Во времена правления калифа Ватека в Басре перед кади Ахмедом бен Бекаром предстал Нуреддин Хассан – юноша из благородной семьи, пользующийся доброй славой. Нуреддин отличался красотой и кротким нравом и проявлял способность к здравым сужденьям, а потому велико было изумление кади и всех прочих, кто присутствовал на суде, когда услыхали они, какие обвинения выдвигают против арестованного. Нуреддин якобы семь ночей подряд убивал по одному человеку, а трупы оставлял на кладбище неподалеку от Басры, где их после находили обглоданными и обезображенными, будто ими лакомились шакалы. Трое из несчастных были женщинами, двое – странствующими торговцами, один оказался попрошайкой, а еще один – могильщиком.

Ахмед бен Бекар к своим почтенным годам преисполнился мудрости и учености и к тому же славился проницательностью. Но его весьма озадачили необычайно странные и жестокие преступления, свершенные мягкосердечным и благородным Нуреддином Хассаном, – все это никак не вязалось меж собой. В тишине выслушал судья показания свидетелей, которые видели, как накануне на кладбище Нуреддин нес на плечах труп женщины, и других, которые несколько раз замечали, как юноша бродит по соседству в самый что ни на есть неурочный час, когда по улицам обыкновенно расхаживают лишь воры да убийцы. Обдумав все свидетельства, кади приступил к допросу.

– Нуреддин Хассан, – промолвил он, – тебя обвиняют в чудовищных и отвратительных злодействах, с которыми никак не вяжутся твой вид и твои благородные черты. Нет ли, случайно, какого-нибудь объяснения, которое полностью очистит твое имя или хотя бы отчасти смягчит тяжесть преступлений, коли ты воистину в них виновен? Заклинаю тебя, поведай нам правду.

И встал Нуреддин Хассан перед кади, и лицо его исказилось от сильнейшего стыда и горя.

– Увы мне, о кади, но все обвинения, прозвучавшие здесь, правдивы. Я, и никто другой, погубил всех этих людей, и ничем не могу я смягчить свою вину.

Услышав этот ответ, кади преисполнился горестного изумления.

– Волей-неволей вынужден я тебе поверить, – сурово ответил он. – Но ты сознался в проступках, кои отныне запятнают твое имя и осквернят его в устах людей. Повелеваю тебе поведать, зачем свершил ты все эти злодеяния и чем досадили тебе несчастные. Или же ты расправился с ними ради наживы, словно обычный грабитель?

– Никто из них ничем не досадил мне, – ответил Нуреддин. – И убивал я их не ради денег, имущества или дорогого платья, ибо нет мне нужды в подобных вещах, и к тому же я всегда был честным человеком.

И тогда воскликнул озадаченный Ахмед бен Бакар:

– По какой же причине ты расправился с ними?!

Еще печальнее сделалось лицо Нуреддина Хассана, и склонил он голову от стыда, всем видом выражая искреннее раскаяние. А потом поведал свою историю.

– О кади, судьба людская переменчива: печали и радости молниеносно сменяют друг друга, и не в силах человек предвидеть их или предвосхитить. Увы! Всего лишь полмесяца назад я был счастливейшим из смертных, и ни против кого не замышлял зла, и совесть моя была чиста. Я страстно любил мою жену Амину, дочь ювелира Абула Коджии, а она любила меня. К тому же мы ожидали появления на свет нашего первенца. В наследство от отца мне достались многочисленные невольники и большое поместье, и я не испытывал тягот судьбы. Казалось, я вполне мог причислить себя к тем счастливцам, коих сам Аллах благословил, наградив подобием рая на земле.

Можешь сам судить, какое сокрушительное горе обуяло меня, ибо Амина скончалась в тот самый час, когда должна была разрешиться от бремени. Я потерял рассудок от страшной тоски и не видел света божьего. Я был глух ко всем тем, кто пытался соболезновать мне, и слеп к проявлениям дружеского участия.

После похорон Амины горе мое обратилось сущим помешательством: ночью я отправился на ее могилу на кладбище рядом с Басрой и распластался перед надгробием на свежевскопанной земле. Сознание покинуло меня – сам не ведаю, сколько пролежал я на сырой могиле под сенью кипарисов, пока не взошла в небесах ущербная луна.

Мое горестное оцепенение нарушил жуткий голос, который повелел мне встать. Приподняв голову, увидал я поистине кошмарного демона, могучего и громадного. Под его бровями, подобными спутанным корням, горели алые глаза, из разверстой пасти торчали клыки, черные когти были длиннее и острее, чем у гиены. И сказал демон:

– Я гуль, и надлежит мне пожирать тела мертвецов. Нынче явился я за трупом, который сегодня предали земле, а ты, грубиян, разлегся тут и мне мешаешь. Изыди, ибо со вчерашнего дня я ничего не ел, и терзает меня страшный голод.

Я едва не лишился чувств от ужаса, лежа на холодной земле: сперва – когда увидел демона и услыхал его страшный голос, а потом – когда осознал еще более страшный смысл его слов. Оправившись, я принялся умолять его:

– Заклинаю тебя, пощади эту могилу, ведь в ней лежит та, что мне дороже всех живых созданий, и не вынесу я, если ее прекрасное тело пожрет подобный тебе нечистый демон.

