Я нечасто в силах сопротивляться искушению заглянуть в книжную лавку, особенно если туда регулярно поставляют редкие и необычные издания. Поэтому я наведался к Тоулману, чтобы проглядеть новые поступления. То был один из моих кратковременных, раз в два года, приездов в Сан-Франциско, и утром я вышел пораньше, чтобы встретиться с Киприаном Синколом, скульптором, который приходился мне то ли троюродным, то ли четвероюродным братом и с которым мы не виделись несколько лет. Студия его располагалась в двух шагах от лавки Тоулмана, и у меня не было особых причин приходить к нему раньше условленного времени. Киприан хотел показать мне свои последние скульптуры, но, памятуя прилизанную посредственность его предыдущих работ, в числе которых было несколько банальных попыток добиться эффекта ужаса и гротеска, я рассчитывал разве что на пару часов откровенной скуки.

Покупателей в лавке не было. Зная мои склонности, хозяин и его единственный помощник после обычных слов приветствия молча удалились и предоставили мне без помех копаться на полках, заставленных всякой всячиной. Среди других, менее завлекательных названий мне попалось роскошное издание «Притч» Гойи. Начав перелистывать плотные страницы, я вскоре с головой погрузился в дьявольский мир этих офортов, словно навеянных ночными кошмарами.

До сих пор удивляюсь, как не закричал в голос от безумного всепоглощающего ужаса, когда, случайно оторвавшись от книги, увидел существо, скорчившееся прямо передо мной в углу книжного шкафа. Если бы вдруг одно из адских творений Гойи ожило и соскочило со страниц фолианта, вряд ли я бы испугался сильнее.

Моим глазам предстала сгорбленная, мышасто-серая фигура, начисто лишенная не только волос, но даже пуха или щетины; кожу ее, однако, украшал узор в виде бледных размытых колец вроде тех, какие бывают у змей, обитающих в темноте. Голова и лоб человекообразной обезьяны сочетались с песьей пастью, а руки заканчивались корявыми ладонями с черными гиеньими когтями, которые доставали почти до пола. Существо выглядело неописуемо свирепым и в то же время зловещим: пергаментная кожа сморщенная, точно у трупа или мумии, а в глубоких, как у черепа, провалах глазниц мерцали злобой желтоватые, словно горящая сера, щелки зрачков. Полуоткрытый рот истекал слюной, щерился гнилыми клыками, испятнанными как будто ядом или гниением, а поза этого зловещего создания напоминала изготовившееся к прыжку чудовище.

Хотя я много лет писал рассказы, в которых речь часто шла об оккультных явлениях, потусторонних силах и призраках, в то время у меня еще не сложилось четких убеждений в отношении подобных вещей. Я никогда прежде не видел ничего такого, что можно было бы счесть привидением или хотя бы галлюцинацией; и навскидку едва ли ожидал бы увидеть нечто подобное при свете летнего дня в книжной лавке на оживленной улице. Однако представшее моим глазам создание определенно было не из тех, что могли бы существовать в нашем мире. Оно было слишком ужасно, слишком отталкивающе – таким может быть только выходец из иной реальности.

Пока я, полумертвый от страха, оторопело смотрел на него поверх Гойи, привидение двинулось на меня. Я говорю «двинулось», но оно изменило положение мгновенно, без малейшего усилия, без перехода, так что слово это безнадежно не к месту. Еще секунду назад ужасающий призрак стоял футах в пяти-шести от меня – и вот уже склонился прямо над томом, который я все еще держал в руках, и его тошнотворно светящиеся глаза вперяются мне в лицо, а серо-зеленая слюна капает изо рта на страницы. В нос мне ударило невыносимое зловоние, напоминавшее смесь тошнотворного змеиного духа с запахом тлена из древнего склепа и миазмами разлагающегося трупа. В заледеневшем безвременье, которое длилось, наверное, от силы секунду или две, я взирал в это отвратительное лицо, и сердце мое как будто перестало биться. Ахнув, я с грохотом уронил Гойю на пол, и в тот же миг видение исчезло.

Тоулман, лысый коротышка в очках в черепаховой оправе, бросился спасать упавший фолиант, вскричав:

– Что случилось, мистер Хастейн? Вам нехорошо?

По той дотошности, с которой он изучал переплет на предмет возможных повреждений, я понял, что беспокоит его главным образом Гойя. Совершенно ясно было, что ни он, ни его помощник не видели призрака, и ничто в их поведении не наводило на мысль, что они уловили вонь, все еще витавшую в воздухе, точно дыхание разоренной могилы. Также, насколько я мог судить, они не заметили пятно сероватой слюны на развороте открытого тома.

