I

Средь множества горгулий, дерзко и злобно глядящих с крыши недавно построенного собора в Вионе, две особенно выделялись гротескностью и мастерством исполнения. Эту пару создал камнерез Блез Рейнар, уроженец Виона, не так давно вернувшийся из долгого путешествия по Провансу и нанявшийся на строительство собора, когда трехлетние строительные и отделочные работы были уже практически завершены. Архиепископ Амвросий горько сожалел о том, что не мог нанять этого искусного и опытного мастера прежде и поручить ему создание всех горгулий, хотя многие обладатели более традиционных взглядов выражали противоположное мнение.

Возможно, на это мнение повлияла неприязнь, которую весь Вион питал к Рейнару с его мальчишеских лет и которая с новой силой вспыхнула после его возвращения. Само лицо его, казалось, было создано для того, чтобы возбуждать всеобщую ненависть: очень смуглое, обрамленное иссиня-черными волосами и бородой, с косящими разноцветными глазами, придававшими камнерезу такой вид, будто он тайно задумывает что-то недоброе. Его замкнутость и молчаливость наводили суеверных людей на мысль о том, что он колдун; были и такие, кто тишком обвинял его в сношениях с дьяволом, хотя в отсутствие убедительных доказательств обвинения эти так и остались всего лишь расплывчатыми безымянными слухами.

Впрочем, люди, подозревавшие Рейнара в сношениях с нечистой силой, через некоторое время стали приводить в доказательство созданных им горгулий. Ни один человек, утверждали они, не смог бы изваять столь беспримесное олицетворение злобы и порока, столь зримо воплотить в камне самые гнусные из всех смертных грехов, не направляй его руку сам Сатана.

Две горгульи расположились по углам главной башни собора. Одна – чудовище с кошачьей головой, рычащее, свирепо оскаленное, чьи глаза взирали на мир из-под косматых бровей с яростной ненавистью. Грифоньи когти и крылья растопырены, – казалось, горгулья застыла на краю крыши, готовясь спикировать на Вион, как гарпия на добычу. Вторым был рогатый сатир с крыльями как у нетопыря, обитателя пещер самой преисподней, с острыми загнутыми когтями на ногах, с дьявольски похотливым взглядом, точно пожиравшим беспомощную жертву, которой не посчастливилось стать предметом его гнусной страсти. Обе фигуры камнерез изваял на удивление тщательно и подробно, причем не только с фасада, но и сзади. Мало напоминая обычные украшения церковных крыш, они выглядели так, словно в любой момент могли ожить и сорваться с насиженного места.

Амвросий, большой ценитель искусств, пребывал в откровенном восторге от этих созданий, их совершенного исполнения и правдоподобия. Но остальные горожане, в том числе менее высокопоставленные служители церкви, были возмущены, кто в большей степени, кто в меньшей. Они утверждали, что мастер воплотил в этих фигурах собственные пороки, создал их во славу скорее Велиала, нежели Господа, совершив тем самым своего рода богохульство. Конечно, признавали они, облик горгулий и должен быть причудливым и устрашающим, но в данном случае мастер перешел все допустимые границы самым вопиющим образом.

Однако, когда строительство закончилось, к горгульям Блеза Рейнара, несмотря на потоки ожесточенной критики, постепенно привыкли, как и к облику нового собора в целом, и вскоре почти перестали их замечать. Злословие сошло на нет, а сам камнерез, хоть горожане и продолжали коситься на него недружелюбно, нашел новую работу – не без помощи разбирающихся в искусстве покровителей. Он так и оставался в Вионе, где ухаживал, хотя и без зримого успеха, за дочерью трактирщика, некой Николеттой Вильом, в которую, как говорят, был влюблен еще до отъезда, на свой лад – скрытно и угрюмо.

Но сам Рейнар не забыл горгулий. Часто, проходя мимо величественной громады собора, он поглядывал на них с тайной гордостью, которую и сам вряд ли смог бы объяснить. Казалось, они имеют для него особое, мистическое значение, олицетворяя смутный, но приятный триумф.

