Эдгар Сайлен стал избегать рек и бояться женских лиц после того, как совершил то, что совершил, и пустился в бега, страшась последствий. До того ему не приходило в голову, что так много рек похожи на Сакраменто; он также и не воображал, что склонившиеся по их берегам ольхи и ивы могут выглядеть зловеще. Теперь же, куда бы он ни пошел, по какому-то жуткому совпадению он всегда с последним отблеском угрюмого заката оказывался на обрамленных деревьями берегах текучих вод и пускался бежать, снедаемый виной, страхом и отвращением. Вдобавок во всех девушках, встречавшихся на улицах незнакомых городов, ему мерещилось сходство с мертвой женщиной. Раньше, даже до того, как его взор стала туманить влюбленность, ему не приходило в голову, что внешность Элизы заурядна. Но именно в этом отношении его наблюдательность теперь болезненно обострилась, и он обнаружил, что ее овальное лицо с маленьким подбородком, не тронутая румянцем бледность, ее высокие, чуть подведенные брови над глазами глубокого серо-сиреневого цвета, ее полный капризный рот или ее стройная, но не плоская фигура, кажется, встречаются на каждой улице и в каждом поезде, автобусе, магазине, ресторане и гостинице.
Сайлену было незнакомо всепоглощающее раскаяние в обычном смысле этого слова. Но разумеется, у него были причины сожалеть о своем деянии как о поступке ошеломительной и непоправимой глупости, на который его толкнул какой-то дьявольский рок. Элиза была его стенографисткой: совместная работа сблизила их и привела к более интимным отношениям, и некоторое время он любил Элизу, пока она не стала слишком взыскательной, слишком неуемной в требованиях. Он не был ни жестоким, ни хладнокровным, он ни разу не мечтал ее убить, и даже когда от нее устал, и даже на той последней прогулке в сумерках у реки, когда Элиза набросилась на него с горькими истерическими упреками и пригрозила рассказать об их романе его жене, он на самом деле не хотел девушке зла. Паника из-за угрозы, нависшей над его мирной домашней жизнью, смешалась с внезапным диким желанием заглушить невыносимый, скандальный, нудный голос Элизы. Сайлен толком и не сознавал, что схватил ее за горло и свирепо душит. Поступок этот совсем не соответствовал его представлению о себе, и, поняв, что делает, он отпустил ее и оттолкнул от себя. В этот миг он видел только ее испуганное лицо и горло с видимыми следами пальцев – белое, как привидение в сумерках, и отвратительно четкое во всех подробностях. Он забыл, что они стоят на самом берегу реки, забыл, что река здесь очень глубока. Все это он вспомнил, услышав всплеск от падения Элизы, а еще с леденящим ужасом вспомнил, что ни он, ни она не умеют плавать. Возможно, упав, она потеряла сознание, ибо утонула она тут же и на поверхность больше не выплыла. Всю эту сцену Сайлен помнил смутно и путано, кроме последнего мгновения – ее лица на берегу. Побег из Калифорнии он тоже помнил плохо, а первым четким воспоминанием была газета, которую он следующим утром увидел в соседнем штате: портреты Элизы и его самого, а ниже вульгарное гипотетическое описание преступления. Ужас от заголовков, в которых ему чудились обвиняющие взгляды огромного множества людей, лег на его разум неизгладимым отпечатком. То, что он сумел избежать ареста, казалось Сайлену поэтому бесконечным чудом. Как и большинство преступников, он был уверен, что мир занят только им и его преступлением, и не осознавал, что в своем пестром беспамятстве мир сей поглощен своими многообразными целями и интересами.
Последствия совершенного, разрыв со всей прежней жизнью, со всем и всеми, кого знал, ошеломили Сайлена. Его процветающий бизнес, респектабельное место в обществе, его жена и двое детей – все было безвозвратно потеряно из-за, как он вскоре себя убедил, рокового случая. Мысль о том, что он скрывается от правосудия и в глазах всего мира не кто иной, как обыкновенный убийца, была ему крайне чужда и непонятна. Однако он сохранил достаточно ума, чтобы замаскироваться не без изящества и замести следы, сбив с толку полицию. Он купил поношенную одежду, какую носят рабочие, и избавился от пошитого на заказ костюма, оставив его ночью под грудой старых бревен. Он отпустил бороду и купил очки в массивной оправе. Эти простые меры превратили его из благополучного агента по продаже недвижимости в социалистически настроенного безработного плотника. Пытаясь скрыть страх быть обнаруженным, он держался грубо и свирепо, что вполне соответствовало его роли недовольного пролетария.
