– Клянусь Бараном с тысячей овец! Клянусь Хвостом Дагона и Рогами Деркето! – воскликнул Азедарак, указав пальцем на крохотный пузырек с кроваво-алой жидкостью, который стоял перед ним на столе. – Пора заняться этим назойливым братом Амвросием. Теперь я знаю, что аверуанский архиепископ послал его в Ксим, несомненно, ради того, чтобы разузнать все о моих тайных сношениях с Азазелем и Древними. Он видел, как я вызывал духов в склепе, слышал тайные заклятья, лицезрел истинный облик Лилит и даже Йог-Сотота и Содагуи, демонов, которые старше этого мира; тем же утром, не прошло и часа, Амвросий оседлал своего белого осла и отправился в обратный путь. Есть два способа – нет, только один, – который позволит мне избежать неудобств и треволнений суда по обвинению в колдовстве: содержимое этого пузырька должно быть доставлено брату Амвросию до того, как он достигнет конечной цели своего путешествия, – а если нет, придется мне выпить его самому.
Жан Мовессуар посмотрел на склянку, затем на Азедарака. Его ничуть не поразили и не испугали неподобающие сану собеседника проклятия и неканонические высказывания из уст епископа. Жан слишком долго и близко его знал, исполнил немало особенных поручений и потому не удивлялся. На самом деле Жан знал епископа задолго до того, как колдун задумал стать прелатом, во времена, о которых жители Ксима не догадывались; и Азедарак не привык от него таиться.
– Я понял, – сказал Жан. – Можете не сомневаться, содержимое пузырька будет ему доставлено. Едва ли брат Амвросий разовьет приличную скорость на своем не весьма легконогом белом осле; думаю, до места он доберется не раньше завтрашнего полудня. Я успею его перехватить. Конечно, он меня знает – по крайней мере, знает Жана Мовессуара, – однако это легко исправить.
Азедарак довольно улыбнулся:
– Я передаю дело – и склянку – в твои руки, Жан. Каков бы ни был исход, едва ли эти пустоголовые фанатики способны доставить серьезные неприятности мне, обладающему властью над сатанинскими силами, а равно и силами куда более древними. Однако здесь я неплохо устроился; жребий почитаемого христианского праведника, что вдыхает фимиам и тайно поддерживает личные связи с дьяволом, предпочтительнее прозябания, на которое обречен захудалый колдун. Я предпочел бы и дальше жить в мире и довольстве и не хочу потерять такую синекуру, если этого можно избежать… Да поглотит Молох этого лицемерного слюнтяя Амвросия! – продолжал Азедарак. – Должно быть, я изрядно постарел и поглупел, если не усомнился в нем раньше. То, как он в ужасе отводил взгляд, заставило меня заподозрить, что он видел подземный ритуал в замочную скважину. Когда я прослышал, что он уезжает, у меня хватило ума проверить библиотеку, и я обнаружил, что «Книга Эйбона», хранилище древнейших заклинаний и тайных, забытых людьми знаний о Йог-Сототе и Содагуи, исчезла. Как тебе известно, я заменил прежний переплет из человеческой кожи на переплет служебника из кожи овцы и заставил книгу молитвенниками. Амвросий пронес ее на себе под рясой и теперь везет в Вион, чтобы обвинить меня в использовании черной магии. Никто в Аверуани не способен прочесть древние гиперборейские письмена, но, чтобы осудить меня, хватит миниатюр и рисунков, выполненных кровью дракона.
Хозяин и слуга долго смотрели друг на друга в молчании. Жан с почтением разглядывал надменную позу, жесткие черты лица, обрамленную сединой тонзуру, странную алую дугу шрама на бледном лбу и горящие желто-оранжевые огоньки, которые, казалось, прожигали влажную черноту холодных глаз Азедарака. Тот, в свою очередь, с доверием всматривался в лисьи черты и сдержанное выражение лица Жана, который вполне мог сойти – и при необходимости сходил – за кого угодно, от купца до священника.
– Прискорбно, – заключил Азедарак, – что вопросы моей святости и благочестия должны стать предметом обсуждения среди аверуанского духовенства. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться – хотя бы потому, что я служу дьяволу с готовностью и по собственной воле, в то время как они предаются тому же служению с ханжеской слепотой… Однако мы должны сделать все, чтобы отсрочить час публичного скандала и как можно дольше продержаться в этом уютном гнездышке. Сейчас только Амвросий способен мне навредить, поэтому ты, Жан, переместишь его туда, где никто не станет прислушиваться к его благочестивому лепету. А я усилю бдительность. Уверяю тебя, следующий гонец принесет в Вион весть о моей святости и неустанных молитвах.