Я не помню, как умудрился выйти из магазина. Вихрь ужасного смятения и острого, до дрожи, отвращения к явившемуся мне потустороннему созданию мешался в моей душе с мрачными опасениями за собственное психическое здоровье и безопасность. Пришел в себя я только на улице за магазином, когда торопливо шагал в направлении студии моего кузена, держа под мышкой аккуратный пакет, в котором был альбом с офортами Гойи. Очевидно, в попытке загладить свою неловкость я под влиянием порыва оплатил и купил книгу, не отдавая себе отчета в том, что делаю.

Я подошел к дому, куда лежал мой путь, но, прежде чем переступить порог, обошел квартал еще несколько раз. Все это время я отчаянно пытался вернуть себе самообладание и душевное равновесие. Я помню, до чего трудно было даже просто замедлить шаг и не кинуться бегом, потому что мне все время казалось, будто я спасаюсь от какого-то незримого преследователя. Я старался уговорить самого себя, убедить рациональную часть своего разума в том, что зловещее видение было всего лишь мимолетной игрой света и тени или временным помутнением зрения. Но, как я ни пытался, вся моя софистика была напрасна, ибо я видел этот уродливый ужас слишком отчетливо, во всей полноте отвратительных деталей.

Что это могло означать? Я никогда не принимал наркотики и не злоупотреблял алкоголем. Нервы мои, насколько я знал, были вполне крепкими. Но я либо стал жертвой зрительной галлюцинации, что могло свидетельствовать о начале какого-то неведомого психического расстройства, либо видел некое оккультное явление, нечто из областей и измерений за пределами человеческого восприятия. Тут нужен был или психиатр, или оккультист.

Все еще чертовски подавленный, я, однако, попытался восстановить хотя бы малую толику самообладания. Кроме того, мне подумалось, что скучные бюсты и пресный символизм скульптурных групп Киприана Синкола могут благотворно повлиять на мои расшатанные нервы. Даже все его потуги на гротескность покажутся милыми и безобидными в сравнении с дьявольской горгульей, пускавшей передо мной слюни в книжной лавке.

Я вошел в здание, где располагалась студия, и зашагал по стоптанным ступеням на второй этаж, где в довольно просторных апартаментах обосновался Киприан. Поднимаясь по лестнице, я не мог отделаться от странного чувства, будто кто-то идет по ступеням прямо передо мной, но я никого не видел и не слышал, а холл наверху был тих и пустынен, как и лестница.

Когда я постучал в дверь, Киприан был в своей мастерской. После паузы, которая показалась мне чрезвычайно долгой, он крикнул в ответ, чтобы я проходил. Когда я вошел, он вытирал руки старой ветошью, из чего я сделал вывод, что он был занят лепкой. Кусок мешковины покрывал, очевидно, амбициозную, но еще не оконченную скульптурную группу, занимавшую весь центр вытянутой комнаты. Все вокруг было заставлено другими скульптурами: из глины, бронзы, мрамора и даже терракоты и стеатита, которые он иногда использовал для менее традиционных работ. У дальней стены виднелась массивная китайская ширма.

С первого же взгляда я понял, что как в самом Киприане, так и в его работах произошла разительная перемена. Я помнил его дружелюбным, слегка вяловатым юношей, всегда одетым с иголочки и ничем не напоминавшим мечтателя и фантазера. Трудно было узнать его в этом худом, суровом, страстном человеке с горящим гордым взглядом, в котором сквозило что-то демоническое. В его густых нечесаных волосах уже змеилась седина, а глаза неестественно блестели огнем нездешнего знания, однако в глубине их затаилось вороватое выражение, словно Киприана постоянно терзал невыносимый и неотступный страх.

Перемена в его работах ошеломляла ничуть не меньше. Респектабельная скука и совершенная заурядность исчезли – эти работы, как бы невероятно это ни прозвучало, были почти гениальными. Еще невероятнее, принимая во внимание вымученную банальную гротескность его прошлого периода, было направление, которое теперь приняло его творчество. Меня окружали неистовые смертоносные демоны, обезумевшие от страсти сатиры, вурдалаки, почуявшие запах склепа, ламии, сладострастно обвившиеся вокруг своих жертв, и еще более ужасающие существа, принадлежавшие диковинным царствам зловещих мифов и страшных преданий.

