неужто обитатели города, хранители Пламени, покинули его? Неужто он отныне закрыт для пилигримов, что являлись из дальних земель поклониться Пламени и предать свое тело огню? Со странной неохотою, простояв там многие минуты в некоем оцепенении, я наконец повернул назад, чтобы отправиться вспять.

За время моего путешествия черные тучи придвинулись намного ближе и теперь уже затмевали половину неба, раскинув зловещие отростки, подобные крыльям. Зрелище было угрюмое и жуткое; туча вновь полыхнула этой грозной, яростной вспышкой, и гром ударил по моим оглохшим ушам волнами разрушительной силы, которые, казалось, терзали самые глубинные струны моего существа.

Я приостановился, страшась, что гроза обрушится прежде, чем я добегу до межпространственного портала. Я видел, что мне предстоит испытать на себе буйство стихий неведомой природы и чудовищной силы.

Тут в небе, на фоне надвигающейся, растущей на глазах тучи, я заметил двух летящих существ, которых могу уподобить только двум огромным бабочкам. Взмахивая яркими крыльями, сияющими на угольно-черном фоне надвигающейся грозы, они приближались ко мне, летя стремительно и ровно, и, несомненно, врезались бы в закрытые ворота, если бы вдруг не остановились в воздухе, внезапно, но непринужденно.

Почти не шевеля крыльями, они опустились на землю и замерли напротив меня, опираясь на странные, изящные лапки, которые в коленных суставах ветвились на парящие усики и колеблющиеся щупальца. Крылья их представляли собой узорчатые перепонки, расцвеченные жемчужным, темно-багряным, опаловым и оранжевым, а головы были усажены рядами выпуклых и вогнутых глазок и окаймлены закрученными, точно рога, органами, с полых концов которых свисали колышущиеся нити.

Я был более чем напуган, более чем изумлен их видом; но каким-то образом, путем некой неясной телепатии, до меня донесли мысль, что намерения их дружественны. Я знал, что они хотели войти в город, и знал также, что они понимают мое затруднительное положение.

Тем не менее к тому, что произошло дальше, я оказался не готов. С немыслимым проворством и грацией одна гигантская бабочка встала по правую руку от меня, вторая по левую. А потом, не успел я сообразить, что они задумали, существа опутали мое тело и конечности своими длинными щупальцами, словно прочными канатами, поднялись в воздух вместе со мною, как если бы я ничего не весил, и взмыли навстречу мощным стенам!

Мы взлетали так легко и стремительно, что стена словно бы утекала вниз, подобно волне расплавленного камня. Я наблюдал, как титанические каменные блоки проносятся мимо один за другим, и голова у меня кружилась. А потом мы поравнялись с широкими зубцами, промчались над никем не охраняемыми стенами и нырнули в пространство, подобное ущелью, навстречу огромным прямоугольным зданиям и бесчисленным квадратным башням.

Не успели мы миновать стены, как новая вспышка громадной тучи озарила здания странным мерцающим светом. Бабочкоподобные существа как будто не обратили на нее внимания и продолжали путь вглубь города, обратя свои странные лики к незримой цели; я же, обернувшись к буре, увидел поразительное и чудовищное зрелище.

У самых стен города, как будто силой черной магии или трудами джиннов, воздвигся иной город, и его высокие башни стремительно двигались вперед под багровеющим куполом пылающей тучи! Я взглянул еще раз – и убедился, что эти башни идентичны тем, что я видел вдали, на равнине. За то время, что я шел через лес, они успели при помощи неведомой движущей силы преодолеть многие мили и вплотную придвинуться к городу Пламени.

Я вгляделся пристальней, чтобы понять, каким образом они передвигаются, и обнаружил, что стоят они не на колесах, но на коротких, массивных ножках, подобных соединенным металлическим колоннам и наделяющих их походкой неуклюжих колоссов. У каждой башни было по шесть или больше таких ног, а ближе к вершинам зияли ряды огромных отверстий, подобных глазам, откуда и вылетали алые и фиолетовые вспышки пламени, о которых я упоминал ранее. Разноцветный лес был выжжен этими вспышками на расстоянии в лигу шириной, вплоть до самых стен, и между передвижными башнями и городом теперь не оставалось ничего, кроме черной, дымящейся пустыни. У меня на глазах эти длинные, мечущиеся лучи вонзились в отвесные стены, и зубцы на парапетах начали плавиться под ними, точно лава.

