I

Когда Морги, верховный жрец богини Йундэ, вместе с двенадцатью самыми безжалостными и доверенными прислужниками вступил на рассвете в дом пресловутого еретика Эйбона, возвышавшийся на утесе над северным морем, его ждали удивление и разочарование. Удивление нетрудно понять: они рассчитывали застать колдуна врасплох; суды против Эйбона проходили в уединении подземных склепов за непроницаемыми дверями, а к тому же после вынесения приговора дознаватели не стали медлить и в ту же ночь выступили к дому колдуна, построенному из черного гнейса. Разочарованы же они были тем, что внушительный приказ об аресте с символическими огненными рунами на свитке из человеческой кожи был отныне бесполезен; придется потерпеть с изощренными пытками и замысловатыми и болезненными испытаниями, которые они предусмотрительно заготовили для нечестивого вероотступника.

Особенно был разочарован сам Морги, и проклятия, которые он принялся изрыгать, обнаружив, что верхняя комната пуста, изобиловали кабалистическими длиннотами и вселяли истинный ужас. Эйбон, который успел приобрести слишком большую славу у жителей Мху Тулана, самого отдаленного полуострова континента Гиперборея, был главным соперником Морги среди колдунов. Поэтому верховный жрец с радостью поверил недобрым слухам и использовал их, чтобы выдвинуть обвинения. Болтали, что Эйбон был приверженцем издавна пользующегося дурной славой культа языческого божества Зотаккуа, которому поклонялись задолго до людей; что магия Эйбона – следствие его связей с этим темным божеством, происходившим из иных миров чужой вселенной и явившимся сюда в допотопные времена, когда земля была дымящимся болотом. Зотаккуа по-прежнему внушал людям страх; говорили, что те, кто готов отказаться от своей человеческой природы ради службы ему, обучаются тайному знанию, существовавшему до сотворения мира, – знанию столь чудовищному, что наверняка его занесли на землю с далеких планет, рожденных во времена ночи и хаоса.

Дом, который Эйбон построил в форме пятиугольной башни, состоял из пяти этажей, включая два подземных. Разумеется, дом перевернули вверх дном; трех слуг Эйбона пытали: медленно капали раскаленным битумом, чтобы выведать, куда делся хозяин. Они упорствовали, что знать ничего не знают, и после получасовой пытки их слова сочли доказательством истинного неведения. Никаких подземных коридоров в стенах и полах нижних комнат не обнаружилось, хотя Морги не поленился даже на самом нижнем этаже снять плиты, на которых стоял непристойный идол Зотаккуа, хотя и проделал это с большой неохотой, ибо покрытый шерстью приземистый божок с лицом летучей мыши и телом ленивца внушал ужас и отвращение служителю богини-лосихи Йундэ.

Снова обратившись к поискам на верхних этажах, дознаватели были вынуждены признать, что совершенно сбиты с толку. Они обнаружили лишь немногочисленные предметы мебели и несколько древних томов заклинаний, какие найдутся у любого колдуна, малоприятные кровавые картины на пергаменте из шкуры птеродактиля, а также допотопные чаши, скульптуры и тотемные столбы, собирать которые Эйбон был большой охотник. В той или иной форме на них почти всегда красовался Зотаккуа: его зверски-сонливое лицо злобно таращилось с ручек чаш и половины тотемов (принадлежавших недочеловеческим племенам) среди тюленей, мамонтов, громадных тигров и туров. Морги полагал, что малейшие сомнения в невиновности Эйбона рассеялись: несомненно, только приверженец Зотаккуа мог хранить у себя хотя бы одно-единственное изображение этого омерзительного божества.

Однако эти дополнительные, пусть и весьма серьезные доказательства не помогали в поисках Эйбона. Глядя в пустоту за окнами верхней комнаты, прямо с обрыва, под которым в четырехстах футах внизу бушевало море, Морги был вынужден отдать должное магическим способностям соперника. Иначе исчезновение Эйбона выглядело слишком таинственным, а Морги не любил тайн, если только они не были выгодны ему самому.

Он отвернулся от окна и еще раз обвел комнату пристальным взглядом. Очевидно, Эйбон использовал ее в качестве кабинета: здесь стояло бюро из слоновой кости, с тростниковыми перьями и разноцветными чернилами в глиняных горшочках; лежали листки каламитовой бумаги, заполненные странными астрономическими и астрологическими исчислениями, которые заставили Морги нахмуриться, потому что он их не понял. На каждой из пяти стен висел пергамент работы какой-то коренной расы, изображавший что-нибудь нечестивое и отталкивающее; на всех Зотаккуа представал на фоне диких пейзажей, чью странность можно было объяснить неразвитой техникой примитивных художников. Морги сорвал пергаменты со стен один за другим, словно ожидал, что обнаружит за ними Эйбона.