Тяжелые мысли тревожили брата Амвросия, и развеять их были не в силах безмятежные лесные картины Аверуанского леса на пути из Ксима в Вион. Страх угнездился в груди, словно клубок ядовитых змей; зло, содержащееся в «Книге Эйбона», самом древнем труде по колдовству, казалось, прожигало сутану насквозь, точно сатанинские символы. Не в первый раз пожелал брат Амвросий, чтобы архиепископ Клемент послал кого-нибудь другого расследовать эребскую подлость Азедарака. За месяц пребывания при дворе епископа Амвросий узнал слишком много такого, что не могло не встревожить благочестивую душу монаха, увидел вещи, которые, словно тайные кляксы ужаса и стыда, запечатлелись на доселе незапятнанной странице его памяти. Открытие, что христианский прелат служит самым гнусным силам погибели и в уединении предается низостям, которые были старше Асмодея, смутило его набожную натуру; и теперь брат Амвросий везде ощущал мерзкую вонь разложения и надвигающуюся со всех сторон вкрадчивую поступь Антихриста.
Гарцуя между хмурых сосен и зеленеющих буков, брат Амвросий желал также ехать на животном более быстроногом, чем кроткий белоснежный ослик, которым снабдил его архиепископ. В тенях монаху чудились ухмыляющиеся лица горгулий, невидимые копыта преследовали его в зарослях деревьев и вдоль тенистых изгибов дороги. Под косыми лучами умирающего полудня тени удлинились, и казалось, что лес, затаив дыхание, внимает шумному и скрытому от глаз шествию безымянных созданий. Тем не менее на протяжении миль брат Амвросий не встретил посреди летнего леса ни птицы, ни зверя, ни ползучего гада.
Мысли монаха с пугающей настойчивостью возвращались к Азедараку, который представлялся ему в виде громадной фигуры Антихриста, вздымающего черные крыла из пылающей бездны преисподней. И снова он видел перед собою склеп под епископским дворцом, где однажды ночью стал свидетелем омерзительной сцены, узрев епископа в клубах дыма богомерзких курильниц, который мешался с сернистыми и смоляными адскими испарениями; сквозь испарения виднелись похотливо раскачивающиеся конечности, взбухающие и растворяющиеся черты мерзких чудовищных созданий… Вспоминая их, брат Амвросий снова испытывал доадамов трепет при виде похотливой Лилит, содрогался от трансгалактического ужаса, взирая на демона Содагуи и непостижимое уродство твари, известной колдунам Аверуани как Йог-Сотот…
Как сильны и зловредны эти древние демоны, думал монах, что умудрились поместить своего слугу Азедарака в самое сердце церкви, позволив занять положение столь сакральное и священное. Девять лет порочный прелат неоспоримо занимал высокий пост, ни разу никем не заподозренный, и оскорблял епископский сан безбожием, достойным язычников. Затем до архиепископа Клемента кружным путем дошли анонимные слухи, которые даже он не осмеливался повторить вслух; и молодой бенедиктинец Амвросий, племянник архиепископа, был отряжен тайно исследовать гнойную мерзость, угрожавшую единству церкви. И только тогда все вспомнили, как мало им известно о прошлом Азедарака, как незначительны его заслуги – едва ли они позволяли ему претендовать на сан священника, не говоря уже о карьере епископа; и как незаметно и незаслуженно он сумел втереться в доверие. Тогда-то и стало ясно, что тут не обошлось без очень сильного колдовства.
Амвросий с тревогой гадал, обнаружил ли Азедарак отсутствие книги среди служебников, оскверненных нечестивым соседством. Еще большее беспокойство рождала мысль о том, как поступит колдун, узнав о пропаже, и как скоро свяжет ее с отъездом гостя.
Здесь размышления Амвросия были прерваны топотом копыт, приближавшимся сзади. Едва ли появление кентавра из языческих лесных глубин испугало бы монаха сильнее; он тревожно глянул через плечо на приближающегося всадника. На прекрасном черном коне с богатой сбруей Амвросия догонял мужчина с густой бородой – судя по пышности наряда, дворянин или придворный. Вежливо кивнув, он обогнал Амвросия, как будто занятый своими мыслями. Монах облегченно вздохнул, хотя испытал странное чувство, будто уже видел, при обстоятельствах, которых не мог вспомнить, эти узкие глазки и острый профиль, так не вязавшиеся с окладистой бородой. Впрочем, он был более или менее уверен, что в Ксиме этого человека не встречал.
Вскоре всадник исчез за поворотом под раскидистыми лесными кронами, и Амвросий вновь обратился к священному ужасу своих благочестивых размышлений.
И тут ему показалось, что солнце покатилось за горизонт с пугающей быстротой. Непорочность небес не омрачалась ни единым облачком, от земли не поднималось испарений, однако лес внезапно окутало необъяснимым сумраком, который наползал со всех сторон. В сумраке стволы деревьев причудливым образом искажались, а листва принимала неестественные и пугающие формы. Амвросию чудилось, что тишина вокруг подобна хрупкой оболочке, сквозь которую в любое мгновение прорвется грубое бормотание демонов, – так, нарушая гладкость речных вод, на поверхность всплывает омерзительный утопленный предмет.
С большим облегчением Амвросий вспомнил о придорожной таверне неподалеку, именуемой «Отрадой путника». Здесь, поскольку он преодолел чуть более половины пути, монах решил заночевать.