Зрелище было неимоверно жуткое и величественное; однако в следующий миг оно скрылось за зданиями, меж которых мы теперь летели.

Огромные чешуекрылые, что несли меня с собой, летели вперед со скоростью орлов, мчащих в гнездо. Во время этого изумительного полета я был почти неспособен мыслить или принимать решения: я жил лишь захватывающей, головокружительной свободой движения в воздухе, легким, точно во сне, парением над лабиринтоподобным сплетением дивных каменных громад.

Кроме того, я тогда почти не сознавал всего, что узрел в этом ошеломительном Вавилоне архитектурных измышлений; лишь позднее, в более спокойном свете воспоминаний, я сделался способен придать связную форму и смысл большинству своих впечатлений. Чувства мои были потрясены огромностью и непривычностью всего этого; и я лишь смутно сознавал катастрофические разрушения, что творились у нас за спиной, и страшную участь, от которой мы спасались бегством. Я знал, что эта война ведется неземным оружием и машинами, враждебными силами, которых я даже вообразить не могу, с целями, выходящими за пределы моего восприятия; однако для меня это все превращалось в стихийное смятение и размытый, безликий ужас перед некоей космической катастрофой.

Мы углублялись все дальше и дальше в город. Широкие, подобные платформам крыши и уступчатые ярусы балконов уносились вдаль у меня под ногами, и мостовые струились темными потоками на невероятной глубине. Вокруг нас и над нами громоздились угловатые шпили и квадратные монолиты; и на отдельных крышах виднелись темные, атлантоподобные жители города, двигавшиеся плавно и величаво либо застывшие в позах сокровенного смирения и отчаяния, обратя свои лица к пламенеющей туче. Все были безоружны, и никаких машин, что могли бы быть использованы в целях обороны, я нигде не увидел.

Как ни быстро мы летели, растущая туча надвигалась быстрее. Ее то и дело озаряющийся сполохами черный купол перекинулся через город, паутинчатые нити протянулись дальше через небосклон и грозили вскоре достичь противоположного горизонта. Здания то темнели, то освещались мерцающим пыланием; и я всем своим существом осязал болезненный напор громовых вибраций.

Я тускло и рассеянно осознавал, что несущие меня крылатые создания – пилигримы, торопящиеся в храм Пламени. Все сильнее и сильнее ощущал я влияние, очевидно, распространяемое звездной музыкой, звучавшей из сердца храма. В воздухе чувствовались мягкие, успокаивающие вибрации, которые будто бы поглощали и сводили на нет терзавшие меня диссонансы неслышного грома. Я понимал, что мы входим в зону мистического убежища, сидерической и небесной безопасности; и мои смятенные чувства исполнились одновременно безмятежности и восторга.

Великолепные крылья гигантских чешуекрылых понесли нас вниз. Впереди и внизу, чуть поодаль, я различил титаническое нагромождение, в котором сразу узнал храм Пламени. Все ниже и ниже спускались мы, на пространство расположенной перед ним площади, от которого захватывало дух; а потом меня понесли сквозь высокий, никогда не затворяющийся портал, вдоль высокого чертога с его тысячей колонн.

Он был подобен некоему коридору Карнака в мире, устроенном Титанами. Напоенная неведомыми бальзамами, смутная, таинственная полутьма окутала нас; казалось, мы вступали в царства домирной древности и зазвездной бескрайности, в столпчатую пещеру, ведущую в нутро некой запредельной звезды.

Похоже, что мы были последними и единственными пилигримами и что хранители храма также его покинули; ибо на всем протяжении этого загроможденного колоннами сумрака мы не встретили никого. Мало-помалу тьма начинала рассеиваться, мы нырнули в расширяющийся луч сияния и очутились в просторном центральном зале, где бил фонтан зеленого пламени.

Я помню лишь ощущение сумрачного пространства в мигающих тенях, и сводов, что терялись в лазурной бесконечности, и колоссальных мемноновидных статуй, что взирали с гималайских высот; но прежде всего – ослепительный столп пламени, бивший из отверстия в мощеном полу и вздымавшийся в воздух подобно зримому божественному экстазу.

Однако все это я увидел и осознал лишь на мгновение. Я тут же понял, что существа, несущие меня, летят прямиком в пламя, твердо расправя крылья, ни мгновенья не медля и не колеблясь!