Долгое время Морги разглядывал почти пустые стены, а прислужники тем временем хранили почтительное молчание. В юго-восточной стене, над бюро, под пергаментом обнаружилась странная овальная панель. Густые черные брови Морги сошлись в одну линию. Эта стена подозрительно отличалась от других стен, будучи инкрустированной каким-то красноватым металлом, который, однако, не был ни золотом, ни медью – металл, если смотреть на него из-под полуопущенных век, слабо переливался странными цветами. Впрочем, если широко открыть глаза, свечение исчезало, будто его и не было, и не удавалось его даже припомнить.

У Морги – который, очевидно, оказался куда умнее и сообразительнее, чем о нем думал Эйбон, – зародилось подозрение, вероятно, абсурдное и ни на чем не основанное, ибо стена была внешней и за ней могли скрываться только небо и море.

Он вскарабкался на бюро и стукнул по панели кулаком. Результат превзошел ожидания. Ощущение ледяного холода, столь нестерпимого, что его было трудно отличить от палящей жары, пронзило его ладонь, руку и все тело, когда он ударил по неизвестному красноватому металлу. Панель поддалась, распахнулась, словно на невидимых петлях, издав громкий лязг, как будто пришедший из невообразимой дали. За ней Морги не увидел ни неба, ни моря, зато увидел нечто такое, чего не видал доселе, о чем ни разу не слышал и что не снилось ему в самых неистовых ночных кошмарах.

Он обернулся к прислужникам; на лице его застыла гримаса удивления пополам с торжеством.

– Дождитесь моего возвращения, – велел им колдун и нырнул в открывшуюся панель.

II

То, в чем обвиняли Эйбона, было правдой. Мудрый колдун, посвятивший жизнь законам и силам, как естественным, так и сверхъестественным, изучая мифы о Зотаккуа, распространенные на полуострове Мху Тулан, решил, что, возможно, этому малоизвестному божку, которому поклонялись еще до появления людей, следует уделить особое внимание. Он завел дружбу с Зотаккуа, который к тому времени переселился под землю, ибо культ его переживал забвение; колдун обратился к Зотаккуа с надлежащими молитвами и принес весьма уместные подношения; и странное сонное божество в благодарность за проявленный интерес и приносимые дары поделилось с Эйбоном знаниями, которые тому оказались более чем полезны в магических ритуалах. Также Зотаккуа поведал Эйбону факты из своей биографии, дополнив популярные мифы занятными подробностями. По причинам, о которых он не счел нужным сообщить, Зотаккуа переселился на землю в первобытную эпоху с планеты Сикранош (на Мху Тулане Сикраношем называли Сатурн); впрочем, Сикранош был лишь перевалочным пунктом в его путешествии из далеких миров и звездных систем. В качестве особого дара, после годов поклонений и жертвоприношений, он подарил Эйбону тонкую овальную пластину из внеземного металла, дав инструкции, как прикрутить ее к стене в комнате на верхнем этаже. Панель, если вытолкнуть ее из стены в пустоту, давала уникальную возможность проникнуть на Сикранош, находящийся на расстоянии миллионов миль в космическом пространстве.

В соответствии с нечеткими и несколько путаными объяснениями, которые соблаговолило дать божество, панель, частично изготовленная из материи, принадлежавшей иной вселенной, обладала необычными излучающими способностями – они и связывали ее с пространствами более высокого порядка, откуда до далеких астрономических объектов было рукой подать.

Впрочем, Зотаккуа предупредил Эйбона, что воспользоваться панелью можно лишь в случае крайней нужды, только ради того, чтобы избежать смертельной опасности, ибо существовал лишь ничтожный шанс вернуться обратно с Сикраноша – мира, где Эйбон едва ли почувствует себя комфортно, ибо этот мир очень сильно отличается от полуострова Мху Тулан, хотя и не совершенно враждебен человеку, как на еще более удаленных планетах. Родственники Зотаккуа еще проживали на Сикраноше и почитались аборигенами; Зотаккуа сообщил почти непроизносимое имя самого влиятельного божества, добавив, что оно послужит Эйбону своего рода паролем, если он когда-нибудь попадет на Сикранош.

Идея панели, которая открывает дорогу в некий далекий мир, показалась Эйбону весьма странной, если не сказать притянутой за уши; однако Зотаккуа был божеством, безусловно заслуживающим всяческого доверия. Впрочем, Эйбон не торопился испробовать уникальные возможности панели, пока Зотаккуа (пристально следивший за всеми подземными делами) не предупредил его об интригах, которые плел Морги, и о церковных судах, которые шли в склепах под храмом богини Йундэ. Понимая, как велика власть этих ревнивых фанатиков, Эйбон решил, что отдаться им в руки будет неразумием, граничащим с глупостью. Поблагодарив Зотаккуа и коротко с ним простившись, Эйбон собрал небольшую котомку с хлебом, мясом и вином и удалился в кабинет, где влез на бюро. Приподняв примитивную картину, которую Зотаккуа некогда сподвиг нарисовать одного полудикого художника, он толкнул панель, за которой скрывался мир, на ней изображенный.

