По профессии Фрэнсис Мельхиор был антикваром, по призванию же – астрономом. Таким образом он умудрялся если и не полностью удовлетворить, то по крайней мере отчасти унять обе потребности, свойственные довольно сложному и необычному характеру. Профессия позволяла ему в полной мере утолить жадность до всего, что осталось погребенным среди траурных теней мертвых эпох в тусклом янтарном сиянии давно закатившихся солнц, всего, что хранило в себе не поддающиеся разгадке тайны ушедших времен. Призвание же давало ему возможность проложить путь к экзотическим мирам далекого космоса, где только и могли обрести свободу его фантазии и воплотиться мечты. Мельхиор относился к числу тех, кто с первого дня жизни питал неизлечимое отвращение ко всему, что его окружало здесь и сейчас; он поистине упивался забвением, не в силах забыть трансцендентную красоту иных миров и эпох, откуда он был изгнан, родившись в человеческом теле, и порой с исчезающих в тумане берегов утерянных владений к нему возвращались беспокойные мысли и неутолимые желания. Для таких, как он, Земля чересчур тесна, а отпущенное для жизни время слишком коротко. Везде он видел вокруг себя лишь пустоту и бесплодие, и уделом его становилась нескончаемая скука.
Воистину удивительно, что при подобной предрасположенности, обычно не способствующей деловой хватке, в своем занятии Мельхиор вполне преуспевал. Питая любовь к древностям, редким вазам, картинам, мебели, драгоценностям, идолам и статуям, он скорее готов был покупать, чем продавать, и сделки его зачастую становились поводом для тайной душевной боли и сожалений. И тем не менее ему все же удалось обеспечить себе определенную степень финансового комфорта. По природе своей он был одиночкой, и большинство окружающих считали его чудаком. Его никогда не привлекала женитьба, не было у него и близких друзей, а равно и многих интересов, которые, с точки зрения рядового гражданина, должны быть у нормального человека.
Страсть Мельхиора к древностям и его увлечение звездами зародились еще в детстве. Теперь же, на тридцать первом году жизни, добившись определенного богатства и обзаведясь свободным временем, он превратил верхний балкон своего пригородного дома на вершине холма в любительскую обсерваторию, где с помощью нового мощного телескопа каждую ночь исследовал летнее небо. Не обладая особым талантом и склонностью к сложным математическим расчетам, составляющим немалую часть традиционной астрономии, он тем не менее интуитивно понимал бескрайнюю громадность небес, мистическим образом чувствуя все, что находится в космических далях пространства. В своем воображении он отважно блуждал среди солнц и туманностей, и каждая крошечная светящаяся искорка в окуляре телескопа, казалось, рассказывала ему свою историю, приглашая в неповторимый мир за пределами земных фантазий. Его не слишком заботили названия, данные астрономами отдельным звездам и созвездиям, однако все они обладали для него индивидуальностью, не позволявшей спутать их друг с другом.
В особенности привлекало Мельхиора одно крошечное далекое созвездие к югу от Млечного Пути, едва различимое невооруженным глазом. Даже в телескопе оно создавало ощущение космического одиночества и отдаленности, каких раньше не вызывало ни одно небесное тело. Созвездие это притягивало его куда больше, чем окруженные спутниками планеты и ярко сияющие звезды первой величины. Он возвращался к нему снова и снова, ради этой одинокой светящейся точки забывая об изумительном многообразии колец Сатурна, облачной зоне Венеры и замысловатых завитках туманности Андромеды.
Долгими ночами размышляя о своем неотвязном влечении к этой звезде, Мельхиор пришел к выводу, что тонкий лучик, который он видит, на самом деле исходит от некоего солнца, возможно окруженного планетной системой, и в свете его заключена тайна иных миров, а может, даже отчасти и их история, – о, если бы только удалось ее прочесть! Изо всех сил Мельхиор стремился понять и постичь загадочную тягу, что влекла его к этой звездной сфере. Иногда, глядя на звезду, он чувствовал неясное томление, манящее таинственное очарование, превосходящее самые смелые его фантазии и невероятные мечты, которые, казалось, с каждым разом становились чуть ближе, делаясь все достижимее. Постепенно к ним начало примешиваться какое-то смутное предвкушение, заставлявшее его совершать ежевечерние визиты на балкон.