Грех, ужас, богохульство, черная магия – страсти и злоба обители демонов – все было запечатлено с безукоризненным мастерством. Они казались кошмарно живыми, что отнюдь не помогло мне успокоить расшатанные нервы; внезапно меня одолело острое желание бежать прочь из студии, спастись от этой зловещей толпы застывших исчадий ада и рукотворных химер.

Выражение моего лица, вероятно, отчасти выдало обуревавшие меня чувства.

– Довольно сильные работы, не так ли? – спросил Киприан громким, звучным голосом, в котором звенели неприкрытая гордость и торжество. – Я вижу, ты удивлен – не ожидал, наверное, ничего подобного.

– Откровенно говоря, нет, – признался я. – Господи боже мой, парень, да ты станешь Микеланджело от сатанизма, если будешь продолжать в том же духе. И откуда только ты это взял?

– Да, я зашел довольно далеко, – сказал Киприан, словно не расслышав моего вопроса. – Возможно, даже дальше, чем ты думаешь. Если бы ты знал то, что я знаю, и видел то, что видел я, ты, возможно, сделал бы что-нибудь более-менее стоящее из твоей фантастической писанины, Филипп. Конечно, ты очень умен, и воображение у тебя богатое, зато практического опыта никакого.

Я был крайне удивлен и растерян.

– Практического опыта? Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказал. Ты тщишься описать потустороннее и сверхъестественное, не имея о нем даже элементарных сведений из первых рук. Много лет назад я пытался делать то же самое в скульптуре, ничего не зная, и ты, несомненно, помнишь, какая посредственность у меня выходила. Но с тех пор я навидался таких видов, какие тебе и не снились.

– Звучит так, будто ты заключил, например, пресловутую сделку с дьяволом, – заметил я, неубедительно и принужденно изображая легкомыслие.

Глаза Киприана слегка сузились, и в них промелькнуло странное выражение.

– Что я знаю, то знаю. Не важно, как и откуда. Мир, в котором мы живем, не единственный, и некоторые другие лежат к нам гораздо ближе, чем ты полагаешь. Границы видимого и невидимого иногда пересекаются.

Вспомнив омерзительный призрак, я разволновался необычайно. Еще час назад я счел бы слова Киприана пустым разглагольствованием, но теперь они полнились зловещим и пугающим смыслом.

– С чего ты взял, что у меня нет подобного опыта? – спросил я.

– Ничто в твоих рассказах его не выдает – в них нет никакой фактуры или личного опыта. Все они явно высосаны из пальца. Если бы ты хоть раз поспорил с привидением, увидел гуля за едой, поборолся с инкубом или подставил шею вампиру, ты мог бы достичь подлинного мастерства в искусстве создания образов и придать своим рассказам колорита.

По довольно очевидным, надо полагать, причинам я не собирался никому рассказывать о невероятном событии, которое произошло со мной у Тоулмана. Но сейчас я вдруг принялся описывать этот призрак, хотя желание опровергнуть диатрибу Киприана боролось во мне с ошеломительным леденящим ужасом.

Он слушал меня с непроницаемым видом, как будто мысли его были где-то далеко. Когда я закончил свой рассказ, он произнес:

– А у тебя больше способностей, чем я подозревал. Может быть, твое видение походило на одного из этих?

И он снял дерюгу с закутанных фигур посреди студии.

Пораженный явившимся мне зрелищем, я с криком отшатнулся. Передо мной чудовищным полукругом возвышались семь созданий, точно слепленных с того страшилища, которое предстало моим глазам за альбомом Гойи. Даже в тех, что еще были бесформенными или незавершенными, Киприан с нечеловеческим мастерством смог передать эту своеобразную смесь первобытного бесстыдства и посмертного разложения, печатью которой был отмечен мой призрак. Окружив съежившуюся обнаженную девушку, семеро чудовищ тянули к ней свои омерзительные гиеньи когти. На лице несчастной был написан абсолютный, жуткий, безумный ужас, столь же невыносимый, сколь и голодное предвкушение пускавших слюни чудищ. Скульптура была шедевром в своей совершенной силе и технике, но шедевр этот возбуждал скорее отвращение, нежели восхищение. После моих недавних переживаний она перепугала меня неописуемо. Казалось, из привычного, знакомого мира я забрел в страну омерзительных тайн, чудовищной и неестественной опасности.

Неодолимо завороженный этой гнусной скульптурой, я не мог отвести глаз. Наконец я повернулся к Киприану. Тот разглядывал меня с загадочным выражением, в котором я уловил тень злорадства.

– Как тебе мои милашки? – поинтересовался он. – Я собираюсь назвать композицию «Охотники из Запределья».