Не приходилось сомневаться, что Зотаккуа и впрямь знал, о чем говорил, ибо сцене, что открылась перед Эйбоном, не было соответствия в топографии Мху Тулана, да и нигде на Земле. Местность, расстилавшаяся перед колдуном, не вызвала у него одобрения, однако выбора не было, если не считать таковым пыточные застенки богини Йундэ. Воображая изощренные мучения, которые заготовил для него Морги, Эйбон шагнул на планету Сикранош с живостью, удивительной для колдуна его лет.

Всего один шаг, но, оглянувшись, он не увидел ни следа панели, ни намека на свое жилище. Колдун стоял на пепельно-серой земле длинного косогора, под которым медленно струился поток, но не воды, а какого-то тягучего металла, напоминавшего ртуть, что стекал в окруженное холмами озеро с отрогов неприступных гор. Склон под ним был усеян рядами странных предметов; Эйбон никак не мог понять, деревья ли это, камни или живые организмы, ибо они, кажется, содержали в себе признаки всего понемногу. Все чудовищные детали невообразимого ландшафта явственно проступали под зеленовато-черным небом, пересеченным от края до края тройным циклопическим кольцом ослепительной яркости. Воздух был холоден, и Эйбону не понравилась серная вонь и странное першение, которое она оставляла в носу и гортани. Сделав несколько шагов по некрасивой серой поверхности, он обнаружил, что текстура почвы под ногами неприятно напоминает рыхлый слой пепла, намоченный дождем и вновь высохший.

Он начал спускаться по склону, почти опасаясь, что непонятные объекты вокруг начнут протягивать к нему свои каменные сучья – или руки, – чтобы остановить его продвижение. Больше всего они напоминали синевато-пурпурные кактусы из обсидиана, чьи конечности заканчивались грозными шипами, похожими на когти, а верхушки представляли собой нечто слишком вычурное – не бывает таких плодов или цветов. Кактусы не двигались с места, но, спускаясь по склону, впереди себя и позади Эйбон слышал тихий перезвон разной высоты. У колдуна зародилось тревожное подозрение, что таким способом кактусы общаются между собой – вероятно, обсуждают, кто он таков и как с ним поступить.

Так или иначе, колдун спустился с косогора без помех и преград туда, где предательские ловушки террас и уступов окаймляли озеро жидкого металла, словно величественные лестницы из древних эпох. Гадая, куда двинуться дальше, Эйбон нерешительно замер на краю одного из уступов.

Ход его мыслей прервала тень, которая внезапно чудовищной кляксой пролегла наискосок от его ног на крошащемся камне. Тень ему сразу не понравилась: она выглядела слишком вызывающей с точки зрения каких бы то ни было эстетических стандартов, и ее искаженные, уродливые формы отличались по меньшей мере экстравагантностью.

Эйбон обернулся, желая посмотреть, что за создание отбрасывает такую странную тень. Описать его было непросто: безумно короткие ноги, чрезмерно вытянутые руки, круглая голова, которая свисала с шаровидного тела, словно существо совершало сомнамбулический кувырок. Впрочем, приглядевшись, Эйбон заметил, что покрытое мехом тело и сонное выражение смутно напоминают искаженные пропорции Зотаккуа. Вспомнив слова божества, что форма, которую он принял на Земле, не совсем совпадает с тем, как он выглядел на Сикраноше, Эйбон спросил себя, не повстречал ли он родственника божества.

Он попытался выговорить почти непроизносимое имя, доверенное ему Зотаккуа в качестве пароля, однако существо, никак не выказав, что заметило колдуна, начало спускаться по террасам и уступам к озеру. Передвигалось оно в основном на руках, ибо странные ножки были слишком коротки и не доставали до ступеней. Добравшись до кромки озера, оно принялось с жадностью поглощать жидкий металл, что окончательно убедило Эйбона в божественной природе существа; определенно, создание низшего порядка не стало бы утолять жажду столь необычной жидкостью. Затем, вновь поднявшись на уступ, где стоял Эйбон, существо впервые обратило на колдуна внимание.

И тут Эйбон наконец вспомнил нелепое имя.

– Хзиулкуоигмнзхах! – с трудом выговорил он.

Несомненно, результат едва ли мог считаться приемлемым с точки зрения местных стандартов, но Эйбону, с тем речевым аппаратом, которым он располагал, очевидно, удалось не оплошать, ибо существо уставилось на него своими перевернутыми глазами чуть менее сонно, чем раньше, и даже удосужилось вымолвить нечто, что выглядело попыткой улучшить произношение колдуна. Эйбон гадал, удастся ли ему когда-нибудь выучить этот язык, а выучив, освоить произношение. Впрочем, то, что его поняли, уже было неплохо.