Однажды в полночь, когда Мельхиор, по обыкновению, смотрел в телескоп, ему вдруг почудилось, будто звезда стала чуть больше и ярче обычного. Не в силах найти этому объяснение, он вгляделся в нее внимательнее, и внезапно его охватило чувство, будто он смотрит вниз, в бескрайнюю головокружительную бездну, а не в небесный зенит. Балкон ушел у него из-под ног, точно перевернувшись, а затем Мельхиор ощутил, что падает вниз головой в космическое пространство, окруженный миллионами молний и языков пламени. На мгновение ему показалось, что далеко внизу, в жуткой бездне, он видит звезду, за которой все это время наблюдал, а потом он ненадолго забылся и больше уже не мог ее отыскать. От нескончаемого, все ускоряющегося падения у него невыносимо закружилась голова, а несколько мгновений или, может, вечностей спустя молнии и пламя погасли, сменившись кромешной тьмой и глубочайшей тишиной, и он более не ощущал, что падает, полностью лишившись каких-либо чувств.
Когда Мельхиор пришел в себя, первым его побуждением было схватиться за подлокотник кресла, в котором он сидел перед телескопом, – естественный, невольный жест любого человека, который падал во сне. Мгновение спустя он осознал всю абсурдность своего порыва, ибо он вовсе не сидел в кресле, а окружавшая его обстановка ничем не походила на ночной балкон, где с ним случился странный приступ и откуда он, казалось, свалился в бездну и затерялся в ней.
Он стоял на дороге, вымощенной циклопическими плитами серого камня, – дороге, что убегала перед ним в бесконечность, исчезая вдали, среди туманных, потрясающих очертаний чужого мира. Вдоль дороги росли невысокие деревья с поникшими, словно в трауре, ветвями, с темной листвой и фиолетовыми плодами, а за ними ряд за рядом простирались нагромождения монументальных обелисков, бесчисленные террасы и купола колоссальных строений самых разнообразных форм, и этот лабиринт зданий в бесконечной перспективе тянулся прочь до неразличимого горизонта. С эбеново-пурпурного неба лились на землю обильные неблестящие лучи, порождаемые сиявшим в нем кроваво-красным солнцем. Формы и пропорции зданий не походили ни на одно из творений земной архитектуры, и на какое-то мгновение Мельхиор был поражен их количеством и величиной, их чудовищным и невообразимо странным обликом. Но, приглядевшись, он понял, что они вовсе не чудовищные и не странные; он узнал их, он помнил их именно такими, какими они и были всегда, он узнал мир, по дорогам которого ступали его ноги, вспомнил цель, к которой он стремился, и роль, которую ему суждено сыграть. Воспоминания обрушились на него с неизбежностью – так подлинные порывы и поступки возвращаются к любому, кому довелось одно время исполнять некую драматическую роль, совершенно чуждую его реальной личности. Хотя он помнил о событиях своей жизни как Фрэнсиса Мельхиора, воспоминания эти становились все туманнее, малозначительнее и гротескнее; словно в миг пробуждения ото сна, они сменялись знакомым осознанием себя, возвращением в реальность настоящих воспоминаний, вновь оживших эмоций и ощущений. Его не удивило, что он попал в другое состояние бытия, со своей средой обитания, со своим прошлым, настоящим и будущим, которые показались бы невообразимо чуждыми астроному-любителю, за несколько мгновений до этого смотревшему на крошечную далекую звездочку в небесных просторах; напротив, он чувствовал, что вернулся домой, к своей родной и привычной обстановке.