В смятенном, хаотическом бурлении моих чувств не нашлось ни места для страха, ни времени для тревоги. Я был ошеломлен всем, что успел испытать; и более того, дурманящие чары Пламени овладели мною, хотя я и не слышал его рокового пения. Наверное, я немного потрепыхался, пытаясь вырваться из щупалец, которые меня обвивали, – то было чисто машинальное мышечное отторжение. Однако же чешуекрылые не обратили внимания – было очевидно, что они не сознают ничего, кроме бьющего ввысь пламени и его влекущей мелодии.

Я помню, однако, что, когда мы приблизились к огненному столпу, я, вопреки ожиданиям, не почувствовал никакого жара. Вместо этого я испытывал лишь неизъяснимый трепет во всем своем существе, словно бы меня пронизывали волны горней энергии и демиургического экстаза. И вот мы вошли в Пламя.

Я, как и некогда Энгарт, полагал само собой разумеющимся, что судьба всех, кто бросался в Пламя, – стремительное, хотя и блаженное уничтожение. Я ожидал раствориться в ослепительной вспышке, за коей последует ничто, полная аннигиляция. Но то, что произошло на самом деле, выходило за пределы наидерзновеннейших рассуждений, и чтобы дать хоть малейшее представление о том, что я испытал, в языке, быть может, недостанет нужных слов.

Пламя окутало нас зеленой занавесью, сокрыв от глаз просторный зал. Потом мне почудилось, будто меня подхватило и повлекло в запредельные выси, в рушащемся вверх водопаде квинтэссенциальной мощи, небожительного восторга и всеозаряющего света. Казалось, будто я заодно с моими спутниками достиг богоподобного единения с Пламенем; будто каждый атом наших тел трансцендентально вознесся, окрыленный эфирною легкостью; будто мы более не существовали иначе, как единая божественная, нераздельная сущность, воспаряя над оковами вещества, за пределы времени и пространства, дабы обрести иные берега, что и во сне не снились.

Радость была несказанной, и безграничной была свобода этого взлета, в котором мы, казалось, преодолели зенит высочайшей из звезд. А после, как если бы мы вместе с Пламенем достигли кульминации, вознеслись к наивысшей точке, мы вырвались вовне и застыли.

Я чуть было не лишился чувств от восторга; глаза мои ослепило сияние пламени; и мир, на который я взирал ныне, представлялся огромною арабеской, сплетеньем непривычных линий и сводящих с ума цветов иного спектра, нежели тот, к которому привычен наш взгляд. Все кружилось у меня перед глазами, подобно калейдоскопу гигантских самоцветов, с пересекающимися лучами и перемежающимися отблесками; лишь мало-помалу, постепенно сумел я водворить порядок и начать разбирать отдельные подробности в клубящейся сумятице своего восприятия.

Повсюду, куда ни взгляни, тянулись бесконечные, мультиспектральные опалово-яхонтовые галереи, арки и столпы ультрафиолетовых самоцветов, нездешнего сапфира, надмирных рубинов и аметистов, пронизанные сиянием тысячи оттенков. Казалось, будто я ступал по драгоценным каменьям и надо мною раскинулось небо в алмазах.

Вскоре, обретя равновесие и попривыкнув к новому уровню восприятия, я понемногу стал различать отдельные подробности пейзажа. Я вместе с обоими существами, похожими на бабочек, что по-прежнему оставались подле меня, стоял на траве, усеянной миллионами цветов, среди дерев райского сада, чьи плоды, листва, цветы и стволы самой своей формой выходили за пределы представлений существа, привычного к трехмерному миру. Изящество их плакучих ветвей, их шелестящих перистых листьев неизъяснимо на словах, описывающих земные линии и очертания; казалось, они сработаны из чистого, эфирного вещества, полупрозрачного для эмпирейного света, отчего и создавалось это впечатление драгоценных камней, что возникло у меня поначалу.

Я вдыхал воздух, напоенный нектаром; и земля под ногами была немыслимо мягкой и упругой, точно созданной из некоей иной формы вещества, высшей по сравнению с нашей. Физически я был исполнен невероятной жизнерадостности и сил. От моей усталости и нервозности, которых следовало ожидать после всех необычайных, из ряда вон выходящих событий, которые выпали на мою долю, не осталось и следа. Я не чувствовал ни растерянности, ни смущения; и, помимо способности различать недоступные мне прежде цвета и неевклидовы формы, я испытывал также странные перемены и расширение осязательных способностей, благодаря чему я мог теперь касаться отдаленных предметов.