Спустя минуту показались огни. Благодать и золотистое сияние, исходившее от таверны, казалось, прогнали лесную тень, что его преследовала, и Амвросий вступил во двор с таким чувством, будто за ним гналась орда нежити.
Препоручив ослика заботам конюха, Амвросий вошел в таверну, где монаха с должным почтением к его сутане приветствовал обходительный крепыш, хозяин таверны. Получив уверения, что к его услугам все, чего он пожелает, Амвросий уселся за один из столов, где посетители ждали ужина.
Среди них Амвросий узнал бородатого всадника, который час назад обогнал его в лесу. Бородач сидел в стороне от прочих. Остальные посетители – парочка купцов, стряпчий и двое солдат – отнеслись к появлению монаха с должным уважением, но бородатый всадник этим не ограничился: он встал, подошел к Амвросию и принялся всячески его улещивать.
– Не хотите ли составить мне компанию, господин монах? – спросил он хриплым и вкрадчивым голосом, который, как и волчий профиль, показался Амвросию смутно знакомым, хотя и решительно неопознаваемым. – Сеньор де Эмо из Турени, к вашим услугам, – продолжил тот. – Вероятно, мы путешествуем по одной дороге и в одном направлении. Я направляюсь в кафедральный город Вион. А вы?
Несмотря на смутное беспокойство и легкую подозрительность, Амвросий не решился отклонить приглашение. Он ответил, что действительно едет в Вион. Новый знакомец ему не понравился – свет свечей в узких щелках глаз этого бородача отражался коварным блеском, а в манерах было что-то приторное, если не сказать льстивое. Однако это был не повод отказывать ему в любезности, тем более что приглашение, казалось, исходило от чистого сердца. И монах присоединился к новому знакомцу за отдельным столом.
– Я вижу, вы бенедиктинец, – заметил сеньор, разглядывая монаха со странной, скрытой иронией. – Я всегда относился с уважением к вашему славному и почтенному ордену. Могу я спросить, как ваше имя?
Амвросий со странной неохотой ответил на вопрос.
– Итак, брат Амвросий, – сказал сеньор, – пока мы ждем ужина, предлагаю выпить красного аверуанского вина за ваше здоровье и процветание ордена бенедиктинцев. Нет ничего лучше, чем пригубить вина после долгого пути, а равно и перед, а не только после хорошей трапезы.
Амвросий против воли согласился. С каждой минутой его необъяснимая неприязнь к новому знакомцу росла. Ему казалось, он различает в этом приторном урчании скрытую угрозу, а в глазах под полуприкрытыми веками притаилась злоба. Все это время монаха терзали смутные воспоминания. Не встречал ли он своего собеседника все-таки в Ксиме? Не был ли самозваный сеньор приспешником Азедарака?
Тот, пока суд да дело, заказал вино, не погнушавшись встать из-за стола, чтобы переговорить с хозяином таверны, и настояв на том, чтобы самолично спуститься в погреб. Амвросий заметил, какое почтение другие посетители таверны выказывали его собутыльнику, обращаясь к этому последнему по имени, и немного приободрился. А когда трактирщик в сопровождении сеньора де Эмо вернулся с двумя глиняными кувшинами, монаху практически удалось выбросить смутные страхи и подозрения из головы.
На столе появились два больших кубка, и сеньор де Эмо немедленно их наполнил. Амвросию почудилось, что в одном из кубков уже плескалась какая-то алая жидкость, но в смутном свете свечей поручиться он был не готов и решил не поднимать шум.
– Два бесподобных винтажа, – сказал сеньор де Эмо, показывая на кувшины. – Эти вина столь превосходны, что я решительно не способен выбрать между ними, – впрочем, возможно, брат Амвросий, ваш тонкий вкус позволит вам вынести объективное суждение, вино какого урожая следует признать лучшим.
Он подвинул кубок Амвросию:
– Это вино из Френэ. Пейте, и могучее пламя, что дремлет в его глубинах, умчит вас из этого мира.
Взяв кубок, Амвросий поднес его к губам. Сеньор де Эмо склонился над своим кубком, чтобы вдохнуть букет; что-то в его позе показалось Амвросию страшно знакомым. Внезапно он похолодел от ужаса, ибо память подсказала ему, что эти тонкие, заостренные черты, спрятанные под густой бородой, подозрительно напоминают Жана Мовессуара, которого Амвросию доводилось встречать при дворе Азедарака и который, как полагал монах, был причастен к колдовским деяниям епископа. Амвросий гадал, почему не заметил этого раньше и каким чарам обязан таким помутнением памяти. Даже сейчас он не был в себе уверен, но ядовитая змея сомнения подняла голову над столом.
– Пейте, брат Амвросий, – сказал сеньор де Эмо, осушив свой кубок. – За ваше здоровье и здоровье всех добрых бенедиктинцев.