Не успел я ответить, как из-за китайской ширмы неожиданно показалась женщина. С нее Киприан и лепил девушку в центре неоконченной группы – это было очевидно. Должно быть, все это время она одевалась и теперь собиралась уходить: на ней был английский костюм и элегантная шляпка без полей. Эта девушка была очень красива смуглой, какой-то немного романской красотой, но губы ее были печально и неприязненно сжаты, а широко расставленные ясные глаза, когда она взглянула на нас с Киприаном и открытую статую, показались мне двумя колодцами странного ужаса.

Меня Киприан не представил. Они негромко беседовали о чем-то минуту или две. Я разобрал не больше половины, однако сделал вывод, что они договариваются о следующем сеансе. В голосе девушки слышались испуганная мольба пополам с почти материнской заботой, а Киприан, казалось, то ли возражал, то ли увещевал ее. Наконец она вышла, бросив на меня странный просящий взгляд, смысл которого я мог предположить, но не мог постичь.

– Это Марта, – спохватился Киприан. – Она наполовину ирландка, наполовину итальянка. Хорошая натурщица, но, кажется, моя новая скульптура немного ее нервирует.

Он отрывисто рассмеялся, и смех его показался мне безрадостным и неприятным, точно кашель колдуна.

– Во имя Господа, чем ты тут занимаешься? – взорвался я. – Что это все значит? Неужели такая гадость действительно существует где-то на земле или в аду?

Он зло и хитро рассмеялся и мгновенно стал уклончивым.

– Все может существовать в бесчисленных измерениях бескрайней вселенной. Все может быть реальным – или нереальным. Кто знает? Не мне судить. Разбирайся сам, если можешь, – здесь раздолье для предположений и даже, может быть, не только предположений.

И он немедленно сменил тему. Я был сбит с толку и озадачен, ум мой мучительно метался в поисках объяснения, нервы совершенно расшатала вся эта мрачная загадочность – и я прекратил расспросы. Желание покинуть студию сделалось почти непреодолимым и превратилось в безумную, всепоглощающую панику, побуждавшую меня сломя голову выскочить из комнаты и броситься вниз по ступеням в безопасную уютную повседневность улицы двадцатого века. Мне казалось, что лучи, проникавшие сквозь стеклянную крышу, исходят не от солнца, но от некоего темного светила; что комната затянута нечистой паутиной тени там, где теней не могло быть физически; и что каменные дьяволы, бронзовые ламии, терракотовые сатиры и глиняные горгульи как будто успели каким-то непонятным образом размножиться и вот-вот наполнятся губительной жизнью.

Едва понимая, что́ говорю, я еще некоторое время продолжал беседовать с Киприаном. Затем, сославшись на выдуманную встречу со знакомым за ланчем и неуверенно пообещав заглянуть еще раз перед отъездом из Сан-Франциско, я ушел.

К удивлению моему, натурщица Киприана стояла в холле на первом этаже, у подножия лестницы. По ее поведению и первым же произнесенным словам стало очевидно, что она поджидала меня.

– Вы же мистер Филипп Хастейн, верно? – спросила она пылко и взволнованно. – Я Марта Фицджеральд. Киприан часто упоминал в разговорах ваше имя, и я думаю, что он очень вас ценит… Возможно, вы примете меня за сумасшедшую, – продолжала она, – но мне нужно с вами поговорить. Я больше не могу вынести того, что здесь происходит, и я бы отказалась появляться в этом доме, если бы не… если бы Киприан не был мне так дорог. Я не знаю, что произошло, но он совершенно переменился. То, что он делает, ужасно – вы не представляете, как это пугает меня. Его скульптуры с каждым разом все кошмарней и отвратительней. Фу! Эти слюнявые, мертвенно-серые чудища в его новой композиции – я едва могу находиться с ними в одной комнате. Не дело это – изображать такие вещи. Разве вам не кажется, что они ужасны, мистер Хастейн? Они как будто вырвались из ада и внушают вам, что этот ад где-то неподалеку. Даже… даже воображать такое – дурно и грешно, и лучше бы Киприан остановился. Я боюсь, что с ним – с его рассудком – что-нибудь случится, если он будет продолжать. И я тоже сойду с ума, если мне придется все время их видеть. Боже мой! Кто угодно свихнулся бы в этой студии.