Услышав это, гуль впал в ярость. Я решил, что он сейчас набросится на меня, но снова взмолился и поклялся Аллахом и Мухаммедом, принеся множество обетов, отдать ему все, что только возможно, и свершить все, что будет в силах человеческих, если только он оставит неоскверненной могилу Амины. И ответил гуль, чуть смягчившись:

– Если ты и правда окажешь мне одну услугу, сделаю, как ты просишь.

– Нет на свете того, что я не выполнил бы для тебя. Молю, скажи, чего ты желаешь.

– А желаю я вот чего: восемь ночей подряд должен ты приносить мне по одному трупу убитого твоею собственной рукой. Выполнишь мои условия – и я не буду выкапывать и пожирать тело, что здесь лежит.

Меня охватили беспредельные ужас и отчаяние, ведь я честью своей поклялся выполнить богомерзкие требования гуля. Я молил его изменить условия договора и говорил так:

– О пожиратель плоти, обязательно ли тебе нужны трупы именно тех, кого я собственноручно убил?

И ответствовал гуль:

– Да, ибо тела почивших иным образом и так достанутся мне и моим сородичам. Заклинаю тебя обетом, который ты принес, прийти сюда завтра ночью, когда землю окутает тьма или чуть позже, и принести первый из восьми трупов.

Сказав так, он удалился под сень кипарисов и начал разрывать свежую могилу неподалеку от могилы Амины.

Покидая кладбище, я испытывал еще более страшные муки, чем прежде, и размышлял о том, что предстоит сделать, дабы выполнить клятву и вырвать тело Амины из лап демона. Не ведаю, как пережил я следующий день, разрываясь между горем по умершей жене и ужасом пред надвигающейся ночью и невыносимым моим обязательством.

Когда землю окутала тьма, я тайком вышел на безлюдную дорогу рядом с кладбищем и укрылся среди древесных ветвей. Первого, кто попался мне, я зарубил мечом и притащил туда, где уже поджидал гуль. И следующие шесть ночей я возвращался и совершал злодеяния, каждый раз убивая первого, кто попадался мне на пути, будь то мужчина, женщина, купец, попрошайка или могильщик. И каждый раз гуль поджидал меня в условленном месте и тут же набрасывался на свою страшную пищу с жадностью, прямо в моем присутствии, особенно не церемонясь и не утруждая себя благодарностями. Семерых убил я, и вот сегодня настанет последняя ночь. Вчерашней моей жертвой, как и показали свидетели, была женщина. Когда я вершил все это, меня переполняли отвращение и раскаяние, но я помнил об обещании, которым связан, и о той судьбе, что постигнет тело Амины, если я нарушу слово.

Вот, о кади, моя история. Увы мне! Ведь мои чудовищные злодеяния пропали втуне, я не выполнил условия сделки с демоном, и он, конечно же, этой самой ночью сожрет тело Амины вместо того трупа, который должен был доставить я. Отдаю себя на твою милость, Ахмед бен Бекар, и самой милосердной карой мне будет смерть, ибо только она прервет мои умножившиеся страдания и муки совести.

Когда Нуреддин Хассан закончил свою повесть, все, кто слышал ее, испытали поистине неописуемое удивление, ибо никто не мог припомнить более странного случая. Долго размышлял кади, а потом вынес свой вердикт:

– Не могу не дивиться я на твой рассказ, но свершенные тобой злодеяния не стали от этого менее гнусными – сам Иблис пришел бы от них в ужас. Однако следует принять во внимание то, что ты дал гулю слово и честью своей обязался выполнить его условия, сколь бы ужасными они ни были. Также следует принять во внимание твое горе, вызванное смертью жены, и благочестивое желание спасти ее тело из лап демона. Не могу признать тебя невиновным, но и не ведаю, какое наказание соразмерно твоим поступкам, ибо дело это и вправду неслыханное. Посему отпускаю тебя на свободу с наказом: искупи свои преступления тем способом, какой покажется тебе наилучшим, и сверши правосудие в отношении себя и других в той степени, на которую способен.

– Благодарю тебя за твое милосердие. – С этими словами Нуреддин Хассан вышел из здания суда под взглядами удивленных зрителей.

После его ухода многие спорили и многие сомневались в мудрости кади. Кое-кто утверждал, что Нуреддина следовало без промедления казнить за гнусные преступления, а кто-то говорил о клятве, данной гулю, которая полностью или же отчасти оправдывала несчастного. Пересказывали разные истории и случаи, описывающие как природу гулей, так и странные превратности судьбы, постигшие тех, кто заставал этих демонов во время их страшных ночных пиров. И снова возвращался спор к Нуреддину Хассану, и снова приговор кади обсуждали и подвергали сомнению, приводя различные доводы. Тихо сидел среди всего этого гомона Ахмед бен Бакар и сказал лишь:

– Погодите, ибо этот человек свершит правосудие в отношении себя и прочих, кто причастен к сему делу, насколько это будет в его силах.

Так и случилось: утром следующего дня на кладбище под Басрой обнаружили еще один наполовину обглоданный труп, который лежал на могиле Амины, жены Нуреддина Хассана. И труп этот принадлежал самому Нуреддину Хассану, который убил себя и таким образом не только выполнил наказ кади, но и расплатился с гулем, доставив последнее обещанное тело.