Амвросий медлил. Его собеседник не сводил с него холодного гипнотизирующего взгляда, и монах, несмотря на все опасения, был не в силах ему противостоять. Слегка вздрогнув, ощущая непреодолимое воздействие чужой воли и не сомневаясь, что тут же упадет замертво под действием смертельно опасного яда, он осушил кубок.
И спустя миг понял, что его худшие опасения подтвердились. Вино вскипело на губах и в глотке, словно пламенные воды Флегетона, и, казалось, наполнило его жилы дьявольской, обжигающей ртутью. Вслед за этим невыносимый холод овладел его телом; ревущий ледяной смерч подхватил монаха, стул под ним растаял в воздухе, и Амвросий рухнул в ледяную бездну. Стены таверны рассеялись туманом; огни погасли, будто звезды в мрачной болотной дымке, и лицо сеньора де Эмо растворилось в водовороте теней, как круги, что расходятся на глади полуночных вод.
Амвросий не сразу осознал, что все-таки жив. Ему представлялось, что он целую вечность падал в серую ночь, населенную изменчивыми фигурами, мерцающими скоплениями, которые, прежде чем принять окончательную форму, превращались в иные скопления. На миг ему показалось, что вокруг снова выросли стены, затем он принялся перепрыгивать с террасы на террасу мира, состоящего из призрачных деревьев. Иногда ему чудились человеческие лица; но все было смутным, все таяло, обращаясь дымом и колеблющимися тенями.
Внезапно, без всякого толчка или перехода, он обнаружил, что больше не падает. Смутная фантасмагория вокруг оказалась реальностью, но в ней не было ни трактира «Отрада путника», ни сеньора де Эмо.
Амвросий недоверчиво всматривался в непостижимую местность, его окружавшую. Среди бела дня он сидел на большом, грубо обтесанном куске гранита. На некотором отдалении, за гладью травянистой поляны, возвышались мощные сосны и буковая поросль старого леса – их ветвей уже коснулись лучи заходящего солнца. Прямо перед Амвросием стояли какие-то бородатые дикари.
Дикари взирали на Амвросия с огромным и почти религиозным изумлением. Вид у них был свирепый, облачены они были в белое, и таких одеяний Амвросию видеть не доводилось. Их длинные спутанные волосы болтались, словно черные змеи, а в глазах горел фанатичный огонь. И каждый дикарь сжимал в правой руке острый и грубый каменный нож.
«Быть может, я умер?» – спросил себя Амвросий. Тогда эти существа – демоны некоей неучтенной преисподней. В свете того, что произошло, и того, во что Амвросий верил, подобная догадка представлялась не такой уж нелепой. С трепетом вглядываясь в предполагаемых демонов, он забормотал молитвы Господу, который бросил его на растерзание духовным врагам. Затем вспомнил о колдовской силе Азедарака, и в мозгу зародилось подозрение: его, Амвросия, похитили из таверны и отдали в руки досатанинских тварей, которые служат епископу-чародею. Убедившись в том, что он цел, невредим и не похож на бесплотного духа, а лесной пейзаж вокруг ничуть не напоминает преисподнюю, Амвросий решил, что так оно и есть. Он все еще жив, попрежнему на земле, хотя обстоятельства, в которых он оказался, более чем загадочны, а вокруг притаились непостижимые опасности.
Странные существа застыли в молчании, словно были не в силах вымолвить ни слова. Прислушавшись к бормотанию Амвросия, они вышли из оцепенения, и оказалось, что они способны излагать не только связно, но и весьма громогласно. Впрочем, Амвросий ничего не разобрал в их грубом наречии, в котором шипящие, придыхательные и гортанные соединялись странным способом, непривычным для нормального человеческого языка. Впрочем, монах уловил слово «таранит», которое повторялось несколько раз, и заподозрил, что это имя особенно злобного демона.
Речь странных существ обрела грубый ритм и стала напоминать первобытный распев. Двое выступили вперед и схватили Амвросия, а голоса остальных слились в пронзительной литании.
Амвросий не понимал, что происходит, а еще меньше – что его ждет. Его толкнули назад, и один из бородатых мужчин прижал его спиной к камню, а другой поднял острый кремневый нож. Нож завис в воздухе над сердцем Амвросия, и в приступе ужаса монах понял, что еще миг – и нож пронзит его грудь.
Но тут, перекрывая дьявольские завывания, которые теперь напоминали безумный и злобный вой, раздался властный и мягкий женский голос. От страха и смятения Амвросий не понял смысла сказанных слов, однако его преследователи поняли прекрасно и немедленно подчинились. Кремневый нож неохотно опустился, и монаху позволили занять сидячее положение на плоском камне.
Его спасительница стояла на краю поляны в тени раскидистых древних сосен. Она выступила вперед, и бородатые мужчины в белых одеждах почтительно расступились. Очень высокая и осанистая, она была в темно-синем платье, мерцающем, как ночное летнее небо, усеянное звездами. Ее длинная золотисто-каштановая коса была тяжела, точно блестящие кольца восточной змеи. Глаза удивительного янтарного цвета, алые губы, слегка затененные лесной прохладой, алебастровая кожа. Амвросий видел, что его спасительница на диво хороша, но ее красота вызывала в нем почтительный восторг, какой он мог бы испытать в присутствии царственной особы, а еще страх и оцепенение, естественные для благочестивого юного монашка, оказавшегося перед соблазнительным суккубом.