– Зотаккуа, – промолвил он и повторил имя трижды, торжественно и распевно, словно произносил заклинание.

Перевернутое создание слегка расширило глаза и снова поправило Эйбона, произнеся слово в совершенно особой, неописуемой манере, пропуская гласные и выделяя согласные. Затем постояло еще немного, задумчиво разглядывая колдуна. Наконец оно подняло руку длиной в эль и показало вдоль берега, где среди холмов был виден выход в долину, а затем отчетливо произнесло загадочные слова:

– Икхуи длосх одхклонкх.

Пока Эйбон размышлял над смыслом сего необычайного речения, существо отвернулось и принялось подниматься по широким ступеням к довольно поместительной пещере с колоннами на входе, которую Эйбон не заметил раньше. Не успело существо скрыться в пещере, как колдуна приветствовал верховный жрец Морги, нашедший его по следам в пепле.

– Презренный колдун! Омерзительный еретик! Я тебя арестую! – величаво промолвил Морги.

Эйбон удивился, если не сказать больше, однако тут же успокоился, увидев, что Морги прибыл в одиночестве. Эйбон вытащил меч из закаленной бронзы и улыбнулся.

– Советую тебе выбирать слова, Морги, – сказал он. – К тому же твоя идея арестовать меня несколько не к месту, ибо мы с тобой находимся на Сикраноше, откуда до Мху Тулана и казематов храма богини Йундэ много миллионов миль.

Судя по всему, услышанное не доставило Морги особенной радости. Он оскалился и пробормотал:

– Полагаю, это все твое проклятое колдовство.

Такое возмутительное предположение Эйбон предпочел проигнорировать.

– Я только что говорил с одним из богов Сикраноша, – высокопарно промолвил он. – Божество, имя которому Хзиулкуоигмнзхах, велело мне отправиться в указанном им направлении, дабы исполнить доверенную мне миссию и передать его послание. Предлагаю тебе забыть о наших мелких дрязгах и последовать за мной. Разумеется, ничто не мешает нам перерезать друг другу глотки или выпустить друг другу кишки, ибо мы оба вооружены. Однако в сложившихся обстоятельствах это кажется мне чистым ребячеством, не говоря о том, что это бессмысленно и бесполезно. Живыми мы принесем друг другу больше пользы в этом странном непознанном мире, где лучше действовать сообща.

Морги нахмурился и задумался.

– Хорошо, – буркнул он, – я согласен. Но предупреждаю, что по возвращении на Мху Тулан я от тебя не отстану.

– Об этом нам пока нечего беспокоиться, – возразил ему Эйбон. – Так мы идем?

III

Два гиперборейца продвигались вперед по узкой тропе, что вела в долину от озера из жидкого металла вдоль холмов, чья растительность становилась тем обильнее и гуще, чем ниже они спускались. Эту долину указало Эйбону перевернутое двуногое. Морги, дознаватель по призванию, забрасывал его вопросами:

– Кем или чем было то странное существо, которое скрылось в пещере, когда я с тобой заговорил?

– Это был бог Хзиулкуоигмнзхах.

– А кто он, этот бог? Признаюсь, я никогда о нем не слыхал.

– Дядя Зотаккуа по отцовской линии.

Морги замолчал, издав звук, который походил на подавленный чих или недовольное восклицание. Впрочем, спустя некоторое время он не выдержал и спросил:

– А в чем заключается твоя миссия?

– Все выяснится в свое время, – с достоинством ответствовал Эйбон. – Я не уполномочен говорить о ней до поры. У меня есть послание от божества, которое я должен доставить кому следует.

Против воли Морги был впечатлен.

– Полагаю, ты знаешь, что делаешь и куда идешь. Можешь хотя бы намекнуть, куда мы направляемся?

– Это тоже будет явлено в надлежащее время.

Холмы плавно спускались в лесистую долину, флора которой заставила бы земного ботаника схватиться за голову. Под последним из холмов неожиданно начиналась узкая дорога, уходившая вдаль. Эйбон решительно ступил на нее, – впрочем, выбора у него не было, ибо заросли каменных кустов и деревьев вскоре стали непроходимыми. Эйбон и Морги двигались вдоль зазубренных сучьев, походивших на связки дротиков и кинжалов, лезвий и игл.

Вскоре гиперборейцы заметили на дороге большие круглые следы с отметинами длинных когтей, однако не стали делиться друг с другом своими опасениями.