Если бы его спросили о причинах этой гордости, он ответил бы, что гордится искусной работой. Он не сказал бы, а может, и сам не подозревал, что в одной из горгулий воплотил всю мучительную злобу и обиду на несправедливость жителей Виона, которые всегда ненавидели его, и водрузил свое творение на крышу собора, откуда оно должно было вечно пугать суетящихся внизу горожан. Вероятно, не догадывался он и о том, что во второй горгулье выразил свою дьявольскую страсть к Николетте – страсть угрюмую и необыкновенно упорную, совершенно отличную в этом отношении от обычных животных порывов личности столь низменной, каковую представлял из себя Рейнар, страсть, которая после многолетних скитаний вновь привела его в ненавистный город его юности.

Камнерезу даже больше, чем его хулителям, горгульи казались одушевленными и разумными существами, живущими собственной жизнью. И более всего они выглядели живыми, когда лето уходило и на Вион надвигались осенние дожди. Сточные желоба на крыше собора переполнялись, и, когда на городские улицы начинали низвергаться потоки дождевой воды, казалось, что из разверстых пастей горгулий ручьями изливается пенная слюна, порождение злобной ярости и нечистой похоти.

II

В то время, в 1138 году от Рождества Христова, Вион был главным городом провинции Аверуань. С двух сторон глухие леса, о которых рассказывали много диковинного, населяя их оборотнями и призраками, подступали так близко к городским стенам, что тень от них на закате достигала городских ворот. С двух других сторон расстилались возделанные поля, неторопливо катили свои воды речки и ручьи, петлявшие меж ив и тополей, а дороги вели через равнины, мимо замков благородных сеньоров, в далекие земли, лежавшие за пределами Аверуани.

Сам город процветал; недобрая слава окрестных лесов никогда не бросала на него свою тень. Его издавна освящало присутствие двух женских и одного мужского монастыря, и теперь, когда строительство долгожданного собора завершилось, горожане считали, что Виону гарантировано заступничество святых, а демоны, вампиры и инкубы будут обходить стороной его пользующиеся покровительством свыше пределы еще усерднее прежнего.

Разумеется, как и во всех средневековых городах, в Вионе время от времени обнаруживались случаи колдовства или одержимости бесами, а пару раз добродетельных жителей города совращали бессовестные суккубы. Впрочем, в мире, где дьявол с его происками никогда не дремал, подобное никого не удивляло. Однако ужасающих событий, которые произошли на излете осени того года, когда было закончено строительство собора, предвидеть не мог никто.

Первое ужасное событие произошло по соседству с собором, в тени, можно сказать, священных стен, что было особенно кощунственно и совсем уж непостижимо.

Двое горожан, почтенный портной по имени Гийом Маспье и столь же уважаемый бондарь Жером Мацаль, возвращались домой поздним ноябрьским вечером, добросовестно перепробовав все красные и белые аверуанские вина в нескольких трактирах. Если верить словам Маспье, который один выжил, чтобы поведать обо всем, они проходили по соборной площади и рассматривали заслоняющую звезды громаду собора, когда летающее чудище, черное, как сажа преисподней, спикировало с неба и набросилось на Жерома. Оно сбило беднягу с ног взмахами могучих крыльев и вцепилось в него зубами и когтями.

Маспье был не в состоянии подробно описать чудовище, ибо мало что разглядел в темноте неосвещенной площади, и к тому же судьба его товарища, повергнутого наземь жуткой тварью, которая с рычанием рвала ему горло, отбила у Маспье всякое желание задержаться на месте происшествия. Он бежал без оглядки со всей прытью, на какую был способен, до самого дома священника за много кварталов от соборной площади, где и поведал о своем приключении, то и дело вздрагивая и заикаясь.

Вооружившись святой водой и кропилом, в сопровождении толпы горожан, несущих факелы, дубины и алебарды, священник последовал за Маспье на место трагедии, где они и нашли растерзанное тело Мацаля. Лицо его было чудовищно обезображено, горло и грудь изодраны когтями. В ту ночь никто больше не видел чудовища, но насмерть перепуганные горожане разошлись по домам в убеждении, что выходец из преисподней посетил их город и, возможно, решил здесь поселиться.