– Ступай за мной, – промолвила дева на языке, который усердные штудии позволили Амвросию отнести к аверуанскому французскому, вышедшему из употребления много веков назад.
Монах послушно встал и последовал за ней, не встретив никакого отпора со стороны распаленных и недовольных преследователей. Дева повела его узкой извилистой тропой вглубь леса. Скоро поляна, гранитный камень и дикари в белых одеждах остались позади, скрытые густой листвой.
– Кто ты такой? – спросила дева, обернувшись к Амвросию. – Ты похож на одного из этих безумных миссионеров, что зачастили в Аверуань. Люди зовут их христианами. Друиды уже стольких перебили, что я поражаюсь твоему безрассудству.
Амвросий с трудом разбирал архаичные фразы, а манера разговора сбивала с толку, и монах сомневался, правильно ли ее понимает.
– Я брат Амвросий, – промолвил он, медленно и неловко выговаривая слова на забытом диалекте. – Разумеется, я христианин. Однако слова твои выходят за пределы моего разумения. Я слыхал о друидах-язычниках, но друиды в Аверуани перевелись много веков назад.
Женщина воззрилась на монаха с изумлением и жалостью. Ее желто-карие глаза были чисты и прозрачны, как выдержанное вино.
– Бедняжка, – сказала она, – боюсь, от потрясения разум твой помутился. Какая удача, что я подоспела вовремя. Я редко вмешиваюсь в дела друидов и их обряды, но, когда ты сидел на алтаре, меня тронули твоя молодость и миловидность.
Амвросий все яснее видел, что стал жертвой особенного колдовства, и все же до сих пор не осознавал истинных масштабов случившегося. Несмотря на страх и смятение, он отдавал себе отчет, что обязан жизнью этой удивительной и прекрасной женщине, и попытался, запинаясь, выразить свою благодарность.
– Тебе не за что меня благодарить, – промолвила она с нежной улыбкой. – Я волшебница Мориамис, и друиды боятся моей магии, коя намного превосходит их магию, хотя я использую ее только во благо людей и никогда не обращаю свои способности ко злу и погибели.
Услыхав, что его прекрасная спасительница – колдунья, пусть и якобы добрая, монах смутился. Положение стало еще ужаснее, однако он почел за лучшее скрыть свои страхи.
– Нет-нет, кого же еще мне благодарить? – возразил он. – А если ты скажешь мне, как добраться до таверны «Отрада путника», откуда я прибыл, я буду у тебя в неоплатном долгу.
Мориамис нахмурила бровки:
– Никогда не слышала о таверне «Отрада путника». Такой таверны нет нигде в окрестностях.
– Но мы же в Аверуанском лесу? – спросил удивленный Амвросий. – И наверняка находимся неподалеку от дороги, что ведет из Ксима в кафедральный город Вион?
– Первый раз о таких слышу, – ответила Мориамис. – Эта местность действительно называется Аверуань, а лес с древних пор именуется Аверуанским. Но здесь никогда не было упомянутых тобою городов. Брат Амвросий, боюсь, ты и впрямь повредился умом.
Амвросий пребывал в совершеннейшем недоумении.
– Меня бессовестным образом обманули, – промолвил он, обращаясь сам к себе. – Все это деяния гнусного колдуна Азедарака.
Женщина вздрогнула, словно укушенная дикой пчелой, и обратила к монаху взор, в котором страсть мешалась с угрозой.
– Азедарака? – переспросила она. – Что ты о нем знаешь? Некогда я знавала одного Азедарака. Возможно, это он и есть? Высокий, седоватый, с пронзительным мрачным взглядом, видом надменный и грозный, а на лбу у него шрам в виде полумесяца?
Еще больше озадаченный и испуганный, Амвросий подтвердил подлинность такого описания. Осознав, что неким непостижимым образом оказался в тайном прошлом чародея, он поведал Мориамис историю своих злоключений в надежде на ответную любезность.
Колдунья слушала его заинтересованно, но ничуть не удивилась.
– Теперь я понимаю, – заключила она, когда Амвросий закончил. – И могу объяснить то, что тебя тревожит. Думаю, я знаю Жана Мовессуара – он давний слуга Азедарака, хотя некогда его звали Мелькир. Эти двое всегда были ничтожными приспешниками зла и служили Древним способами, о которых друиды забыли или никогда не подозревали.
– Я жду не дождусь объяснений, – сказал Амвросий. – Согласись, возмутительно и странно ввечеру выпить глоток вина в таверне и обнаружить себя в сердце древнего леса после полудня в окружении демонов.