Денег хватало. Долгое время все было тихо, и страх ареста ослаб, но Сайлен все равно нигде не задерживался. Странное, болезненное беспокойство гнало его дальше. И везде, казалось ему, были реки с ивами по берегам, напоминающие о содеянном, и всегда попадались похожие на Элизу женщины. Только завидев ручей или девушку, схожую с ней хотя бы одной чертой лица или деталью одежды, он устремлялся к ближайшему вокзалу. Он пытался не думать об Элизе, и иногда это ему удавалось, но нервы не выдерживали любого случайного напоминания. Больше всего тревожила ужасная частота таких напоминаний. Он не мог объяснить их естественным ходом вещей.
Он часто – всякий раз внезапно и ни с того ни с сего – вспоминал Элизу такой, какой увидел ее в последний миг, когда ее противоестественно бледное и четкое лицо проступило из сумерек. Даже когда получалось ее забыть, на задворках сознания оставалось смутное тревожное чувство, что его преследуют. К тому же развилось физическое ощущение, будто он не один, будто повсюду его сопровождает некто невидимый. Поначалу Сайлен не связал это ощущение с Элизой и не подумал о ней, когда спустя время начались настоящие зрительные галлюцинации.
Сайлен понимал, что нервы сдают, и порой делал попытки взять себя в руки. Он знал, или ему когда-то сказали, что такое состояние может привести к безумию. Он прибегал к самовнушению, стараясь прогнать иррациональные страхи и образы, которые донимали его в скитаниях. Он чувствовал, что ему отчасти удается, что одержимость слабеет. Одновременно он решил, что у него портится зрение. Его стало беспокоить размытое пятнышко на самом краю поля зрения – Сайлен не мог ни рассмотреть его, ни сказать, что это, но оно преследовало его всюду, не меняя положения. Он видел его, даже лежа в темноте, словно оно испускало бледное свечение. Ему пришло в голову, что глаза портятся из-за очков, и от очков он избавился, но необъяснимое пятно не исчезало. Отчего-то – помимо естественной боязни глазных заболеваний – оно ужасно его тревожило. Но при этом он не так часто думал об Элизе, а кроме того, не так боялся рек и женщин, как раньше.
Однажды вечером в незнакомом городе, вдали от штата, который покинул, Сайлен нарочно пошел гулять к реке, поросшей по берегам деревьями. Он хотел сам себя ободрить, хотел почувствовать, что властен над старыми страхами.
Когда он подошел к воде, были еще сумерки – тот обманчивый полусвет, что так призрачно меняет пропорции и расположение вещей. И внезапно Сайлен заметил, что странное пятно теперь не на краю поля зрения, а прямо впереди. К тому же оно превратилось в человеческое лицо, только крошечное и как бы в перспективе. Но каждая черточка была видна неестественно четко и обрисована бледным свечением на фоне темной воды. То было лицо Элизы, каким Эдгар Сайлен видел его в последний раз…
Позже Сайлен не помнил, как убегал от привидения. Осознание собственных поступков утонуло в первобытных водах безрассудного ужаса. Когда Сайлен пришел в себя, трясясь, словно в малярийной лихорадке, он обнаружил, что сидит в курящем вагоне движущегося поезда. Он даже не мог вспомнить, куда едет, пока не посмотрел на зажатый в руке билет. Лица Элизы он больше не видел, но в поле зрения, как и раньше, маячило размытое пятно – пожалуй, чуть дальше от края.
В течение нескольких дней изображение становилось четким лишь в сумерках. Но оно все время двигалось ближе к центру. Затем Сайлен начал видеть лицо в разное время дня, а также ночью. Оно всегда бледно светилось, оно было бесплотным, оно не имело тела, как на фотоснимке при двойной экспозиции. Но четкость деталей была аномальной: даже на большом расстоянии, где оно держалось много дней, он различал расширенные от ужаса глаза, приоткрытые губы и синюшные следы собственных пальцев на белом горле. Лицо являлось ему на улице, в поездах, в ресторанах и гостиничных вестибюлях, оно заслоняло от него прохожих, он видел это лицо в листве деревьев и у актеров в спектаклях или кино, куда ходил, надеясь на время отвлечься. Но сперва оно преследовало его не постоянно, появляясь и исчезая непредсказуемо, и каждый раз вселяло в него парализующий ужас, который успевал слегка рассеяться к следующему явлению.