Она запнулась и как-то замялась. Потом:

– Не могли бы вы что-нибудь сделать, мистер Хастейн? Не могли бы вы поговорить с ним, объяснить, как дурно он поступает и как это опасно для его рассудка? Вы, мне кажется, имеете большое влияние на Киприана – вы ведь родственники, верно? И он считает вас очень умным. Я никогда не стала бы вас просить, если бы мне не довелось увидеть слишком много такого, чего быть не должно. И я не стала бы вас тревожить, если бы могла обратиться к кому-нибудь еще. Весь этот год Киприан безвылазно просидел в этой ужасной мастерской и почти ни с кем не общался. Вы первый, кого он пригласил взглянуть на свои новые скульптуры. Он хочет, чтобы они стали полной неожиданностью для критиков и публики, когда он устроит свою следующую выставку… Вы ведь поговорите с Киприаном, мистер Хастейн? Я никак не могу его остановить. Он, похоже, в восторге от этих его безумных страшилищ. И только смеется надо мной, когда я пытаюсь его предостеречь. Однако мне кажется, что порой эти твари немного действуют ему на нервы, что он начинает бояться… своей собственной болезненной фантазии. Может, он вас послушает.

Если еще что-то и было нужно, чтобы окончательно меня добить, отчаянной мольбы девушки и ее неясных мрачных намеков вполне хватило. Я отчетливо видел, что она любит Киприана, безумно беспокоится за него и панически боится – в противном случае она не бросилась бы с такой просьбой к совершенному незнакомцу.

– Но я не имею никакого влияния на Киприана, – возразил я, как-то странно смутившись. – В любом случае, что я ему скажу? Чем бы он ни занимался, это его дело, не мое. Его скульптуры превосходны: я никогда не видел ничего сильнее – в своем роде. Как я посоветую ему бросить? Я не смогу привести ни одного разумного довода, и он просто выставит меня вон, весело хохоча. Художник имеет право выбирать сюжеты, даже если черпает их из самых нижних кругов чистилища или царства мертвых.

Мне показалось, девушка упрашивала и уговаривала меня в пустынном вестибюле довольно долго. Слушая и пытаясь убедить ее в том, что не способен выполнить ее просьбу, я точно вел беседу в каком-то бессмысленном и скучном кошмаре. Девушка рассказала мне подробности, которые я не хочу приводить в этом повествовании; подробности эти, касавшиеся психической деформации Киприана, предметов его нынешнего творчества и методов работы, были отвратительны и шокировали так, что я ушам своим не верил. Она прямо и косвенно намекала на растущую извращенность моего кузена, но мне почему-то казалось, что еще больше она утаивала и даже в самых устрашающих своих разоблачениях не была со мной полностью откровенна. Наконец, отделавшись расплывчатым обещанием поговорить с Киприаном и повлиять на него, я улизнул и вернулся в гостиницу.

Весь день и затем вечер прошли словно в липкой дымке дурного сна. Я как будто с твердой земли ступил в бурлящую, страшную, сводящую с ума бездну тьмы и утратил всякое ощущение ориентации. Все это было слишком омерзительно – и слишком сомнительно и неправдоподобно. Перемена, произошедшая с самим Киприаном, ошеломляла ничуть не менее и едва ли меньше ужасала, нежели отвратительный призрак из книжной лавки и демонические скульптуры, созданные с нечеловеческим мастерством. Киприаном словно овладела какая-то дьявольская сила или сущность.

Куда бы я ни пошел, я бессилен был отделаться от ощущения, будто меня кто-то неуловимо преследует, чье-то жуткое незримое око неусыпно следит за мной. Мне казалось, что червячье-серое лицо и дьявольские желтые глаза вот-вот могут снова возникнуть предо мною, что песья морда с гнилыми клыками вдруг начнет истекать слюной прямо на столик в ресторане, куда я зашел пообедать, или на мою подушку. Я не осмеливался открыть купленный альбом Гойи, страшась обнаружить, что некоторые страницы все еще осквернены призрачной слюной.

Я вышел на улицу и до ночи слонялся по кафе и театрам – там, где толпились люди и горел яркий свет. Уже далеко за полночь я отважился бросить вызов одиночеству моей гостиничной спальни. Затем потянулись изнурительные часы бессонницы, когда я, дрожащий, покрытый холодной испариной, томительно ожидал неизвестно чего в ярком свете электрической лампы, которую так и не решился погасить. Наконец, почти уже на рассвете, не сознавая этого и не соскользнув прежде в дремоту, я провалился в глухой сон.

Я не помню никаких сновидений – лишь безграничную подавленность, что преследовала меня даже в глубинах забытья, – словно инкуб навалился на меня, дабы всей своей бесформенной неодолимой тяжестью увлечь в бездну, куда нет доступа ни божьему свету, ни человеческому разуму.

