Не ведаю, сколько времени носило меня по волнам. Несколько дней и ночей я помню как чередование серости и тьмы; затем фантасмагорическая вечность бреда и смутное падение в непроглядную тьму забвения. Вероятно, меня привела в чувство вода, которой я наглотался; я лежал на дне шлюпки, головой прислонившись к корме, и шесть дюймов рассола плескались подле моих губ. Я задыхался, шлюпку швыряло на волнах, и с каждым броском вода прибывала с обоих бортов; где-то неподалеку ревел прибой.

Я постарался сесть, и с трудом, но мне это удалось. Мысли и чувства путались, и я почти утратил способность ориентироваться в пространстве. Больше всего меня мучила жажда – во рту разбегалось и пульсировало пламя; голова кружилась, тело как будто обмякло и опустело. Я пытался вспомнить, что случилось; какое-то время я даже не удивлялся, что нахожусь в шлюпке один. Но даже в таком оцепенелом и полубессознательном состоянии рев прибоя внушал ощущение неминуемой опасности; и я потянулся за веслами.

Весел не было; впрочем, в нынешнем моем состоянии я едва ли сумел бы ими воспользоваться. Оглядевшись, я увидел, что прибрежным течением шлюпку несет между двумя рядами низких рифов, почти скрытых пенными брызгами. Передо мной маячила отвесная скала, но, когда шлюпка к ней приблизилась, скала волшебным образом разделилась, и через образовавшуюся щель я выплыл в зеркальные воды тихой лагуны. Перемещение из бурного моря в царство безмятежности и безмолвия было стремительным, какой обычно подобная смена декораций и событий бывает во снах.

Длинная узкая лагуна вилась между ровными берегами, густо покрытыми тропической растительностью. Здесь росло много пальм неизвестной мне разновидности, а также громадных саговых пальм и широколистных трав выше молодых деревцов. Я уже тогда слегка удивился; впрочем, в основном меня занимало другое: пока шлюпка медленно дрейфовала к пляжу, я пытался привести в порядок свои воспоминания. Это оказалось делом непростым.

Голова все еще кружилась; вероятно, морская вода, хоть и вывела меня из оцепенения, была не слишком полезна моему здоровью. Впрочем, я помнил, что зовут меня Марк Ирвин и я первый помощник капитана грузового судна «Окленд», которое курсировало между Кальяо и Веллингтоном. И я слишком хорошо помнил ту ночь, когда капитан Мелвилл стащил меня с койки, на которой я спал без задних ног, с криками, что на судне пожар. Я помнил ревущее пламя и дым, сквозь который мы выбрались на палубу; мы сразу поняли, что судно не спасти, ибо огонь добрался до масла, составлявшего часть нашего груза; помню, как в зловещем мареве пожара мы грузились на шлюпки. Половина команды застряла в огненной ловушке на баке, другая была вынуждена спасаться, не успев прихватить с собой воду и продовольствие. Несколько дней мы гребли посреди мертвого штиля, не встретив ни единого судна, и муки наши не поддавались описанию, когда разразился шторм. Мы потеряли две шлюпки; уцелела последняя, в которой были капитан Мелвилл, второй помощник, боцман и я. Однако во время ли самого шторма или в последующие дни и ночи, когда я пребывал в бреду, мои компаньоны каким-то образом оказались за бортом… Это было все, что я помнил, однако воспоминания были смутными и обрывочными и, казалось, принадлежали другому человеку, не тому, которого сейчас прибьет течением к берегу тихой лагуны. Оцепенелый и осоловевший, я будто витал в облаках, и даже жажда тревожила меня уже не так сильно, как при пробуждении.

Шлюпка успела пристать к пляжу с ровным перламутровым песком прежде, чем я начал задумываться о том, куда меня занесло. Я помнил, что в ночь пожара мы были в сотнях миль юго-западнее острова Пасхи, в той части Тихого океана, где не было никаких островов, а этот остров определенно не походил на остров Пасхи. Куда же я попал? Я с изумлением осознал, что этот участок суши не знает проложенных маршрутов и географических карт. Это явно был остров, но я не имел понятия ни о его протяженности, ни о том, является ли он обитаемым. Кроме пышной растительности, странных птиц, бабочек и не менее странных рыб, которых я приметил в лагуне, других признаков живых существ я не нашел.