Наутро, когда весть о ночном происшествии облетела весь Вион, сея ужас, священники прошли повсюду с ладаном и святой водой, окропив все пороги домов и все общественные места, но старания их оказались напрасны, ибо злой дух был рядом и на следующую же ночь снова вышел на охоту.

В узком переулке тварь напала на двух достойных горожан, мгновенно умертвив одного и вцепившись в другого сзади, когда тот попытался убежать. Пронзительные крики беспомощных жертв и утробное рычание демона слышали люди в близлежащих домах. Те, у кого хватило храбрости выглянуть в окно, видели, как мерзкая тварь улетала, заслоняя уродливыми черными крыльями осенние звезды, когда грозно парила выше городских крыш.

После этого происшествия очень немногие отваживались выходить на улицу по ночам, да и то лишь в случае крайней и безотлагательной необходимости и вооруженными группами, с факелами в руках, рассчитывая таким образом отпугнуть демона, которого они считали созданием тьмы, в силу природы своей боящимся огня и света. Но чудовище продолжало со сверхъестественной дерзостью нападать на достойных горожан, не обращая на факелы ни малейшего внимания или взмахами широких крыльев поднимая зловонный ветер, который их гасил.

Казалось, им движет смертельная ненависть, ибо люди, на которых оно нападало, были не просто убиты, но чудовищно изувечены или разорваны его зубами и когтями на бесчисленные клочки. Те же, кому посчастливилось остаться в живых, описывали чудище по-разному и довольно неопределенно, сходясь лишь в том, что у него была звериная голова и огромные птичьи крылья. Знатоки демонологии утверждали, что это был Модо, дух убийства; другие полагали, что это кто-то из приближенных Сатаны, быть может, Амаймон или Аластор, озлобленные до безумия непоколебимой верностью Христу в благочестивом Вионе.

Вскоре эти сатанинские налеты и нападения, которые происходили все чаще и чаще, погрузили город в такой ужас, в такую липкую, клубящуюся, всепоглощающую мглу суеверий и предрассудков, что для описания ее в современном языке не найдется подходящих слов. Даже при свете дня обывателям мерещились в небе огромные кожистые крылья кошмарного чудовища; страх проникал повсюду, словно моровое поветрие. Горожане выходили на улицу, дрожа и крестясь, и даже сам архиепископ, как и подчиненные ему священнослужители, признавался в своей неспособности справиться с распоясавшимся злом. В Рим отправили гонца, который должен был привезти воду, специально освященную самим папой. Лишь это средство считалось достаточно могущественным, чтобы спасти Вион от кошмарного гостя.

Тем временем ужас нарастал, приближаясь к своей кульминации. Однажды вечером, примерно в середине ноября, настоятель францисканского монастыря, покинувший келью, чтобы соборовать умирающего друга, был настигнут чудовищем прямо на пороге дома, куда направлялся, и умерщвлен столь же варварски, как и остальные жертвы.

К этому гнусному деянию вскоре прибавилось новое немыслимое кощунство. На следующую же ночь, когда растерзанное тело аббата было выставлено в соборе, шла заупокойная месса, горели свечи, демон ворвался в высокий неф через открытые двери. Затушив свечи взмахами черных, как сажа, крыльев, он поволок прочь троих священников, чтобы зверски растерзать в наступившем мраке.

Каждый теперь ощущал грозный натиск сил Зла, которые задались целью сокрушить христианскую стойкость вионцев. Среди всеобщей растерянности, хаоса и упадка морального духа, которые последовали за этим новым чудовищным зверством, не заставил себя ждать и прискорбный всплеск человеческих злодеяний: убийства, грабежи и воровство уже, казалось, никого не удивляли. Множество новоявленных сатанистов служили черные мессы в окрестных лесах и тайных капищах.