Спустя час или два путешествия по пружинящей под ногами тропинке из пепла, по обеим сторонам которой щетинилась растительность, напоминающая ножи и капканы, странники вспомнили, что проголодались. Морги так спешил схватить Эйбона, что не позавтракал; Эйбон же, стремясь избегнуть ареста, допустил тот же промах. Они присели на обочине, и колдун поделился со жрецом едой и вином. Впрочем, ели они экономно, ибо припасы были ограниченны, а местность вокруг вызывала сомнения в том, что им удастся вскорости раздобыть что-нибудь съедобное.

С новыми силами они продолжили путь и вскоре заметили впереди удивительное чудище, которому, очевидно, принадлежали многочисленные круглые следы. Чудище разлеглось на дороге, протянув задние ноги по направлению к путешественникам и загораживая им путь. У него были мириады коротеньких задних конечностей, но гиперборейцы понятия не имели, как выглядят передние и на что похожа голова.

Эйбон и Морги сильно перепугались.

– Еще одно твое божество? – попытался разрядить обстановку Морги.

Эйбон не ответил. Однако мог ли он ударить в грязь лицом? Колдун храбро выступил вперед и выкрикнул: «Хзиулкуоигмнзхах!», стараясь, чтобы прозвучало как можно внушительнее. Одновременно он выхватил меч и ткнул им между роговыми наростами, которые покрывали задние конечности чудища.

К их величайшему облегчению, животное продолжило путь по дороге, а гиперборейцы последовали за ним; когда сороконожка замедляла шаг, Эйбон повторял оказавшееся столь полезным заклинание. Морги взирал на него с некоторым почтением.

Таким манером они продвигались еще несколько часов. Громадное светящееся тройное кольцо все еще пересекало зенит, однако на удивление маленькое и холодное солнце уже прошло его и теперь клонилось к западу. Лес вокруг по-прежнему щетинился острой металлической листвой, но теперь от главной дороги, по которой шагало чудище, начали ответвляться тропинки и обходные пути.

Стояла тишина, за исключением топота многочисленных ножек их неуклюжего проводника; на протяжении миль ни Эйбон, ни Морги не произнесли ни слова. Верховный жрец все больше сожалел о поспешности, с которой последовал за Эйбоном сквозь панель; Эйбон горевал, что Зотаккуа не показал ему проход в какой-нибудь другой мир. От размышлений их отвлек шум низких бубнящих голосов, раздавшихся на дороге впереди чудища. В гуле нечеловеческих гортанных криков и карканья различались упрек и порицание, точно сварливая барабанная дробь, – чудище явно подвергалось поношениям со стороны неких невообразимых существ.

– И что дальше? – спросил Морги.

– Все будет явлено в надлежащее время, – ответствовал Эйбон.

Лес скоро поредел, и ведьминские завывания стали громче. Продолжая следовать по стопам гигантской сороконожки, которая нехотя продвигалась по дороге перед ними, путешественники неожиданно выступили на открытое пространство, и перед ними предстала живописная сцена. Чудище, которое явно отличалось покорностью, безобидностью и глупостью, съежилось перед группой созданий размером с человека, вооруженных лишь кнутами с длинными рукоятками. Эти создания, хоть и были двуногими, а их анатомия не так поражала воображение, как анатомия существа, которое Эйбон повстречал у озера из жидкого металла, все же выглядели весьма необычно: голова и тело представляли собой единое целое, а уши, глаза, ноздри, рты и другие органы неизвестного назначения располагались в произвольном порядке на груди и животе. Странные создания были полностью обнажены, смуглы и без всяких признаков растительности на теле и конечностях. Позади них высились постройки, которые плохо соотносились с человеческими понятиями об архитектурной симметрии.

Эйбон храбро выступил вперед, в то время как Морги скромно последовал за ним. Безголовые создания перестали бранить свое безропотное чудище и уставились на землян с выражением, которое трудно было разобрать из-за странного расположения черт лица прямо на туловище.

– Хзиулкуоигмнзхах! Зотаккуа! – звучно промолвил Эйбон. Затем, выдержав паузу надлежащей длины, продолжил: – Икхуи длосх одхклонкх!

Результат был поистине впечатляющим – а чего еще ожидать от столь могущественного заклинания? Сикраношцы, отбросив свои кнуты, склонились перед колдуном так низко, что их глазастые и носатые туловища почти коснулись земли.

– Я исполнил миссию – я доставил послание, которое передал мне Хзиулкуоигмнзхах, – сказал Эйбон жрецу.

IV

Несколько сикраношских месяцев два гиперборейца были почетными гостями многочисленного, почтенного и добродетельного народа, называвшего себя бхлемфроймами. Эйбон, в отличие от Морги обладавший способностями к языкам, далеко продвинулся в изучении местного диалекта. Его знания об обычаях, поведении, идеях и верованиях бхлемфроймов вскоре стали исчерпывающими, однако вскоре то, что поначалу очаровывало, стало источником разочарования.