Я выбрался на берег, шатаясь под палящими лучами, что изливались с неба неподвижным всемирным потопом. Первым делом требовалось раздобыть воду. Наугад я нырнул под кроны могучих пальм, с трудом раздвигая листья и приваливаясь к стволам, чтобы не упасть. Впрочем, через двадцать-тридцать шагов я обнаружил ручеек, изливавший разбитый хрусталь с низкого уступа, образуя тихое озерцо, в чистой глади которого отражались мхи длиной в десять дюймов и широкие лепестки цветов, похожих на анемоны. Вода была прохладной и сладковатой, я с жадностью приник к ней, чувствуя, как блаженная свежесть пронизывает иссохшие ткани тела.

Напившись, я огляделся в поисках съедобных фруктов. Рядом с ручьем, опустив тяжелые розово-желтые косточковые плоды на громадные мхи, рос куст. Таких фруктов я еще не встречал, но выглядели они аппетитно, и я решил попробовать. На вкус мякоть оказалась сочной и сладкой; силы возвращались ко мне, пока я ел. Мой разум прояснился, и я успел восстановить многие способности, которыми до сей поры владел лишь частично.

Я вернулся к шлюпке и вычерпал морскую воду; затем постарался оттащить шлюпку подальше от берега на случай, если она мне еще понадобится. Сил мне явно не хватало, и, боясь, что отлив унесет ее в море, я складным ножом срезал несколько высоких стеблей и сплел из них длинную веревку, которой и привязал лодку к ближайшей пальме.

Стоило мне начать рассуждать связно, и тут же в глаза бросилось то, чего раньше я не замечал и не анализировал. Меня переполняло смешение странных впечатлений, и некоторые не поддавались восприятию посредством обычных чувств. Прежде всего, я наконец-то разглядел причудливые и невероятные растения, которые меня окружали; они ничуть не походили на пальмы, травы и кустарники, что водились на островах южных морей: их листья и стебли, в основном искривленного архаичного типа, казалось, произрастали в незапамятные времена на побережье континента Му. Ничего подобного мне не доводилось встречать ни в Австралии, ни в Новой Гвинее, этих прибежищах первозданной флоры; разглядывая их, я был ошеломлен их доисторическим видом. Беззвучие вокруг походило на беззвучие мертвых веков, беззвучие того, что ушло под волны забвения. С этой минуты я понял, что с островом что-то не так. Странно, но я не мог сказать, что именно с ним не так, не мог перечислить по пунктам, что́ создавало такое впечатление.

Кроме причудливой растительности, даже солнце показалось мне странным. Для долготы, на которой я предположительно находился, оно стояло слишком высоко и выглядело крупнее обычного; да и небо было непривычно ярким, ослепляя невыносимым сиянием. Совершенное безмолвие, царившее вокруг, не тревожил ни плеск волн, ни шорох листьев, и весь пейзаж казался чудовищным видением невообразимого мира за пределами времени и пространства. Впрочем, стоит ли удивляться, ведь на картах этого острова не существовало… Я все больше убеждался в том, что происходит что-то ненормальное; я пребывал в смятении и мрачном изумлении, словно меня забросило на другую планету. Мне казалось, что от прошлой жизни меня отделяет непреодолимое расстояние, ни имеющее ничего общего с синими морскими и небесными лигами; что я, как этот остров, потерялся и никогда не найдусь. Меня охватила паника, и несколько мгновений я провел в парализующем ужасе.

Чтобы умерить волнение, я быстро зашагал вдоль кромки воды. Мне пришло в голову, что я мог бы исследовать остров, – вдруг мне удастся найти разгадку тайны или наткнуться на какое-то объяснение?

После нескольких змеистых поворотов я дошел до конца лагуны. Здесь почва резко уходила вверх к высокому гребню холма, поросшему той же растительностью, что и в лагуне, только теперь к ней добавилась араукария. Гребень холма, очевидно, был самой высокой точкой острова, и после получаса блужданий между папоротниками, жесткими архаическими кустарниками и араукариями я его покорил.

Здесь, сквозь просветы в густой листве, предо мной предстало зрелище столь же невероятное, сколь и неожиданное. Подо мной расстилался противоположный берег острова; и все пространство вдоль извилистого пляжа и закрытых гаваней было усеяно каменными крышами и башнями! Никогда еще мне не доводилось видеть такой архитектуры, и с первого взгляда я не понял, древние ли это руины или дома живых людей. Потом за крышами я разглядел пришвартованные у мола лодки странной конструкции, с развевающимися под солнцем оранжевыми парусами.