В самый разгар смятения и неразберихи по Виону пошли слухи, что в городе появился второй демон, что первое чудище нашло себе товарища – не менее уродливого и зловещего духа распутства и похоти, который преследовал только женщин. Это создание до истерики напугало нескольких дам, девиц и служанок, подглядывая в окна их спален, а к другим, вынужденным по какой-то надобности в ночное время перемещаться между домами, пыталось подкатить с непристойными гримасами и похотливыми ужимками, преувеличенно громко хлопая перепончатыми крыльями.

Однако, как ни странно, не было ни одного достоверного случая, чтобы этот омерзительный инкуб посягнул на женскую честь. Ко многим женщинам он приближался, пугая их своим обликом и сладострастными гримасами, но ни одну не тронул. Даже в подобные страшные времена кое-кто отпускал непристойные шуточки по поводу странной воздержанности демона. Он кого-то ищет по всему Виону, уверяли эти люди, но пока не нашел.

III

От трактира, который держал Жан Вильом, отец Николетты, скромное жилище Блеза Рейнара было отделено протяженностью длинного и темного извилистого переулка. В этом трактире Рейнар имел обыкновение проводить все вечера, хотя Жан его ухаживаниями за Николеттой был явно недоволен, да и она сама не слишком-то привечала камнереза. Его терпели благодаря туго набитому кошельку вкупе с неудержимым пристрастием к вину. Блез появлялся, едва садилось солнце, и безмолвно просиживал час за часом, пылко и мрачно глядя на Николетту и безрадостно глотая крепкие аверуанские вина. Несмотря на желание сохранить выгодного посетителя, в трактире его побаивались из-за скверной репутации и угрюмого нрава. Ссориться с ним лишний раз не желал никто.

Как и все в Вионе, Рейнар по ночам ощущал гнетущее бремя суеверного ужаса, когда посланник ада реял над городом, высматривая очередную жертву, которой мог оказаться любой незадачливый путник. Одна только полузвериная страсть к Николетте способна была выгнать его после захода солнца в извилистый переулок, длину которого ему необходимо было преодолеть, чтобы добраться до дверей трактира.

Осенние ночи были безлунны. Вечером назавтра после осквернения собора хрупкий, кроваво-красный серпик молодого месяца склонился над крышами домов, когда в обычный час Рейнар вышел из дверей своего жилища. В узком петляющем переулке было темно, и камнерез вздрагивал от страха, пробираясь меж высоких стен во мраке, который не под силу было рассеять робкому свету из немногочисленных окон. На каждом повороте ему мерещилась зловещая тень дьявольских крыльев, и казалось, что в темноте негасимыми адскими углями вот-вот вспыхнут жуткие глаза. Дойдя почти до конца переулка, Рейнар с содроганием увидел, что месяц скрылся за тучей, похожей на непристойно изогнутые заостренные крылья.

Когда он наконец дошел до двери трактира, его охватило невыразимое облегчение: ему уже начало казаться, будто кто-то неслышно и незримо движется за ним по пятам, наполняя сумерки дыханием опасности. Камнерез быстро захлопнул за собою дверь, словно перед носом страшного преследователя.

В тот вечер посетителей в трактире оказалось не слишком много. Николетта подавала вино помощнику купца, некоему Раулю Купену, привлекательному юноше, который лишь недавно перебрался в город. Рауль то и дело отпускал плоские шуточки и сальные остроты, а Николетта весело над ними смеялась, что Рейнар нашел совершенно неприличным. Жан Вильом в дальнем углу вполголоса обсуждал последние происшествия с двумя своими приятелями и пил с ними наравне.

Кипя от ревности к Раулю Купену, которого счел удачливым соперником, Рейнар уселся за стол и злобно уставился на воркующую парочку. Казалось, его появления никто не заметил. Вильом продолжал как ни в чем не бывало беседовать с друзьями, и Николетта со своим кавалером тоже не обращали на камнереза ни малейшего внимания. К ревнивому гневу Рейнара вскоре прибавилась обида: он решил, что его нарочно не замечают, и как следует грохнул тяжелым кулаком по столу, чтобы напомнить о своем присутствии.