Ослепительное небо заполняли многоцветные солнца, такие, что могли бы сиять над планетой какой-нибудь системы со множеством солнц. Но как ни странно, чем дольше я на них взирал, тем мягче и сдержанней становилось сияние, а блеск деревьев и травы постепенно притухал, словно бы в наступающих сумерках.

Я утратил уже способность изумляться: здесь, среди безграничных чудес и бесконечных загадок, ничто уже не казалось невозможным. Однако если что и могло удивить меня здесь и бросить вызов моей способности верить, то это человеческое лицо, лицо моего пропавшего друга Джайлза Энгарта, который ныне показался среди тускнеющих самоцветных стволов, а вслед за ним и другой человек, которого я знал по фотографиям как Феликса Эббонли.

Они раздвинули роскошные ветви и встали передо мной. Оба были облачены в переливчатые ткани, тоньше любых восточных шелков, не земного узора и покроя. Лица у них были и радостны, и задумчивы и приобрели ту же полупрозрачность, что была свойственна эфирным плодам и цветам.

– Мы искали вас, – сказал мне Энгарт. – Мне пришло в голову, что, прочтя мой дневник, вы, возможно, испытаете искушение повторить те же эксперименты, хотя бы затем, чтобы проверить, правда они или выдумка. А это Феликс Эббонли – вы, кажется, незнакомы.

К изумлению своему, я слышал его голос совершенно ясно и отчетливо; интересно, подумал я, отчего действие тампонов с анестетиком на мои слуховые нервы иссякло так быстро. Однако же все это были слишком тривиальные мелочи по сравнению с тем ошеломительным фактом, что я нашел Энгарта и Эббонли; и что они, как и я, сумели выжить в неземном экстазе Пламени.

– Но где мы? – спросил я, обменявшись приветствиями. – Должен сознаться, я совершенно не в состоянии понять, что произошло.

– Это называется Внутреннее Измерение, – объяснил Энгарт. – Мы в более высокой сфере пространства, энергии и материи по сравнению с той, куда попали из Кратер-Риджа; и единственный вход сюда – сквозь Поющее Пламя в городе Идм. Внутреннее Измерение рождается из огненного фонтана и поддерживается им; а те, кто бросается в Пламя, таким образом возносятся на этот высший план вибраций. Для них внешних миров более не существует. Сама по себе природа Пламени неизвестна, помимо того, что оно есть источник чистой энергии, источаемый центральной скалой в основании Идма и истекающий за пределы разумения смертных силой своего собственного горения.

Он помолчал и, казалось, пристально вгляделся в крылатых существ, что по-прежнему стояли бок о бок со мной. Потом снова заговорил:

– Сам я провел здесь не так много времени и не успел разузнать многого; но кое-что я все-таки выяснил; к тому же мы с Эббонли установили телепатическую связь с иными созданиями, прошедшими сквозь Пламя. Многие из них не владеют устной речью, не имеют и органов речи; и сами методы их мышления в основе своей отличаются от наших за счет принципиально иного пути развития и различных условий обитания в тех мирах, откуда они явились. Однако же мы сумели обменяться кое-какими образами… Те существа, что пришли вместе с вами, пытаются мне что-то сообщить, – прибавил он. – Похоже, что вы с ними – последние пилигримы, которым суждено было войти в Идм и достичь Внутреннего Измерения. Правители Внешних Земель объявили войну Пламени и его хранителям, оттого что столь многие их подданные повиновались манящему зову поющего фонтана и исчезли в высших сферах; ныне их воинства окружили Идм и разрушают укрепления города огненными лучами своих ходячих башен.