Покрытое роговыми наростами чудище, которого они с Морги столь храбро вернули хозяевам, оказалось домашней тягловой скотиной: чудище заплутало среди металлической растительности в пустынной местности, окружавшей Вхлоррх, столицу бхлемфроймов. Почтение, с которым местные приветствовали Эйбона и Морги, было всего лишь проявлением благодарности за возвращение домашней скотины, а вовсе не реакцией, как полагал Эйбон, на произнесенные им священные имена и внушающую ужас фразу: «Икхуи длосх одхклонкх». Существо, которое колдун повстречал у озера, действительно оказалось божеством по имени Хзиулкуоигмнзхах; в ранних мифах бхлемфроймов содержались также невнятные упоминания о Зотаккуа. Впрочем, местные, кажется, были настроены весьма материалистически и давно перестали поклоняться богам и приносить им жертвы, хотя всегда упоминали о них с несколько отстраненным уважением и никогда не богохульствовали. Эйбон выяснил также, что слова «икхуи длосх одхклонкх» принадлежали языку, на котором боги общались между собой и который бхлемфроймы успели забыть. Однако язык этот по-прежнему изучало соседнее племя, йдхимы, которые традиционно продолжали почитать бога Хзиулкуоигмнзхаха и его родню.

Бхлемфроймы же были сугубо практичной расой и интересов имели мало: они выращивали многочисленные сорта съедобных грибов, разводили гигантских сороконожек, а еще плодились и размножались. Последнее, как открылось Эйбону и Морги, они проделывали весьма необычным способом: бхлемфроймы были существами двуполыми, но лишь одной женщине на поколение доверялась честь произвести на свет потомство; именно эта женщина, поглотив достаточное количество особого вида грибов, вырастала до гигантских размеров и становилась матерью нового поколения.

Когда гиперборейцы успели обвыкнуться с жизнью и обычаями племени, им оказали великую честь, позволив увидеть будущую мать народа. Звали ее Дйхенкуомх, и после многолетней, специально разработанной диеты она наконец достигла требуемых размеров. Неудивительно, что будущая мать народа занимала самый большой дом в столице; с утра до вечера она неустанно поглощала чудовищное количество еды. Колдун и дознаватель были поражены, если не сказать ошеломлены необъятностью ее внушительных, как гора, чар и их весьма оригинальным устройством. Им сказали, что отец (или отцы) будущего поколения еще не выбраны.

То, что головы у гиперборейцев не составляли с торсом единое целое, неизменно вызывало у их радушных хозяев живейший биологический интерес. Как выяснилось, изначально бхлемфроймы не были безголовыми, но достигли нынешнего состояния в процессе медленной эволюции, в результате которой голова древнего бхлемфройма была совершенно поглощена туловищем. Однако, в отличие от большинства людей, бхлемфроймы не воспринимали ступень развития, на которой в настоящее время находились, бездумно, как нечто само собой разумеющееся. Безголовость оставалась неизбывным источником национальной скорби; они оплакивали то, что было отнято у них природой, и появление Эйбона и Морги, которые выглядели идеальными экземплярами цефалической эволюции, обострило их евгеническую печаль.

Когда чувство новизны и экзотики улетучилось, колдун и дознаватель, со своей стороны, стали находить жизнь среди бхлемфроймов довольно унылой. Еда была однообразной – все те же сырые, вареные или жареные грибы, которые порой дополнялись жестким и вялым мясом домашней скотины. К тому же бхлемфроймы, хоть и вели себя неизменно вежливо и почтительно, не испытывали никакого интереса к демонстрации гиперборейских магических практик, которыми удостаивали их Эйбон и Морги, а плачевный недостаток религиозного рвения сводил на нет все миссионерские усилия. Будучи начисто лишены воображения, бхлемфроймы даже не удивлялись тому, что их гости прибыли из далекого мира, совершенно не похожего на Сикранош.

– Я чувствую, – сказал однажды Эйбон Морги, – что бог допустил прискорбную ошибку, решив передать им хоть какое-то послание.

Вскоре после этого большой совет бхлемфроймов явился к ним в полном составе и сообщил, что по длительном размышлении Эйбон и Морги выбраны отцами следующего поколения и им предстоит немедленно сочетаться браком с матерью народа в надежде, что результатом этого союза станет появление на свет головастых бхлемфроймов.

Эйбон и Морги были ошеломлены оказанной им евгенической честью. Представив гороподобную женщину, которую им показали, Морги тут же вспомнил о жреческом обете безбрачия, некогда им принесенном, а Эйбон выразил желание сию же минуту принести аналогичную клятву. Дознаватель от изумления почти лишился дара речи, однако колдун, проявив редкое присутствие духа, решил выиграть время и принялся расспрашивать бхлемфроймов об изменениях в социальном статусе его и Морги в качестве законных супругов Дйхенкуомх. Наивные бхлемфроймы, недолго думая, заявили, что беспокоиться об этом не стоит, ибо после исполнения супружеского долга мужей подают на стол матери народа в виде рагу или других кулинарных изысков.