Вильом, который сидел к камнерезу спиной, не обернулся, но позвал Николетту и велел ей обслужить посетителя. Через плечо улыбнувшись Купену, она с недовольным видом медленно подошла к столу нежеланного поклонника.

Она была маленькая и пухленькая, с золотисто-рыжими волосами, обрамлявшими прелестное круглое личико. Светло-зеленое тугое платье подчеркивало ее соблазнительные формы. На лице девушки отразилось пренебрежение: Блез ей не нравился, и она не давала себе труда скрывать свою неприязнь. Но Рейнару она показалась как никогда прелестной и желанной; ему хотелось схватить ее в объятия и унести прочь прямо на глазах ее отца и Рауля Купена.

– Подай мне кувшин вина из Френэ, – бросил он отрывисто. Голос выдавал смесь бушевавших в нем обиды и желания.

Девушка небрежно кивнула в ответ и, бросая кокетливые взгляды на Купена, пошла в погреб. Молча поставив перед Рейнаром темное, как кровь, вино, она вернулась за стол к молодому помощнику купца и возобновила беседу.

Рейнар принялся за вино, которое лишь подогревало обиду и страсть. Глаза его загорелись злобой, изгиб губ стал угрожающим, как у изваянной им горгульи на башне городского собора. Тяжелый первобытный гнев, точно угрюмая ярость отвергнутого фавна, медленно разгорался в его душе, но Блез сидел неподвижно, молча пытаясь заглушить чувства, и только снова и снова наполнял свою кружку.

Рауль Купен тоже изрядно выпил, и его ухаживания стали смелее. Теперь он пытался поцеловать руку Николетты, усевшейся на скамью рядом с ним. Рука была игриво отдернута, но после того, как ее хозяйка легонько шлепнула наглеца, снова протянута Раулю манером, который Рейнар счел прямо-таки распутным.

Чувствуя неодолимое желание задушить счастливого соперника голыми руками, Блез вскочил на ноги и с нечленораздельным рыком шагнул к любезничающей парочке. Один из выпивох в дальнем углу приметил это движение и предупредил Вильома. Трактирщик встал, слегка пошатываясь после обильных возлияний, пересек комнату и уставился на Рейнара, готовый немедленно вмешаться.

Камнерез на секунду остановился в нерешительности, а затем двинулся дальше, бледный от помутившей разум ненависти ко всем присутствующим. Он жаждал убить и Купена, и Вильома, и приятелей последнего, пялившихся из дальнего угла, а потом над их задушенными телами истерзать тело Николетты яростными поцелуями и неистовыми ласками.

Завидев приближающегося камнереза, Купен, успевший уже наслушаться о его скверном и ревнивом нраве, также поднялся на ноги и украдкой достал из-под плаща небольшой кинжал. Тем временем Жан Вильом втиснул свое дородное тело между соперниками. Драка, способная бросить тень на доброе имя его трактира, была ему совершенно ни к чему.

– Сядь на место, камнерез, – рявкнул он.

Видя, что противник вооружен и превосходит его численностью, Рейнар остановился, хотя гнев все еще кипел в его душе, точно варево в котле колдуна. Взгляд его узких глаз обжигал всех троих убийственным огнем; за их спинами Рейнар видел частый переплет трактирного окна, в котором смутно отражалась комната с горящими свечами, головы Купена, Вильома и Николетты и его собственное затененное лицо.

Ему вдруг ни с того ни с сего вспомнилась странная туча, которую он видел на фоне молодого месяца, и ощущение, будто кто-то следовал за ним по переулку.

Рейнар нерешительно глядел на остальных и их отражения в окне, но тут неожиданно раздался оглушительный треск, и вся картина вместе со стеклом разлетелась вдребезги. Осколки фонтаном брызнули во все стороны, и не успели они осыпаться на пол, как в зал влетела жуткая темная фигура. Огоньки свечей неистово заплясали от взмахов тяжелых крыльев, и по стенам, точно уродливые демоны на шабаше, заметались дрожащие тени. Тварь взмыла под потолок и на мгновение зависла над головами Рейнара и остальных; глаза у нее горели, точно угли в адской бездне, а губы изгибались в злобной и презрительной ухмылке, открывая клыки, длиннее и острее, чем у змеи.