Был уже почти полдень, когда я очнулся и обнаружил, что смотрю в гадостное мумифицированное обезьянье лицо и горящие дьявольским огнем глаза страшилища, которое так напугало меня у Тоулмана. Существо маячило в изножье кровати, и позади него прямо у меня на глазах стена, оклеенная обоями в цветочек, исчезла в бескрайнем море серой мглы, кишевшей какими-то мерзкими фигурами, подобно безобразным бесформенным пузырям, что вспухали на равнинах волнующейся грязи и на сводах средь змеившихся дымков. То был совершенно иной мир, и его зловещий водоворот жестоко поколебал само мое чувство равновесия. Казалось, что постель головокружительно взмывает ввысь и в то же самое время медленно, мучительно, как в бреду, соскальзывает в бездну; что мутное море и отвратительное видение колышутся подо мной и я вот-вот рухну на них, и тогда меня безвозвратно затянет в этот мир беспредельного уродства и непристойности.

В полной панике я боролся с головокружением, боролся с чувством, что меня влечет чья-то чуждая воля, что грязное чудовище манит меня посредством каких-то неведомых гипнотических чар, подобно тому как, по рассказам, змея гипнотизирует свою жертву. Я как будто прочел невыразимые намерения в его желтых глазах, в беззвучном подергивании липких, слизких, бугрящихся шанкрами губ, и все мое существо содрогнулось от гадливости и отвращения, когда моих ноздрей коснулась его омерзительная вонь.

Очевидно, простой попытки внутреннего сопротивления оказалось достаточно. Серое море и устрашающее лицо исчезли, растаяв в свете дня; я увидел орнамент из чайных роз на обоях там, где только что клубилась бездна, и кровать подо мной опять стала успокоительно горизонтальной. Я лежал в ледяном поту пережитого ужаса, дрейфуя по волнам кошмарных подозрений, нечеловеческих опасностей и затягивающего меня безумия, пока телефонный звонок не вернул меня мигом в обычный мир.

Я бросился к аппарату. Звонил Киприан, хотя я едва узнал его мертвый безнадежный голос: от гордости и самоуверенности вчерашнего дня не осталось и следа.

– Мне надо немедленно тебя видеть, – произнес он. – Можешь прийти в студию?

Я чуть было не отказался, чуть не ответил, что меня внезапно вызвали домой, я никак не успеваю, я опаздываю на дневной поезд, – что угодно, лишь бы только избежать повторной муки – лишь бы вновь не очутиться в его обиталище миазматического зла, – как вдруг он заговорил снова:

– Ты просто обязан прийти, Филипп. Я не могу рассказать всего по телефону, но случилось страшное: Марта исчезла.

Я согласился, сказал ему, что приду тотчас же, только оденусь. С его последними словами весь кошмар приблизился ко мне вплотную, до предела сгустившись; но лицо запуганной девушки, ее панический страх, ее отчаянная мольба и мое невнятное обещание не позволили мне с чистым сердцем отказать Киприану. Я оделся и вышел на улицу, терзаемый самыми страшными предположениями, жуткими сомнениями и предчувствиями тем более ужасающими, поскольку я не знал наверняка, чего ждать. Я пытался вообразить, что могло произойти, сложить обрывки устрашающих, уклончивых, толком не признанных намеков в четкую логичную схему, но не мог вырваться из хаоса призрачной угрозы.

Даже будь у меня время позавтракать, я не смог бы проглотить ни крошки. Я быстро дошел до студии, где и нашел Киприана: совершенно потерянный, он неподвижно стоял в окружении своих мрачных статуй. Вид у него был такой, будто его оглушило ударом некоего сокрушительного оружия – или, может, он взглянул в глаза Медузы Горгоны. Он безучастно приветствовал меня пустыми невыразительными словами. Затем, как заведенный механизм, как будто говорило только его тело, а не голова, он приступил к своему жуткому повествованию.