Гиперборейцы попытались скрыть от хозяев свое нежелание принять оказанную честь во всех ее проявлениях. Эйбон, мастер дипломатии, зашел так далеко, что дал формальное согласие от себя и своего компаньона. Но когда делегация удалилась, заявил Морги:

– Теперь я еще больше убежден, что бог ошибся. Мы должны как можно скорее оставить Вхлоррх и продолжить наше путешествие, пока не встретим тех, кто более достоин принять его послание.

Простодушные и патриотически настроенные бхлемфроймы и помыслить не могли, будто кто-то способен по собственной воле отвергнуть честь дать жизнь новому приплоду. Никто и не думал следить за гиперборейцами или ограничивать их свободу. Оказалось, что легче легкого оставить дом, в который их поселили, когда грохочущий диафрагмальный храп хозяев поднялся к великим кольцам сикраношских лун, и выйти на дорогу, ведущую из Вхлоррха в страну йдхимов.

Дорога отчетливо виднелась перед ними, а от колец было светло, как днем. До восхода солнца и момента, когда бхлемфроймы обнаружили их исчезновение, гиперборейцы немало успели пройти по освещенной кольцами местности, не переставая дивиться новым ландшафтам. Простодушные безголовые, скорее всего, так поразились исчезновению гостей, которых избрали прародителями, что даже не подумали их преследовать.

До земель йдхимов (как еще раньше поведали им бхлеймфроймы) было много лиг; дорога шла через пепельные пустыни, заросли каменных кактусов, грибные леса и высокие горы. Границу бхлемфроймов, обозначенную примитивной скульптурой матери народа у обочины, они преодолели еще до рассвета. На протяжении следующего дня гиперборейцы повстречали множество необычных рас, составлявших пестрое население Сатурна. Они видели дйхиббисов, бескрылых птицелюдей пустыни, которые годами сидят поодиночке в своих доломитовых гнездах и размышляют о космосе, изредка окликая друг друга таинственными слогами йоп, йип, йуп, содержащими, говорят, непостижимые глубины эзотерической мысли. Повстречали болтливых пигмеев, ипхикхов, которые выдалбливают свои жилища в ножках крупных грибов особой разновидности и вечно пребывают в поисках нового дома, потому что старые за несколько дней успевают раскрошиться. Гиперборейцы слышали также подземное кваканье таинственных гхлонгхов, которые страшатся не только солнечного света, но и света великих колец и которых никто из сикраношцев, обитающих на поверхности, ни разу не видел.

К закату гиперборейцы одолели земли означенных народов и даже начали подъем в горы, отделявшие их от земель йдхимов. Здесь, на защищенном горном уступе, их сморила усталость; и поскольку они уже не опасались преследований бхлемфроймов, после скудного ужина из сырых грибов оба завернулись в мантии, чтобы не замерзнуть, и погрузились в сон.

Спать им мешали какодемонические кошмары, в которых обоих хватали бхлемфроймы и силой заставляли совокупляться с Дйхенкуомх. Они проснулись вскоре после рассвета от видений, наполненных мучительными подробностями, и возжаждали немедля продолжить подъем.

Горные склоны над ними выглядели необитаемыми, и это наверняка отпугнуло бы путешественников менее выносливых и терзаемых менее чудовищными страхами. Вскоре высокие грибные леса уменьшились до альпийских размеров и теперь скорее напоминали лишайники; впереди был только голый черный камень. Худощавый и жилистый Эйбон хорошо переносил подъем, в то время как Морги, обладавший солидными габаритами жреца, вскоре выбился из сил. Когда он останавливался, чтобы перевести дух, Эйбон говорил ему: «Вспомни о матери народа», – и Морги преодолевал следующий крутой уступ, словно резвая, хоть и несколько одышливая горная козочка.

К полудню они добрались до перевала, откуда открывался вид на страну йдхимов. То была обширная и изобильная местность с лесами из гигантских грибов и других таллофитов, больше и многочисленнее тех, что им доводилось видеть прежде. Даже предгорья с этой стороны выглядели плодороднее, ибо не успели гиперборейцы спуститься, как очутились в роще громадных дождевиков и поганок.

Они как раз восхищались размером и многообразием этих грибов, когда в горах раздались громовые раскаты. Грохот приближался, обрастая все новыми раскатами. Эйбон мог бы обратиться к Зотаккуа, а Морги – вознести молитву богине Йундэ, но, к несчастью, времени на это не было. Гиперборейцев подхватила волна катившихся по земле дождевиков и лавина поганок, выкорчеванных обвалом, который начался высоко в горах; и с нарастающей скоростью, в головокружительном вихре разбухающей грибной массы они завершили спуск с гор менее чем за минуту.