Следом за ней сквозь разбитое окно в комнату, оглушительно хлопая остроконечными перепончатыми крыльями, проникло еще одно летучее чудовище. Если в полете первого читалась убийственная злоба, то в движениях второго сквозили похоть и сластолюбие. Лицо парящего в воздухе сатира искривляла жуткая застывшая гримаса, желтые глаза были прикованы к Николетте.

Рейнар, как и все остальные, остолбенел от ужаса столь сильного, что на миг забыл обо всем. Застыв и онемев, смотрели они на вторжение демонов, и в душе Рейнара ужас мешался с непередаваемым изумлением и с ужасным чувством, что твари эти ему как будто смутно знакомы. Но тут Николетта, дико завизжав, повернулась и бросилась наутек.

Ее вопль точно подхлестнул обоих демонов. Один ударом когтистой лапы разодрал горло Жану Вильому – тот рухнул, стеная и захлебываясь кровью, – а затем напал на Рауля Купена. Другой тем временем погнался за девушкой и, настигнув ее, схватил и накрыл, словно дьявольскими занавесями, черными перепончатыми крыльями.

Словно стонущий вихрь бушевал в комнате вокруг Рейнара, в этом хаосе диких криков и мечущихся переплетенных теней. Камнерез слышал утробное рычание чудища, заглушенное телом Купена, которое то рвало на части, бесстыдный смех инкуба и крики насмерть перепуганной девушки. Ветер, поднятый взмахами огромных крыльев, затушил свечи. В темноте Рейнар получил сильный удар по голове чем-то тяжелым и твердым – вероятно, крылом – и провалился в беспамятство.

IV

С неимоверным усилием Рейнар приходил в сознание. Он не сразу вспомнил, где он и что произошло. Голову наполняла пульсирующая боль, перед глазами кружились человеческие лица и огни факелов, жужжали возбужденные голоса, но хуже всего было ощущение непоправимой беды и безмерного ужаса, придавившее его, едва он начал приходить в себя.

Память возвращалась, медленно и неохотно, а с ней и осознание произошедшего. Он лежал на полу в трактире, и лицо заливала кровь, струившаяся из раны на раскалывающейся от боли голове. Длинную комнату заполонили соседи с факелами, вооруженные ножами и алебардами. Изувеченные тела Вильома и Купена лежали на полу, заваленном обломками мебели и посуды, в лужах крови пополам с вином.

Николетта слабо стонала, не слыша вопросов обступивших ее женщин. Ее зеленое платье было разорвано в клочья, тело покалечено объятиями демона. Чудовищно обезображенные, двое приятелей Вильома лежали мертвые рядом с перевернутым столом.

Преодолевая дурноту страха и головокружение от удара по голове, Рейнар встал и тут же был окружен взволнованными людьми. Кое-кто смотрел на него подозрительно, так как камнерез пользовался дурной славой и вдобавок единственный из всех уцелел, но его ответы убедили соседей, что в трактир наведались демоны, свирепствовавшие в Вионе уже несколько недель.

Однако Рейнар не смог ни поведать им все, что видел, ни признаться, какова главная причина его ужаса. Тайна эта была надежно заперта в темнице его раздираемой порочными страстями и одержимой демонами души.

Он не помнил, как покинул разоренный трактир, пробравшись сквозь толпу, от ужаса перешедшую на шепот, и как в одиночестве очутился на полуночной улице. Забыв об опасности, едва сознавая, куда идет, он долгие часы бродил по улицам Виона, пока наконец не оказался перед своей мастерской. Плохо понимая, что делает, он вошел и вновь вышел с тяжелым молотом в руках, который уже больше не выпускал из рук. Потом, движимый невыносимой мукой, он снова бродил по городу, пока бледный рассвет не тронул призрачным мерцанием церковные шпили и крыши домов.