Я поведал ему о том, что видел. Теперь мне сделалось ясно многое, что до тех пор оставалось непонятным. Он серьезно выслушал меня, затем сказал:

– Давно уже приходилось опасаться, что рано или поздно подобная война будет начата. Во Внешних Землях бытует немало легенд о Пламени и о судьбе тех, кто подчинится его призыву; однако истина неведома никому, а догадываются о ней лишь немногие. Немало тех, кто, как и я, верит, будто в конце ждет уничтожение; и даже некоторые из тех, кто догадывается о существовании Внутреннего Измерения, ненавидят его за то, что оно манит праздных мечтателей прочь от мирской реальности. Оно рассматривается как смертоносная и вредная химера, либо поэтические грезы, либо нечто вроде опиумного забвения… Нам предстоит поведать вам еще тысячу важных вещей: и о самой внутренней сфере, и о законах и условиях бытия, которым мы подвержены ныне, после того как все составляющие нас атомы и электроны распались и перестроились заново в Пламени. Но пока что говорить об этом нет времени, ибо очень может статься, что всем нам грозит серьезная опасность: существование самого Внутреннего Измерения, а стало быть, и наше собственное, находится под угрозой из-за вражеских сил, уничтожающих Идм. Иные утверждают, что Пламя неуничтожимо, что его чистая сущность устоит перед выстрелами гнусных лучей и источник его вне досягаемости зловещих молний Внешних Владык. Однако же большинство страшатся катастрофы и ожидают, что когда Идм сровняют до скального основания, исчезнет и сам источник… Итак, по причине этой неотвратимой опасности нам не следует медлить долее. Есть путь, которым возможно проникнуть из внутренней сферы в другой, более далекий космос во второй бесконечности – космос, неведомый ни земным астрономам, ни астрономам планет подле Идма. Большинство пилигримов, пробыв тут какое-то время, отправляются затем дальше, в миры этой иной вселенной; чтобы последовать за ними, мы с Эббонли ждали только вашего прихода. Нам надобно спешить и не медлить более, а не то рок настигнет нас.

Пока он говорил, два бабочкоподобных существа, похоже, передоверив меня заботам моих товарищей-людей, взмыли ввысь в алмазном воздухе и ровными, плавными взмахами крыльев поплыли над райскими пейзажами, чьи дали терялись в сиянии. Энгарт и Эббонли встали пообок меня; один подхватил меня под руку справа, другой слева.

– Попытайтесь представить, как будто летите, – сказал Энгарт. – В здешней сфере можно летать и левитировать усилием воли; скоро вы научитесь. Однако мы будем направлять и поддерживать вас, пока вы не привыкнете к новым условиям и не сможете обходиться без помощи.

Я повиновался его наставлению и вообразил, что лечу. Я сам удивился, насколько отчетливой и правдоподобной вышла эта воображаемая картина, и еще более изумился тому факту, что она немедля воплотилась в жизнь! Почти без усилий, с тем именно чувством, какое испытываешь, летая во сне, мы трое взмыли над искрящейся самоцветами землей, легко и стремительно возносясь к небесам в мерцающем воздухе.

Любые попытки описать пережитое мною заведомо тщетны: казалось, мне открылся целый спектр новых ощущений вкупе с соответствующими им мыслесимволами, для коих нет слов в человеческой речи. Я был уже не Филип Хастейн, а нечто иное, нечто большее, более могучее и свободное, и отличался от себя прежнего не менее, чем отличалась бы личность, развившаяся под влиянием гашиша или кавы.

Сильнее всего были безграничная радость и освобождение, сопровождаемые чувством, что нужно торопиться, спешить, дабы вырваться в иные миры, где эта радость пребудет вечной и неуязвимой. Визуальные впечатления от полета над огнистыми, осиянными лесами отмечены были острым эстетическим удовольствием, настолько же сильнее обычного удовольствия, производимого приятными видами, насколько формы и краски этого мира превосходили возможности обычного зрения. Каждый из сменяющихся образов был источником подлинного экстаза; и экстаз нарастал по мере того, как весь ландшафт вновь становился ярче, наливаясь тем же ослепительным, переливчатым сиянием, в котором я узрел его впервые.

Мы вознеслись весьма высоко. Под нами простирались бессчетные мили лесного лабиринта, просторные пышные луга, роскошные изгибы холмов, здания, подобные дворцам, и воды, чистые, точно девственные озера и реки Эдема. Все это как будто трепетало и пульсировало, точно единый, живой, лучезарный, эфирный организм; и волны сияющего восторга передавались от солнца к солнцу в небесах, переполненных светом.

В полете я через некоторое время вновь заметил это частичное притухание света, это сонное, дремотное омрачение цветов, за которым последовал очередной период экстатического воссияния. Медлительный ритм этого процесса, подобный накатывающим волнам прибоя, по-видимому, соответствовал вспышкам и опаданию Пламени, которое Энгарт описывал в своем дневнике. Я немедля заподозрил, что тут есть некая связь.