– Они ее забрали, – просто сказал он. – Возможно, ты не знал или не был в этом уверен, но все свои работы я создавал с натуры – даже эту последнюю группу. Утром Марта позировала мне – всего лишь час назад, если не меньше. Я надеялся сегодня с ней закончить, чтобы ей больше не нужно было приходить сюда, пока я не доделаю скульптуру. На сей раз я не вызывал этих бестий: я знал, что она боится их все больше. Мне кажется, за меня она боялась сильнее, чем за себя саму… да и меня, признаться, они немного тревожили: иногда они дерзко задерживались, хотя я уже приказал им уйти, а иногда являлись без приглашения… Я был занят, завершал фигуру девушки и даже не смотрел на Марту, и тут вдруг понял, что они уже здесь. Хватило одного запаха – полагаю, ты знаешь этот запах. Я поднял глаза и увидел, что мастерская ими просто кишит, – никогда прежде они не появлялись здесь в таком количестве. Они окружили Марту, теснились вокруг нее, отталкивали друг друга и тянули к ней свои мерзкие когти; и все равно я не думал, что они ее тронут. Они не материальные существа, как мы, и не обладают физической силой за пределами их собственного измерения. Все, на что они способны, – коварный гипноз, и они вечно пытаются при помощи него утащить тебя в свое измерение. Упаси бог к ним попасть, но следовать за ними не обязательно, разве что ты слаб или сам этого хочешь. Я никогда не сомневался в своей способности противостоять им и даже не помышлял, что они могут причинить вред Марте… Однако, увидев их адскую шайку всем скопом, я испугался и довольно резко велел им убираться. Я рассердился и слегка встревожился. Но они лишь гримасничали и пускали слюни, медленно шевеля губами в этой своей манере, как будто беззвучно бормотали. А потом сгрудились над Мартой – в точности так, как я изобразил их в этой проклятой скульптуре. Только их были десятки, а не семеро… Не могу описать, как это случилось, но вдруг их грязные когти простерлись к Марте; они схватили ее, принялись тянуть в разные стороны ее руки, ноги, все тело. Она закричала – надеюсь, что никогда больше мне не доведется слышать крик, настолько исполненный жестокой агонии и душераздирающего страха. И я понял, что она покорилась им, то ли сознательно, то ли в приступе ужаса, и они уносили ее… На краткий миг мастерская исчезла – осталась лишь длинная, серая, вязкая равнина под сводами адских паров, извивавшихся точно миллион призрачных драконов в корчах. Марта тонула в этой трясине, и жуткие создания полностью окружили ее; все новые и новые сотни прибывали отовсюду, борясь друг с другом за место, погружаясь вместе с ней, точно раздутые бесформенные болотные твари, в родную топь. Потом все исчезло, и я остался стоять здесь, в этой студии, один на один с этими чертовыми скульптурами.

Он помолчал, больным взглядом безнадежно уставившись в пол. Затем произнес:

– Это было ужасно, Филипп, и я никогда себе не прощу, что связался с этими тварями. Я, верно, был не в себе, но я всегда мечтал создать что-то действительно стоящее в стиле гротеска, мистики и макабра. В мой нудный период ты этого, вероятно, и не подозревал, но я испытывал подлинную тягу к таким вещам. Я хотел стать в скульптуре тем, кем По, Лавкрафт и Бодлер стали в литературе, а Ропс и Гойя – в изобразительном искусстве… Вот что привело меня к потустороннему, когда я осознал свою ограниченность. Я понял, что, прежде чем изображать обитателей незримых миров, мне необходимо увидеть их своими глазами. Я этого хотел, я жаждал этой силы воображения и воплощения больше всего на свете. И однажды я обнаружил, что обладаю даром вызывать незримое… Магия в обычном смысле этого слова здесь ни при чем – я не использовал ни заклинаний, ни магических кругов, ни пентаграмм и горящей смолы из старинных колдовских книг. В сущности, то была всего лишь сила воли, думается мне, – воли прозревать дьявольское, вызывать неизмеримое зло и потусторонние силы, населяющие иные планы бытия или незримо переплетенные с человеческим миром… Ты и представить себе не можешь, что я видел, Филипп. Эти мои статуи – эти дьяволы, вампиры, ламии, сатиры – все они были изваяны с натуры или, во всяком случае, по свежим воспоминаниям. Я так понимаю, их оригиналы суть то, что оккультисты именуют элементалями. Есть бесконечные миры, соприкасающиеся с нашим или сосуществующие с ним, где обитают такие твари. Там живут все создания из мифов и сказок, все фамильяры, вызываемые колдунами… Я стал их повелителем, я собирал с них дань по воле моей… Затем из измерения, что, должно быть, находится ниже прочих, ниже надира преисподней, я вызвал безымянных тварей, которые позировали мне для этой скульптурной группы… Не знаю, что они собой представляют, но у меня есть кое-какие предположения. Они отвратительны, как черви, пожирающие грешников в аду, злобны, как гарпии, с их клыков сочится ядовитая слюна голода, который невозможно ни описать, ни даже вообразить. Но я был уверен, что вне пределов своего мира они бессильны, и лишь смеялся над ними, когда они пытались заманить меня туда, хотя временами меня бросало в дрожь от этого их змеиного мысленного зова. Словно мягкие, невидимые, зыбкие руки пытаются затянуть тебя с твердого берега в бездонную трясину… Они охотники – в этом я уверен, охотники из Запределья. Один Бог ведает, что они сделают с Мартой теперь, когда она в их власти. Этот бескрайний, вязкий, отравленный миазмами мир, куда они забрали ее, гораздо страшнее всего, что могло бы прийти в голову самому Сатане. Возможно, даже там они не смогут причинить вред ее телу. Но им нужны не тела – не ради человеческой плоти они тянут свои омерзительные когти, разевают ужасные пасти и пускают зловонную слюну. Самый разум и душа – вот что служит им пищей: эти создания терзают потерявших рассудок мужчин и женщин, пожирают бесплотные души, выпавшие из круговорота перевоплощений и лишившиеся возможности родиться заново… Одна мысль о том, что Марта в их власти, хуже всякого сумасшествия. Она любила меня, и я тоже любил ее, хотя мне не хватало ума это понять, ибо я был ослеплен своим низким, гибельным стремлением и нечестивым эгоизмом. Она ужасно боялась за меня, и я полагаю, что она отдалась в руки этих тварей по доброй воле. Наверное, подумала, что они оставят меня в покое, если найдут себе другую добычу.