Мое изумление не поддается описанию: в лучшем случае (если остров был вообще обитаем) я надеялся увидеть хижины аборигенов, но передо мной возвышались строения, которые свидетельствовали о развитой цивилизации! Что это были за строения и кто их построил – ответов на эти вопросы я не знал. Но когда я быстрым шагом спускался в гавань, к охватившему меня изумлению примешивался вполне простительный азарт. По крайней мере, на острове жили люди, и при мысли об этом ужас, который был неотъемлемой частью моего изумления, на время отступил.

Когда я приблизился к домам, они показались мне еще удивительнее, чем на расстоянии. Однако ни описать странность их архитектурного облика, ни сопоставить ее с виденным мною ранее или подобрать ей определение я не берусь. Построены они были из камня. Я не сумею охарактеризовать его цвет – ни бурый, ни красный, ни серый, он являл собой смесь этих цветов, одновременно не будучи ни одним из них. Помню лишь, что строения были низкими и квадратными, с квадратными же башнями. Странность заключалась в другом – от этих домов исходил аромат невообразимой древности. Я сразу понял, что они столь же древние, как и грубая первобытная растительность, и, подобно ей, представляют собой послание давно забытого мира.

Затем я увидел людей – людей, перед которыми пасовали не только мои этнографические познания, но и мой разум. Все они были погружены в те или иные занятия. Поначалу я не понял, чем именно они заняты, но чем бы ни были, к своим занятиям они относились с чрезвычайной серьезностью. Одни смотрели на море и солнце, время от времени переводя взгляд на длинные свитки из некоего подобия бумаги, которые держали в руках; другие сгрудились на каменной платформе вокруг замысловатого прибора, похожего на армиллярную сферу. Все эти люди были облачены в похожие на туники одеяния – странных янтарных, лазурных и багровых оттенков и невиданного в истории кроя. Подойдя ближе, я заметил, что лица у них широкие и плоские, а разрез глаз слегка напоминает монгольский, но, странным образом, я не мог сопоставить их ни с одной расой, жившей под солнцем на протяжении миллионов лет. Что же до тихой, плавной речи, изобиловавшей гласными, ее истоков я не мог отыскать ни в одном из известных мне языков.

Казалось, никто меня не замечает. Я подошел к группе из трех человек, которые разглядывали длинный свиток, и попробовал привлечь их внимание. В ответ они лишь углубились в изучение свитка, а когда я схватил одного из них за рукав, стало понятно, что они меня не видят. Изумляясь еще больше, я всмотрелся в лица и был потрясен сочетанием невыразимого недоумения и растерянности с маниакальной сосредоточенностью. В них было много от безумцев, а еще больше от ученых, поглощенных решением задачи, для которой не существовало решения. Взгляд оцепеневший и огненный, безмолвно бормочущие губы, что тщетно силились вымолвить слово; и, проследив за их взглядом, я понял, что свиток их – своего рода карта или чертеж, выполненный выцветшими чернилами на пожелтевшей от времени бумаге. Континенты, моря и острова, на ней изображенные, принадлежали неизвестному мне миру, а их названия были нанесены гетероклитическими рунами забытого алфавита. Мое внимание привлек один континент с крохотным островом у южного побережья; один из изучавших карту время от времени касался острова кончиком пальца и всматривался в пустой горизонт, будто искал исчезнувшую береговую линию. У меня создалось впечатление, что эти люди так же необратимо потеряны, как и я сам. И что они, как и я, сбиты с толку неразрешимым и неисправимым положением дел.

Я направился к каменной платформе, стоявшей на обширной площади среди домов. Высотой она была футов в десять, наверх вели круговые ступени. Взойдя по ним на платформу, я попытался привлечь внимание людей, столпившихся у круглого металлического прибора. Однако им не было до меня никакого дела: их целиком поглотили исследования. Одни крутили громадную сферу, другие разглядывали географические и небесные карты. Будучи моряком, я не мог не заметить, что некоторые измеряли высоту солнца прибором, напоминавшим астролябию. И все без исключения имели вид смущенный, потерянный и были целиком сосредоточены на своих ученых штудиях.