– Все куда страннее, чем ты думаешь, – возразила Мориамис. – А скажи-ка мне, брат Амвросий, в каком году ты вошел в таверну «Отрада путника»?
– В году тысяча сто семьдесят пятом от Рождества Христова, в каком же еще?
– У друидов принято другое летоисчисление, – заметила колдунья, – и их подсчеты ничего тебе не скажут. Однако, если считать по тому календарю, которым пользуются миссионеры, сейчас на дворе четыреста семьдесят пятый год. Тебя перенесли на семьсот лет во времена, которые люди твоего века зовут прошлым. Вероятно, друидский алтарь стоит на том месте, где будет построена таверна.
От изумления Амвросий не находил слов. Его разум был не в состоянии постичь слов колдуньи.
– Но так не бывает! – воскликнул он. – Разве можно вернуться назад во времени и оказаться среди людей, которые давно обратились в прах?
– Кто знает; возможно, эту тайну способен раскрыть Азедарак. Впрочем, прошлое и будущее сосуществуют в том, что мы зовем настоящим, они лишь сегменты круга времени. Мы даем им имена относительно того положения, которое занимаем в этом круге.
Амвросий чувствовал, что его обступает некромантия самого нечестивого толка и что он стал жертвой черной магии, неизвестной христианским анналам.
Он молчал, ибо никакие слова, возражения и даже молитвы не могли выразить чудовищности его положения. Монах посмотрел на каменную башню с ромбиками окон, которая виднелась над верхушками сосен.
– Это мой дом, – сказала Мориамис, когда они подошли к небольшому холму, на котором стояла башенка. – Брат Амвросий, будь моим гостем.
Амвросий не решился отклонить приглашение, хоть и понимал, что Мориамис не самая подходящая компания для целомудренного и богобоязненного монаха. Нельзя сказать, однако, что колдунья внушала ему только набожный страх, – одновременно монаха к ней тянуло. И вдобавок, словно потерянный ребенок, Амвросий цеплялся за единственную защиту в этом мире ужасных испытаний и необъяснимых тайн.
Внутри было чисто и уютно, хотя мебель оказалась грубее той, к которой привык Амвросий, и везде висели богатые, но топорно вытканные шпалеры. Служанка, такая же высокая, как Мориамис, только посмуглее, принесла ему огромную кружку молока и ломоть пшеничного хлеба, и наконец-то монах смог утолить голод, чего не успел сделать в таверне.
За этой скромной трапезой он обнаружил, что «Книга Эйбона» до сих пор лежит за пазухой. Он вытащил фолиант и опасливо вручил его Мориамис. Ее глаза расширились, но до конца трапезы колдунья не промолвила ни слова, а затем сказала:
– Эта книга принадлежит Азедараку, который некогда был моим соседом. Я хорошо знала негодяя – сказать по правде, слишком хорошо. – На мгновение она умолкла, и по неясным причинам грудь ее взволнованно затрепетала. – Он был самым умудренным и могущественным из колдунов, к тому же очень скрытным; никто не знал, как он появился в Аверуани, где раздобыл «Книгу Эйбона», чьи рунические письмена не в силах разобрать другие чародеи. Он владел всеми заклинаниями, мог вызвать любого демона, а также славился изготовлением колдовских зелий. Среди них есть снадобья, замешанные на сильных чарах и дарующие тому, кто их принял, уникальные способности, вроде перемещения во времени. Одно из таких снадобий и дал тебе Мелькир, или Жан Мовессуар. Сам Азедарак вместе со слугой выпил другое зелье, – возможно, он проделывал этот фокус не раз – и перенесся из века друидов в век христианства, которому принадлежишь ты. Красный пузырек предназначен для прошлого, зеленый – для будущего. Смотри! У меня есть и тот и другой, хотя Азедарак об этом не подозревает.
Мориамис открыла шкафчик, где лежали амулеты и снадобья, сухие травы и лунные эликсиры, которые она использовала в своем колдовстве, и вытащила две склянки: в одной плескалась кроваво-красная жидкость, в другой – жидкость изумрудно-зеленого цвета.
– Однажды из женского любопытства я выкрала их из тайника его зелий, эликсиров и снадобий, – продолжала Мориамис. – Если бы захотела, я могла бы отправиться вслед за мошенником. Однако мне нравится мое время, и к тому же я не из тех женщин, что преследуют пресытившегося и охладевшего любовника…
– Выходит, – промолвил Амвросий, еще более ошеломленный, но внезапно обретший надежду, – если я выпью содержимое зеленого пузырька, то вернусь в свое время?
– Именно так. А из твоих слов я поняла, что твое возвращение придется Азедараку не по нраву. Как это похоже на него – затесаться среди жирных прелатов! Он своего не упустит, Азедарак всегда ценил удобства и роскошь. Ему не понравится, если ты целым и невредимым доберешься до архиепископа… по натуре я женщина не мстительная… но, с другой стороны…
– Трудно представить, что нашелся мужчина, который к тебе охладел, – галантно промолвил Амвросий, начиная понимать, что происходит.