Не успел я сформулировать эту идею, как обнаружил, что Энгарт заговорил. Я, впрочем, не уверен, говорил ли он на самом деле, или же его мысль, облеченную в слова, я воспринимал иным чувством, нежели телесный слух. Во всяком случае, я осознал его ответ:

– Да, вы правы. Опадание и возрастание источника и его мелодии воспринимаются во Внутреннем Измерении как затемнение и просветление всех зрительных образов.

Полет наш начал ускоряться, и я догадался, что спутники мои прилагают все душевные силы к тому, чтобы удвоить скорость. Проносящиеся под нами земли слились в сплошной водопад красок, в море текучего света; мы мчались вперед сквозь огнистый воздух, точно падающие звезды.

Я не в силах передать ни весь экстаз этого бесконечного парения, ни всю тревогу головокружительного полета прочь от неведомого рока. Но сам я никогда в жизни их не забуду – не забуду этого неизъяснимого единства и взаимопонимания, что возникло меж нами троими. Память о нем хранится в глубочайших, самых живучих клетках моего мозга.

Теперь и другие летели по обе стороны от нас, и над нами, и под нами, в переменчивом сиянии: пилигримы сокрытых миров и тайных измерений, устремившиеся, как и мы сами, к иному космосу, для которого внутренняя сфера была лишь преддверием. Существа эти своими телесными формами и атрибутами были странны и экстравагантны до чрезвычайности; однако же я не задумывался об их странности: они внушали мне те же братские чувства, какие я испытывал к Энгарту и Эббонли.

Надо сказать, что пока мы летели, мне казалось, будто два моих спутника рассказывают мне о том и об этом – передают, не ведаю, каким путем, многое из того, что успели постичь в своем новом бытии. Серьезно и упорно, как если бы времени поделиться этими сведениями оставалось очень мало, они выражали и сообщали мне идеи, каких в земных условиях я бы воспринять попросту не смог; и вещи, которые были непостижимы пятью чувствами или в абстрактных символах философской и математической мысли, делались понятны и просты, как буквы алфавита.

Однако же некоторые из этих сведений пусть грубо и приближенно, но поддаются передаче и переводу на человеческий язык. Мне рассказывали о постепенной инициации и интеграции в жизнь нового измерения, о том, какие способности обретает неофит за время своей адаптации, о разнообразных потаенных эстетических радостях, испытываемых благодаря смешению и умножению всех видов восприятия: о контроле, приобретаемом над силами природы и самой материей, так что становится возможно ткать одеяния и возводить здания единственно усилием воли.

Узнал я также и о законах, которым предстоит управлять нашим переходом в дальнейший космос, и о том, что переход этот труден и опасен для всякого, кто не прожил должного срока во Внутреннем Измерении. Поведали мне и о том, что в здешнее измерение из высшего космоса возвратиться уже невозможно, как нельзя вернуться сквозь Пламя обратно в Идм.

Энгарт и Эббонли, как они мне сказали, провели во Внутреннем Измерении довольно времени и были готовы вступить в запредельные миры; они полагали, что и я тоже сумею вырваться благодаря их помощи, хотя и не успел еще достаточно развить чувство космического равновесия, чтобы в одиночку вступить на межсферический путь, под которым подстерегают ужасные пропасти.

Нам предстояло попасть в безграничные, непровидимые царства, множество планет, множество вселенных, среди порождений и чудес коих мы сможем обитать или скитаться бесконечно. В тех мирах мозг наш приспособится к пониманию или восприятию более высоких и всеобъемлющих научных законов и к образам существования, превосходящим наше текущее пространственное бытие.

Не могу сказать, сколько длился наш полет: мое чувство времени, как и все прочие, полностью изменилось и преобразилось. Относительно говоря, прошло, возможно, несколько часов; однако мне казалось, будто мы пересекли столь огромную часть этого надмирного края, что на это потребовались бы годы, а то и века.

Еще прежде, чем наша цель показалась впереди, перед моим мысленным взором встал ее точный зрительный образ – несомненно, благодаря некой телепатии. Казалось, предо мной предстали колоссальные горы, один вышний хребет за другим, выше летних кучевых облаков, какие бывают на земле; и превыше всего вздымался рог ультрафиолетового пика, чью главу окутывало бесцветное спиральное облако, тронутое ощущением незримых хроматических обертонов, что будто нисходили на него с небес за пределами зенита. И я понял, что в этом-то высоком облаке и таится путь во внешний космос.