Ноги сами собой вынесли его на площадь перед собором. Не обращая внимания на изумленного служку, который едва успел открыть двери, Рейнар вошел и направился к лестнице, что, головокружительно извиваясь, вела на вершину башни.

В холодном сизом свете пасмурного утра он вышел на крышу и, подойдя к самому краю, стал рассматривать каменные фигуры. Он не особенно удивился – лишь убедился, что оправдались его страхи, до того чудовищные, что признаться в них не было никаких сил, – обнаружив, что зубы и когти злобного грифона испачканы кровью, а с когтей похотливого крылатого сатира свисают клочья зеленой ткани.

В тусклом, мертвенном утреннем свете Рейнару показалось, что на лицах его творений застыли неописуемое торжество и глубочайшее злорадство. Болезненно завороженный, он в страхе глядел на свою работу, пока бессильная ярость, отвращение и раскаяние, какое неведомо даже про́клятым, не поднялись в нем удушающей волной. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он занес молот, что было силы обрушил его на рогатую голову сатира, и опомнился, только когда услышал грохот и обнаружил, что балансирует на самом краю крыши, отчаянно пытаясь удержать равновесие.

Яростный удар лишь оставил на лице горгульи небольшую выщербину, но не смог стереть гримасу злобного торжества. Рейнар вновь занес над головой тяжелый молот.

Удар обрушился в пустоту; какая-то сила потянула камнереза назад, вонзаясь в тело десятками ножей. Он беспомощно зашатался, поскользнулся и упал на самом краю крыши, а его голова и плечи зависли над безлюдной площадью.

Теряя сознание от боли, он увидел над собой другую горгулью, вцепившуюся правой лапой ему в плечо. Лапа сжималась, когти впивались все глубже. Чудовище возвышалось над ним, точно сказочный зверь над добычей. Рейнар чувствовал, что сползает по водосточному желобу, а горгулья ерзает, будто хочет вернуться на свое место над бездной. От ее медленного неумолимого движения голова у него кружилась еще сильнее. Башня словно кренилась набок и вращалась под ним самым кошмарным образом.

Смутно, сквозь застилавшую глаза пелену ужаса и боли Рейнар разглядел склонившуюся к нему безжалостную тигриную морду с клыками, яростно оскаленными в гримасе вечной сатанинской ненависти. Каким-то образом камнерез умудрился попрежнему не выпустить из рук молота. И теперь, бессознательно защищаясь, ударил кошмарную фигуру, что надвигалась на него, точно видение кромешного безумия и галлюцинация делирия.

Удар не прекратил вращения башни, и Рейнар ощутил, что висит над пустотой, зажатый в когтистой лапе. Он целился в омерзительную морду, но не смог дотянуться, и молот с глухим лязгом опустился на лапу, вонзившую в его плечо когти, как крюки мясника. Лязг перешел в тошнотворный треск, горгулья скрылась из виду, и Рейнар полетел в пустоту. Больше он не видел ничего, кроме темной громады собора, стремительно уносящейся в пасмурные беззвездные небеса, которые припозднившееся солнце не успело еще озарить своими лучами.

Изувеченное тело Рейнара обнаружил архиепископ Амвросий, спешивший к заутрене. При виде мертвого камнереза его высокопреосвященство в ужасе перекрестился, а заметив некий предмет, все еще цеплявшийся за плечо Рейнара, весьма поспешно повторил этот жест, и трепет его был далеко не благоговейным.

Он наклонился ниже, чтобы рассмотреть находку. Безошибочная память истинного ценителя искусств подсказала ему, что это такое. Затем с той же ясностью он увидел, что каменная лапа, намертво вцепившаяся когтями в тело Рейнара, невероятным образом преобразилась: та, что он помнил, была расслаблена и слегка согнута; теперь же она была напряжена и вытянута, будто лапа живого зверя, который пытается то ли что-то схватить, то ли удержать в когтях тяжелую ношу.