Мориамис улыбнулась:
– Умеешь ты говорить красиво. И ты, я гляжу, очаровательный юноша, несмотря на эту ужасную сутану. Я рада, что спасла тебя от друидов, – они вырвали бы твое сердце и пожертвовали своему демону Тараниту.
– А теперь ты отправишь меня домой?
Мориамис слегка нахмурилась, затем вновь чарующе улыбнулась:
– Ты спешишь покинуть свою хозяйку? Отныне ты живешь в другом времени, так какая разница, через день, неделю или месяц ты вернешься в свое? Я помню формулу Азедарака и знаю, как отмерить нужное количество зелья, если потребуется. Обычно оно перемещает ровно на семьсот лет, но власть его можно усилить или ослабить.
Солнце закатилось за верхушки сосен, и в башню проникли мягкие сумерки. Служанка вышла из комнаты. Мориамис приблизилась и села на грубую скамью рядом с Амвросием. С улыбкой на устах колдунья посмотрела на него янтарными глазами – влажное пламя в их глубинах, казалось, разгорается тем ярче, чем быстрее опускается темнота. Мориамис принялась молча расплетать тяжелую косу; от ее волос исходил нежный и сладостный аромат, словно от цветущей виноградной лозы.
Амвросий оробел от ее близости.
– Я не уверен, что это правильно. И что подумает архиепископ?
– Мое дорогое дитя, до рождения архиепископа осталось по меньшей мере шестьсот пятьдесят лет. До твоего и того больше. Когда ты вернешься, от того, что ты здесь совершишь, тебя будут отделять семь столетий… неужели этого недостаточно, чтобы отпустить любой грех, сколько бы раз его ни совершали?
Подобно тому, кто запутался в сетях волшебного сновидения и обнаружил, что сон не так уж плох, Амвросий уступил неопровержимым доводам этой женщины. Он понятия не имел, что должно случиться, но в чрезвычайных обстоятельствах, как справедливо заметила Мориамис, отступление от строгого монастырского устава простительно, и можно не бояться, что оно повлечет за собой погибель души или даже серьезное нарушение монашеских обетов.
Спустя месяц Мориамис и Амвросий стояли перед друидским алтарем. Было поздно, горбатая луна висела над пустой поляной, серебря верхушки деревьев. Теплый ветерок летней ночи был нежен, словно дыхание спящей женщины.
– Так ли необходимо возвращаться? – печально спросила Мориамис с ноткой мольбы в голосе.
– Это мой долг. Я должен доставить Клементу «Книгу Эйбона» и другие доказательства, которые собрал против Азедарака.
Собственные слова в ушах монаха прозвучали легковесно; он изо всех сил старался убедить себя в состоятельности своих доводов, но тщетно. Его идиллическая жизнь с Мориамис, которую он при всем желании не мог назвать греховной, бросала на все, что ей предшествовало, тягостный отсвет нереальности. Свободный от условностей и обязательств, погруженный в блаженный сон, Амвросий жил, как счастливый дикарь; а теперь вынужден вернуться в шкуру средневекового монаха и влачить жизнь под гнетом смутного чувства долга.
– Я не стану тебя удерживать, – вздохнула Мориамис. – Но я буду скучать по тебе и вспоминать, каким умелым любовником и добрым компаньоном ты мне был. Держи свое зелье.
Зеленая жидкость казалась прохладной и почти бесцветной при свете луны. Мориамис вылила ее в маленькую чашу и подала Амвросию.
– Ты ручаешься, что отмерила точно? – спросил монах. – Ручаешься, что я сумею вернуться в таверну примерно тогда, когда ее покинул?
– Да, – ответила Мориамис, – зелье надежное. Но постой, я принесла с собой и другую склянку. Возьми ее – кто знает, может быть, ты еще захочешь возвратиться ко мне.
Амвросий взял красную склянку и спрятал под рясу рядом с древним гиперборейским руководством по колдовству. Затем, уместным манером простившись с Мориамис, решительно осушил содержимое пузырька.
Поляна, залитая лунным светом, серый алтарь, Мориамис – все исчезло в вихре пламени и теней. Амвросию показалось, что целую вечность он парил в фантасмагорической бездне, среди подвижных и исчезающих форм, рождающихся и рушащихся непостижимых миров.
В конце концов он оказался в таверне и сидел, как ему показалось, за тем же столом, за которым сиживал с сеньором де Эмо. Стоял ясный день, таверна была полна народу, среди которого Амвросий тщетно искал румяную физиономию владельца или слуг и посетителей, которых видел в прошлый раз. Все лица были ему незнакомы, а мебель выглядела потертой и потемневшей от времени.
Заметив Амвросия, посетители таверны уставились на него с интересом и изумлением. Высокий мужчина с грустным взглядом и впалыми щеками быстро подошел и поклонился в манере, что свидетельствовала скорее о нескрываемом любопытстве, чем об уважении к сану.
– Чего желаете? – спросил он.
– Это таверна «Отрада путника»?