Выше, выше парили мы – и вот наконец горная гряда встала вдали на горизонте, и я впрямь узрел вознесшийся над нею ультрафиолетовый пик в ослепительной облачной короне. Мы подлетели еще ближе, странные спирали облака были уже почти что над нами, вздымались до небес и исчезали среди разноцветных солнц. Мы видели лучащиеся фигуры опередивших нас пилигримов, что исчезали меж клубящихся облаков.

В этот миг небеса и весь ландшафт вновь вспыхнули ярчайшим светом тысячи цветов и оттенков – и тем ужасней было внезапное, нежданное затмение, которое за этим последовало.

Прежде чем я успел осознать, что случилось нечто недоброе, я как бы услышал отчаянный вопль своих друзей, которые, видимо, почуяли надвигающуюся беду благодаря тоньше развитым чувствам.

И вот я увидел, как из-за высоких и сияющих гор, куда мы направлялись, восстала стена тьмы, ужасающая, молниеносная, материальная и осязаемая. Она воздвиглась со всех сторон одновременно и подобно волне, накрывающей Атлантиду, обрушилась на радужные солнца и огнистые пейзажи Внутреннего Измерения.

Мы нерешительно зависли в потемневшем небе, лишенные надежды и бессильные перед надвигающейся катастрофой. Мы видели, как тьма окутала весь мир и со всех сторон движется на нас. Тьма пожирала небеса, затмевала внешние солнца; и бескрайние просторы, над которыми мы летели, как будто съеживались и сжимались, подобно тлеющей бумаге. Мы словно бы остались одни в ожидании этого ужасного мига, в кругу тускнеющего света, вокруг которого с ураганной стремительностью сжимался циклон ночи и разрушения.

Вот круг сомкнулся в точку – а потом тьма накрыла нас головокружительным водоворотом, точно с грохотом рушились циклопические стены. Я словно бы сорвался вниз с обломками разлетевшихся вдребезги миров, в ревущее море вихрящихся сил и пространства, в некую инфразвездную бездну, в некую кромешную пропасть, куда выбрасываются осколки забытых солнц и звездных систем. И вот наконец спустя бесконечность я почувствовал мощный удар, как будто приземлился среди этих осколков на дно вселенской ночи.

Прийти в себя стоило мне долгих, чудовищных усилий, как если бы на меня навалилась некая неустранимая тяжесть, нагромождение бессветных и инертных останков галактик. Поднять веки казалось титаническим трудом; а тело и конечности так отяжелели, точно вещество их было плотнее человеческой плоти или на них воздействовала гравитация более тяжелой планеты, чем Земля.

Мои мыслительные процессы были спутанны, мучительны и заторможены до крайности; однако в конце концов я сообразил, что лежу на разбитых, искореженных плитах среди гигантских обвалившихся каменных блоков. Надо мною свет сизо-багрового неба лился вниз среди опрокинутых и неровных стен, что более не поддерживали колоссальный купол. Поблизости я увидел дымящуюся яму, от которой змеилась по полу зазубренная трещина, точно оставленная землетрясением.

Поначалу я не признавал этого места; но наконец, с превеликим трудом собравшись с мыслями, я понял, что лежу в разрушенном храме Идма. А из этой ямы, откуда теперь выползал едкий серый дым, прежде исходил источник поющего пламени.

О, сколь ужасны были царившие вокруг хаос и разорение! Ярость, что обрушилась на Идм, не пощадила ни единой стены или колонны. Я взирал на опаленные небеса из руин, по сравнению с которыми Он и Ангкор-Ват были не более чем грудами щебня.

Геркулесовым усилием я отвернул лицо от дымящего провала – лишь жидкие, медлительные струйки испарений причудливо вились там, где еще недавно стремилось ввысь и пело ярое зеленое Пламя. Только теперь увидел я своих товарищей. Энгарт, по-прежнему без чувств, лежал подле меня: а чуть поодаль я увидел бледное, искаженное лицо Эббонли, чьи ноги и торс придавило грубым обломком рухнувшего столпа.