Сайлен никогда не верил в сверхъестественное. Но он кое-что знал о болезнях мозга и патологических галлюцинациях. Его страх перед мертвой женщиной многократно усиливался страхом безумия. Он чувствовал, что, вне всякого сомнения, скатывается в некое помешательство. Сначала он пытался между приступами паники взывать к собственному разуму. Кроме прочего, пошел в публичную библиотеку, решив проконсультироваться с медицинскими трудами по патологии мозга. Второй раз он туда не пошел: когда он читал одну из таких работ, буквы на странице вдруг стали расплываться и блекнуть, и ему показалось, что он смотрит сквозь них в темную бездну, где плавает лицо Элизы.
После этого лицо стало являться ему все чаще с каждым днем, и настал момент, когда лицо появилось и больше не исчезало. Некоторое время Сайлен пил не просыхая, он искал забвения в наркотиках, но даже в пьяном бреду избавиться от фантома не удавалось. Затем разум поддался совершенно иррациональному страху, и с той поры Сайлен жил в аду призрачных суеверных ужасов. Лицо уже было не просто галлюцинацией – оно вернулось из сокровенной страны мертвых, поднялось из бездны, недоступной человеческому восприятию, чтобы леденить его, Сайлена, кровь и ум жуткими видениями того, что таится в пучине смерти. Вероятно, разум его уже пошатнулся, потому что вскоре страх безумия растворился в безбрежном и бездонном страхе перед самой Элизой и неведомым миром, куда он вверг ее своим злодеянием. Не замечая ничего, кроме привидения, Сайлен натыкался на людей на улице и часто рисковал угодить под автомобиль. Но он, как сомнамбула, всегда каким-то чудом избегал опасности, даже не поняв, от чего спасся.
Лицо теперь было ближе. Оно висело напротив Сайлена за каждым столом, плыло впереди над тротуарами, стояло в изножье кровати по ночам. Всегда одно и то же лицо: широко распахнутые неподвижные глаза и губы, раскрытые в вечном «ах». Сайлен больше не отдавал себе отчета в том, что делает и куда идет. Благодаря какому-то мозговому автоматизму он продолжал поддерживать ежедневную рутину. Он был совершенно одержим образом Элизы, он жил в некоем умственном оцепенении. В плену кошмарного гипноза он днями напролет – на солнце, в дождь, в тени комнат – смотрел на то, что застило ему взгляд; и ночью тоже видел его в свете лампы или в кромешной тьме. Сайлен очень мало спал, а когда спал, Элиза преследовала его и в сновидениях. Лежа без сна ночами, он и стал различать позади ее лица бездну – бездну, в которой медленно тонули смутные зловещие тени, похожие то на трупы, то на скелеты, что бесконечно падали и распадались в бездонном мраке. Но само лицо никогда не тонуло в бездне.
Времени Сайлен не замечал. Мгновение, когда он в последний раз видел Элизу, переживалось им в воображаемой вечности, ибо зримый образ оставался неизбывен. Еще Сайлен не замечал ни городов, которые проезжал, ни маршрута, которым в тот последний вечер пришел, понятия не имея, где находится, в город своего преступления, на тот же речной берег. Он знал только, что лицо куда-то ведет его – к концу, который парализованные чувства не могли даже представить.
Сайлен озирался вокруг невидящими глазами. Здесь, в сумерках, под незамеченными ивами, близ нераспознанного течения Сакраменто, лицо еще приблизилось. Впервые горло фантома оказалось на расстоянии вытянутой руки – как в тот миг много месяцев назад, когда Сайлен разжал пальцы, отпустил живое горло Элизы и в угрюмых сумерках толкнул ее к воде.
Сайлен не осознавал, что стоит на самом краю берега. Он только видел черты лица Элизы и понимал, что снова может дотянуться до ее горла. В безумном порыве исступленного страха, абсолютного отчаяния он вцепился в белый призрак с его застывшими глазами и ртом и всегдашними синюшными отметинами ниже подбородка… Уходя под воду, Сайлен еще некоторое время видел это лицо. Казалось, оно плавает на поверхности немыслимой бездны, где человеческие кости и останки медленно тонут во тьме – словно весь мир, все прошедшие годы и эпохи растворялись в ней. Когда Сайлен пошел ко дну, лицо подплыло очень близко… а затем оно стало уменьшаться, все отдаляясь и отдаляясь… а затем он вдруг вовсе перестал его видеть.