Трактирщик изумленно уставился на монаха:
– Нет, эта таверна называется «Мечта гурмана», и я содержу ее уже тридцать лет. Разве вы не видели вывеску? «Отрадой путника» таверна называлась во времена моего батюшки, но после его смерти название поменяли.
Амвросия охватил ужас.
– Когда я заходил сюда недавно, она называлась иначе, и владел ею другой человек! – вскричал он. – Веселый крепыш, ничуть не похожий на тебя!
– Это описание подходит моему отцу, – сказал трактирщик и посмотрел на монаха еще подозрительнее. – Он умер добрых три десятка лет назад, когда вы еще не родились.
Амвросий начал догадываться. Изумрудное зелье по ошибке или вследствие неправильно отмеренной дозы занесло его куда дальше в будущее, чем он рассчитывал!
– Я должен ехать в Вион, – сказал он потрясенно, еще не вполне осознав, что случилось. – У меня послание к архиепископу Клементу, и я не имею права задерживаться.
– Но Клемент умер еще раньше моего отца, – отвечал трактирщик. – Да откуда вы взялись, что об этом не слышали?
Он уже явно сомневался в здравом разуме собеседника. Посетители таверны, уловив обрывки странного разговора, сгрудились вокруг и принялись осыпать монаха шутливыми, а порой и непристойными вопросами.
– А что с епископом Азедараком? Он тоже умер? – в отчаянии вопросил Амвросий.
– Несомненно, вы говорите о святом Азедараке. Он пережил Клемента, но тоже умер и был канонизирован тридцать два года назад. Некоторые толкуют, что он не умер, но был живым вознесен на небеса, а его тело никогда не покоилось в огромной гробнице, которую возвели в Ксиме. Однако это, вероятно, не более чем легенда.
Амвросия захлестнули безутешная скорбь и смятение. Тем временем толпа вокруг него росла, и, несмотря на его монашескую сутану, посетители стали позволять себе грубые и оскорбительные замечания.
– Добрый брат повредился умом! – кричал кто-то.
– Перебрал аверуанского вина, – говорили другие.
– Какой сейчас год? – спросил монах.
– Тысяча двести тридцатый от Рождества Христова, – отвечал трактирщик, хихикая. – А вы думали какой?
– Я был здесь в тысяча сто семьдесят пятом, – признался Амвросий.
Его слова были встречены новым взрывом смешков и язвительных замечаний.
– Вас, молодой господин, тогда еще и в помине не было, – заметил трактирщик, а затем, словно что-то вспомнив, задумчиво промолвил: – Когда я был ребенком, отец рассказывал мне о молодом монахе примерно ваших лет, который однажды летним вечером тысяча сто семьдесят пятого года зашел в таверну и внезапно исчез после глотка красного вина. Кажется, его звали Амвросием. Наверное, вы и есть тот самый Амвросий, который вернулся из путешествия в никуда. – Он подмигнул монаху, и новая шутка пошла гулять по таверне, передаваясь из уст в уста.
Амвросий пытался осознать всю тяжесть своего положения. Отныне его миссия утратила смысл, ибо Азедарак был мертв или исчез, а в Аверуани не осталось никого, кто узнал бы монаха и поверил в его историю. Он ощущал себя беспомощным и ненужным в чужом времени среди чужих людей.
Внезапно Амвросий вспомнил о красной склянке, которую при расставании вручила ему Мориамис. Выпив алую жидкость, он мог промахнуться во времени, как промахнулся, выпив изумрудную, но все лучше, чем невыносимое смущение и растерянность, которые он испытывал сейчас. Кроме того, он тосковал по Мориамис, как малый ребенок по матери; словно колдовские чары, его не оставляла память о том, каким сладостным было его пребывание в далеком прошлом. Не глядя в ухмыляющиеся лица и не слушая язвительных голосов, монах вытащил из-за пазухи склянку, открыл и проглотил ее содержимое…
И снова очутился на лесной поляне перед громадным алтарем, и Мориамис стояла рядом, теплая, дышащая и полная любви; над верхушками сосен по-прежнему вставала луна. Амвросию показалось, что с тех пор, как он попрощался с возлюбленной чаровницей, миновало всего несколько мгновений.
– Я так и подумала, что ты вернешься, – сказал Мориамис. – И решила немного подождать.
Амвросий поведал ей о невероятном происшествии, которое случилось с ним во время его путешествия в будущее.
Мориамис рассудительно кивнула.
– Зеленое зелье оказалось сильнее, чем я думала, – заметила она. – Нам повезло, что алое осталось неизменным и вернуло тебя ко мне через все эти лишние годы. Теперь ты навеки останешься со мной, ибо у меня было только две склянки. Надеюсь, ты об этом не сожалеешь.
Амвросий не преминул доказать ей, пусть и неподобающим для монаха способом, что ее надежды не лишены оснований.
Ни в ту минуту, ни впредь Мориамис не призналась Амвросию, что немного усилила оба зелья с помощью тайной формулы, которую тоже похитила у Азедарака.