V

Пытаясь выбраться из-под груды таллофитовых наносов, под которой они были погребены, Эйбон и Морги заметили, что полная тишина не наступила, хотя лавина сошла. В соседних кучах кто-то копошился. Когда удалось выпростать шею и плечи, гиперборейцы обнаружили, что там барахтаются местные, отличавшиеся от их бывших хозяев наличием рудиментарных голов. Это и были йдхимы, на один из городов которых обрушилась лавина. Из булыжников и дождевиков торчали крыши и башни; прямо перед гиперборейцами возвышалось здание, похожее на храм, и от его заблокированной двери йдхимы пробивали путь в грибной массе. При виде Эйбона и Морги они перестали копать, и колдун, который успел выбраться и убедиться, что его кости целы, воспользовался возможностью обратиться к ним:

– Внемлите! У меня послание от бога Хзиулкуоигмнзхаха! Я бесстрашно пронес эту весть через все испытания. На божественном языке она звучит так: «Икхуи длосх одхклонкх».

Поскольку говорил он на диалекте бхлемфроймов, который отличался от местного, сомнительно, чтобы йдхимы поняли первую часть его речи. Но Хзиулкуоигмнзхах был их святым покровителем, и они знали язык богов. На словах «икхуи длосх одхклонкх» копошение и непрерывная суета заметно активизировались, раздались гортанные крики, и из грибной массы показались новые головы и конечности. Те, кто успел выбраться из храма, вернулись и вынесли громадный образ Хзиулкуоигмнзхаха, несколько образов поменьше, изображающих менее значимых, но родственных божеств, и древнего идола, в котором Эйбон и Морги углядели сходство с Зотаккуа. Остальные йдхимы принялись выносить своих домашних божков, мебель и пожитки, и, сделав знак гиперборейцам, чтобы те следовали за ними, население в полном составе покинуло город.

Эйбон и Морги были сильно озадачены. И только после того, как в долине, покрытой грибными лесами, на расстоянии дня пути от старого города был возведен новый, и после того, как они стали жрецами в новом храме, гиперборейцы узнали причину переселения и каков смысл выражения «икхуи длосх одхклонкх». Оно означало: «Иди своей дорогой!»; произнеся его, бог хотел всего лишь отвязаться от Эйбона. Однако то, что сход лавины совпал с появлением Эйбона и Морги и доставленным ими божественным посланием, заставило йдхимов воспринять это как руководство к действию, как божественную директиву сменить место жительства. Что и привело к массовому исходу населения вместе с идолами и домашним скарбом.

Новый город назвали Гхломпх – по имени погребенного лавиной. И здесь до скончания своих дней Эйбон и Морги жили в почете и уважении, а их появление со словами «икхуи длосх одхклонкх» на устах было сочтено весьма удачным стечением обстоятельств, ибо теперь, когда город находился на удалении от гор, лавины ему не угрожали.

Последовавшие за переездом тучные годы повлияли и на гиперборейцев. У йдхимов, которые предпочитали размножаться более традиционным способом, не было матери народа, и жизнь Эйбона и Морги текла безмятежно. Эйбон наконец-то оказался в своей стихии, ибо весть, которую он принес от бога Зотаккуа, еще почитаемого в этой части Сикраноша, превратила его в своего рода местного пророка, даже помимо славы, которой он пользовался как носитель божественного послания.

Возможно, Морги и не был здесь совершенно счастлив, ибо йдхимы, хоть и верили в богов, не разжигали свой религиозный пыл до фанатизма и нетерпимости, а стало быть, абсолютно невозможно было преследовать их за ересь и вероотступничество. Впрочем, были и приятные моменты: грибное вино йдхимов, хоть и сильно горчило, славилось крепостью, да и женщин, если не быть слишком брезгливым, здесь находилось в достатке. Так Морги и Эйбон продолжили вести жизнь священнослужителей, которая, если честно, не слишком отличалась от жизни духовных лиц на Мху Тулане и в прочих краях.

Таковы были всевозможные приключения и такой удел в конце концов обрела эта грозная парочка на Сикраноше. Тем временем в доме Эйбона из черного гнейса, что стоял на утесе над северным морем на полуострове Мху Тулан, прислужники Морги несколько дней ждали своего господина, не осмеливаясь ни последовать за верховным жрецом, ни ослушаться приказа и удалиться. Спустя некоторое время особым разрешением, выданным временным заместителем Морги, их отозвали. Однако произошедшее нанесло сильный урон культу богини Йундэ. Сложилось мнение, что Эйбон с помощью могущественной магии, которой научился у Зотаккуа, не только сумел сбежать от Морги, но в придачу и сокрушил этого последнего. Как следствие, вера в богиню Йундэ захирела, и в последние века перед наступлением великого ледникового периода на полуострове Мху Тулан возродилось поклонение темному божеству Зотаккуа.