Пытаясь, точно в каком-то бесконечном кошмаре, сбросить с себя свинцовую тяжесть собственной недвижности и лишь с мучительным трудом и медлительностью заставив себя шевелиться, я кое-как поднялся на ноги и подошел к Эббонли. Что до Энгарта, я с первого взгляда убедился, что он не пострадал и со временем придет в себя; Эббонли же, придавленный каменным монолитом, стремительно умирал. Вызволить его из плена я не смог бы и при помощи дюжины мужчин; и мне нечем было облегчить его агонию.

Я склонился над ним, и он попытался улыбнуться с доблестным и жалостным мужеством.

– Все бесполезно – я ухожу, – прошептал он. – Прощайте, Хастейн, и проститесь за меня с Энгартом.

Его скривившиеся губы расправились, веки опустились, голова откинулась на плиту пола. С ирреальным, как во сне, ужасом, почти без эмоций, я увидел, что он мертв. Все еще не отпускавшее меня изнеможение было слишком глубоким и не давало толком ни думать, ни чувствовать; это походило на первые ощущения, с какими пробуждаешься наутро после сильной дозы наркотиков. Нервы у меня были как перегоревшие провода, мышцы сделались мертвы и неподатливы, точно глина, мозг обуглился и опустел, точно в голове отбушевал сильный пожар.

Неким образом, спустя время – какое именно, наверняка не припомню, – я сумел-таки привести в чувство Энгарта, и он сел с видом разбитым и рассеянным. Когда я сказал ему, что Эббонли мертв, мои слова, казалось, не произвели на него никакого впечатления – я поначалу усомнился даже, что до него дошло. Наконец он с видимым трудом принудил себя очнуться, воззрился на труп нашего друга и, похоже, начал осознавать весь ужас ситуации. Но думаю, он бы так и остался там на много часов, если не насовсем, погрузившись в отчаяние и бессилие, если бы я не взял инициативу на себя.

– Идемте! – сказал я, стараясь быть твердым. – Нужно выбираться отсюда!

– Но куда? – тупо спросил он. – Источник Пламени иссяк; Внутреннего Измерения больше не существует. Лучше бы мне умереть, как Эббонли, – мне и так кажется, что я уже мертв.

– Нужно найти дорогу обратно на Кратер-Ридж, – ответил я. – Мы наверняка можем, если межпространственные порталы не уничтожены.

Энгарт, казалось, не слышал, однако же послушно пошел со мной, когда я взял его под руку и среди обвалившихся залов и рухнувших колонн принялся разыскивать выход из сердца храма.

Мои воспоминания об обратном пути смутны, и бессвязны, и муторны, как нескончаемый бред. Я помню, как оглянулся на Эббонли, что лежал белый и недвижный под массивным столпом, ставшим для него вечным монументом; припоминаю гороподобные руины города, где, похоже, не было никого живого, кроме нас: хаотичное нагромождение камня, оплавленных, похожих на обсидиан блоков, где потоки жидкой лавы все еще струились в мощных расселинах или изливались водопадами в бездонные провалы, разверзшиеся в земле. И помню, как видел среди развалин обугленные тела тех самых темнокожих колоссов, что были народом Идма и хранителями Пламени.

Подобно пигмеям, затерявшимся в некой великаньей крепости, мы ковыляли все дальше, задыхаясь в удушливых испареньях камня и металла, шатаясь от усталости, теряя сознание от жара, что накатывал со всех сторон внезапными волнами. Путь нам преграждали рухнувшие здания, опрокинувшиеся башни и стены, через которые мы вынуждены были перебираться с превеликими трудами и опасностями; зачастую нам приходилось сворачивать с прямого пути из-за громадных трещин, уходивших, казалось, в самые основания мира.

Когда мы наконец-то выбрались за разбитые, бесформенные, опаленные утесы, в которые превратились стены города, движущиеся башни свирепых Внешних Владык удалились прочь и воинства их исчезли на равнине за Идмом. Перед нами простиралось лишь запустение: обугленное, затянутое дымом пространство, где не осталось ни деревца, ни травинки.

Миновав эту пустошь, мы сумели-таки выбраться на склон, поросший фиолетовой травой, ибо огненные стрелы завоевателей миновали его. Перед нами высились указующие путь монолиты, возведенные народом, о котором нам навеки неведомо ничего, даже имени. Монолиты по-прежнему взирали на дымящуюся пустыню и громоздящиеся руины Идма. И так наконец мы вновь вышли к зеленовато-серым колоннам, отмечавшим путь между мирами.