Видя, что все мои попытки привлечь их внимание тщетны, я спустился с платформы и побрел к гавани. Странность и необъяснимость происходящего все больше угнетала меня, и я все острее чувствовал, что не нахожу ей рационального объяснения. Я словно провалился в лимб, где царили безумие и растерянность, угодил в тупик некоего сверхъестественного измерения. Обитатели острова, судя по всему, тоже были сбиты с толку: без сомнения, они понимали, как понимал я, что с местной географией, а возможно и с хронологией, что-то не так.

Остаток дня я бродил по улицам, но так и не встретил никого, кто почувствовал бы мое присутствие, и не нашел ничего, что развеяло бы растущее смятение духа и разума. Везде мне попадались люди, мужчины и женщины, и, хотя не все были седы и морщинисты, все производили впечатление незапамятной древности, бесконечных, не поддающихся подсчетам лет и жизненных циклов. И все были встревожены, все болезненно сосредоточены, все изучали карты, древние свитки и книги, всматривались в море, небо или уличные медные таблички с астрономическими законами, словно надеялись найти некий изъян в своих вычислениях. Я встречал зрелых мужчин и женщин и тех, чьи лица отличались свежестью юности, но ребенка видел только однажды, и на его лице отражалась не меньшая озабоченность, чем на лицах старших островитян. Если они и были способны есть, пить и выполнять какую-то рутинную работу, это происходило вдали от моих глаз. Меня захватила идея, что их пребывание в таком состоянии болезненной сосредоточенности длится столь долго, что в других мирах его сочли бы вечностью.

Я подошел к большому строению, за открытыми дверями которого царил мрак. Всмотревшись внутрь, я понял, что это храм, ибо из пустынных сумерек, пропитанных тяжелыми ароматами выгоревших благовоний, на меня взирали косые глазки грозного чудища. Изваяние было вырезано из камня или дерева, руки у него были как у гориллы, а на лице застыла нечеловеческая злоба. Увиденное мне не понравилось; я покинул храм и отправился дальше бродить по улицам.

Затем я спустился к берегу, где у каменного мола были пришвартованы суда с оранжевыми парусами. Их было пять или шесть: маленькие галеры с одним рядом весел; металлические фигуры на носу имели явное сходство с примитивными божествами. Галеры были истрепаны волнами бесконечных лет, паруса напоминали рваные тряпки и не меньше, чем все остальное на острове, производили впечатление седой древности. Глядя на них, легко было поверить, что их причудливые резные носы касались пристаней Лемурии, ушедших под воду в незапамятные времена.

Я вернулся в город, снова попытался привлечь внимание его жителей, и снова безуспешно. Пока я бродил по улицам, солнце закатилось за горизонт и на пурпурном небе тотчас проступили звезды. Они были огромными и покрывали все небо. Я всматривался в них взглядом опытного моряка, но не находил знакомых созвездий, хотя мне показалось, будто то здесь, то там проступают их искаженные и растянутые подобия. Все выглядело безнадежно искривленным, и эта кривизна подчиняла себе мой мозг, чем дольше я пытался обрести хоть какой-то ориентир; вероятно, жители города были одержимы той же заботой…

Не знаю, сколько времени провел я на острове. Здесь время теряло смысл, но даже если нет, я все равно утратил способность к точным вычислениям. Все вокруг было невозможным и неестественным, все напоминало тревожную и нелепую галлюцинацию, и половину времени я воображал, что по-прежнему пребываю в забытьи и меня все еще носит по волнам. Разве это не выглядело самым разумным объяснением? Меня не удивляет, что те, кто узнал мою повесть, не ищут других резонов. И я бы с радостью с ними согласился, если бы не некоторые вполне материальные детали…

Я также не могу сказать ничего определенного о том, как именно жил на острове. Помню, что спал под звездами за городом; помню, что ел и пил, день за днем наблюдая странных островитян, погруженных в безнадежные вычисления. Иногда забредал в дома, чтобы раздобыть еду, несколько ночей – если я ничего не путаю – даже спал в одном доме при полном равнодушии хозяев. Ничто не могло разрушить чары их сосредоточенности и заставить отозваться на мое присутствие; и вскоре я бросил попытки. По мере того как шло время, мне самому начало казаться, что я развоплотился, стал сомнительным и эфемерным и их пренебрежению не стоит удивляться.