Киприан умолк и принялся лихорадочно расхаживать по комнате. Его запавшие глаза горели мукой, как будто механический пересказ того, что произошло, вновь воскресил его подавленный разум. Я же, в полном смятении от его чудовищной повести, ничего не мог сказать и только молча стоял и смотрел в его искаженное страданием лицо.

Внезапно в этом лице отразилось потрясение, мгновенно сменившееся радостью. Я проследил за его взглядом и увидел, что посреди комнаты стоит Марта. Она была обнажена, если не считать испанской шали, в которой, видимо, позировала. В чертах ее, напоминавших лик мраморного ангела на надгробии, не осталось ни кровинки, а широко открытые глаза были пусты, точно из нее высосали всю жизнь, все эмоции и воспоминания, и даже печать пережитого ужаса не лежала на этом смертельно бледном челе. То было лицо живого мертвеца, бездушная маска полного идиотизма, и, когда Киприан шагнул к ней, радость в его глазах померкла.

Заключив ее в объятья, он обратился к ней с отчаянной, щемящей нежностью, со словами утешения и успокоения. Она не отвечала, и ничто в ее облике не говорило о том, что она нас узнает или хотя бы слышит: девушка смотрела сквозь Киприана бессмысленными глазами, в которых дневной свет и тьма, пустое место и лицо возлюбленного отныне и навсегда ничем не отличались друг от друга. В этот миг мы оба поняли, что никогда больше она не откликнется ни на человеческий голос, ни на любовь, ни на ужас; что она подобна пустому савану, все еще сохраняющему очертания того, чье тело во мраке склепа сожрали могильные черви. Она ничего не смогла бы нам рассказать о зловонной преисподней, в которой побывала, о беспредельном царстве тьмы, кишащем отвратительными призраками, ибо агония ее завершилась чудовищным милосердием полного забвения.

Наткнувшись на взор ее широко раскрытых невидящих глаз, я замер, словно взглянул в лицо Медузы Горгоны. И вдруг позади нее, где возвышалось полчище высеченных из камня дьяволов и ламий, комната разверзлась, стены и пол как будто растворились в бескрайней бурлящей бездне, дышавшей пагубными испарениями, в которых статуи с омерзительной двусмысленностью мимолетно сплетались с кровожадными лицами и искаженными голодом расплывчатыми тенями, что дьявольским смерчем из Злых Щелей, восьмого круга ада, потянулись к нам из своего чистилища за пределами всех измерений. Силуэт Марты, ледяным изваянием смерти и тишины застывшей в объятиях Киприана, четко вырисовывался на фоне этого бездонного котла губительной бури. Несколько секунд спустя страшное видение померкло, оставив после себя лишь дьявольскую скульптуру.

Я думаю, видел это я один, ибо Киприан не замечал ничего, кроме безжизненного, безмысленного лица Марты. Он прижимал ее к себе, он твердил безнадежные слова нежности и утешения. Потом внезапно выпустил ее из объятий и отчаянно зарыдал. Она по-прежнему стояла и безучастно смотрела, ничего не видя; между тем он схватил со верстака тяжелый молоток и принялся яростно крушить едва вылепленную группу страшилищ, пока от них не осталось ничего, кроме фигурки обезумевшей от страха девушки, скорчившейся над кучей жалких обломков вперемешку с комьями бесформенной, еще не подсохшей глины.