Несмотря на путаницу, царившую в моей голове, я все же пытался найти способ покинуть заколдованный остров. Я вспомнил, что у меня есть шлюпка – правда, без весел. И немедленно принялся готовиться к отплытию. Среди бела дня на глазах островитян я забрал весла с одной из галер и перенес их через гребень холма, за которым спрятал шлюпку. Весла оказались очень тяжелыми, их лопасти были широки, словно веера, а рукоятки покрыты серебряными иероглифами. В одном доме я разжился двумя глиняными кувшинами, расписанными примитивными фигурами, и отнес в лагуну, намереваясь перед отплытием наполнить их свежей водой. Также я запасся провизией. Тем не менее сбивающая с толку загадка этого места парализовала мою способность к действию, и, даже когда все было готово к отплытию, я все еще тянул. Я чувствовал, что обитатели острова бессчетное количество раз пытались его покинуть, но всегда терпели поражение. Поэтому я медлил, как человек, пребывающий в объятиях нелепого ночного кошмара.

Однажды вечером, когда на небе высыпали все искаженные созвездия, я заметил, как происходит нечто необычное. Островитяне больше не стояли группами, сосредоточенно размышляя или ведя дискуссии, а все до единого устремились к храму. Я последовал за ними и, встав у двери, всмотрелся.

Внутреннее пространство заливал яркий свет факелов, бросавших зловещие тени на толпу и идола, которому она поклонялась. Горели курильницы, раздавались песнопения на языке, состоящем из мириад гласных, к которому мое ухо успело привыкнуть. Они заклинали своего устрашающего идола с руками как у гориллы и получеловеческим-полузвериным лицом, и мне не составило труда догадаться, чего они хотят. Затем голоса стихли до печального шепота, дымок от курильниц рассеялся, и в пространство между молящимися и их божеством вытолкнули ребенка.

Я был уверен, что идол вырезан из камня или дерева, но теперь, оцепенев от ужаса, понял, что ошибался. Косые щелки глаз раскрылись и злобно уставились на ребенка, а длинные руки с острыми, как лезвия, когтями, медленно поднялись и протянулись вперед. Острые, точно стрелы, клыки обнажились в звериной ухмылке. Ребенок замер, как птичка под гипнотическим взглядом змеи; ни движения, ни шороха не исходило из толпы…

Я не могу пересказать того, что случилось потом; когда я пытаюсь вспомнить, мозг заволакивает мгла тьмы и ужаса. Вероятно, я покинул храм и бежал с острова при свете звезд, но и об этом я не помню ничего. Мое первое связное воспоминание таково: я пытаюсь провести шлюпку сквозь узкую расщелину, через которую проник в лагуну, и проложить курс под искривленными созвездиями. Потом потянулись дни ласкового моря под слепящими небесами и ночи под безумными звездами, пока и дни и ночи не обратились вечностью, наполненной мучительной усталостью; еда и вода закончились, остались только голод, жажда и морская горячка с изнуряющими галлюцинациями.

Однажды ночью я ненадолго пришел в себя; я валялся, уставившись на звезды, но теперь это были привычные звезды, которые сияли на правильных небесах, и я успел возблагодарить Господа, что снова вижу Южный Крест, пока вновь не впал в апатию и забытье. Когда я пришел в себя, я лежал на койке, и надо мной склонялся судовой врач.

Они, люди на судне, были очень ко мне добры. Однако, когда я начинал излагать им свою историю, жалостливо улыбались, и после нескольких неудачных попыток я решил держать рот на замке. Они очень удивились веслам с посеребренными рукоятями и расписным кувшинам, которые нашли в моей шлюпке, но искренне отказывались принимать мои объяснения. Таких островов и таких людей не существует, говорили они: подобные рассказы противоречат всем известным картам и сообщают ложные сведения этнографам и географам.

Я и сам часто задумываюсь над справедливостью их утверждений, ибо многого объяснить не могу. Быть может, я попал в область Тихого океана, которая существовала вне времени и пространства, – океанический лимб, куда в давние века из-за неведомой катастрофы погрузился этот остров, как Лемурия, ушедшая под воду? Но если так, какому искривлению законов пространства обязан я тем, что сумел сначала достичь острова, а затем оттуда выбраться? Спорить о том бессмысленно. Однако я часто вижу во сне искривленные созвездия и снова разделяю смущение и озадаченность потерянных людей, которые всматриваются в бесполезные карты и без конца измеряют высоту свихнувшегося светила над горизонтом.