«Конечно же, я Антарион, – подумал он. – Кто же еще?»
Язык его мыслей был не английским и вообще не принадлежал к числу земных языков, но это тоже нисколько не удивило Мельхиора, как и то, что он одет в костюм из темно-красного подобия шелка, пошитый в стиле, не известном ни одному человеческому народу и ни одной эпохе. Костюм этот, как и некоторые отличия во внешности, которые ранее могли бы показаться довольно странными, выглядели сейчас именно так, как он и ожидал. Бегло осмотрев себя, он вспомнил все обстоятельства жизни, которую теперь продолжал в своем нынешнем естестве.
Он, Антарион, знаменитый поэт страны Хармалос на древней планете, известной ее жителям под названием Фандиом, ненадолго отправился в соседнее государство. В пути ему приснился тревожный сон о тоскливой и бесцельной жизни в теле некоего Фрэнсиса Мельхиора на довольно неприглядной и своеобразной планете где-то на дальнем краю вселенной. Он не мог в точности вспомнить, когда и где напал на него этот сон, и понятия не имел, как долго тот длился, но в любом случае был рад, что избавился от наваждения и теперь приближается к своему родному городу Саддоту, где в сумрачном и роскошном дворце ушедших эпох обитала прекрасная Тамира, его возлюбленная. Сейчас, после короткого помутнения, вызванного этим сном, разум Мельхиора был полон мудрости Саддота, а сердце согревали тысячи воспоминаний о Тамире, порой затмеваемых давними тревогами о ней.
Мельхиора не без причины завораживали антикварные древности и далекие миры, ибо планета, по которой он теперь шагал как Антарион, была неизмеримо дре́вней, и все эпохи ее истории не уместились бы в памяти. Обелиски и строения, тянувшиеся вдоль мощеной дороги, представляли собой гробницы, гордые памятники умершим в незапамятные времена. Мертвых на Фандиоме было намного больше, чем живых. Они находили свое пристанище в этом мире, окруженные роскошью, неслыханной даже для земных правителей, и города их с нескончаемыми улицами и высокими шпилями простирались, насколько хватало взгляда, возвышаясь над мелкими и незначительными обителями живых. На всем Фандиоме ощущалась атмосфера ушедших лет, и жители его, пропитавшиеся сумеречным духом древности, обладали множеством накопленных за долгие эпохи знаний; в своей утонченности практикуя необыкновенно изысканную ученую порочность, они пытались скрыть за роскошью, изяществом и разнообразием аляповатый труп пустой жизни или прятались от видения ухмыляющегося черепа смерти. И здесь же, в Саддоте, за куполами, террасами и колоннами огромного некрополя, некромантического цветка, в котором вновь оживали забытые лилии, расцветала благородная и печальная красота Тамиры.
Мельхиор, чье сознание принадлежало теперь поэту Антариону, любил Тамиру с незапамятных времен. Она воплощала в себе пылкую страсть, совершенный идеал, таинственное наслаждение и загадочную печаль. Он всей душой преклонялся перед нею, несмотря на любые перемены в ее настроении, обожал ее детскую раздражительность, ее колдовское молчание и порывы страстной или материнской нежности, ее веселые капризы и мрачные причуды, а в особенности – охватывавшие ее порой непонятные печали и страхи.
Он и она были последними представителями древних благородных родов, чье происхождение и родословная давно затерялись в бесчисленных и многолюдных эпохах Фандиома. Как и прочие их соплеменники, они были пропитаны наследием сложной, хотя и пришедшей в упадок декадентской культуры, и над их душами с самого рождения нависала неотступная тень некрополя. Жизнь Фандиома, с его атмосферой древних времен, развитого искусства давних эпох и непревзойденного эпикурейского совершенства, пусть даже носившая на себе отпечаток смерти, полностью удовлетворяла все потребности Антариона. Он вел жизнь интеллектуального сибарита и благодаря своей полупервобытной энергии пока еще не впал в духовное истощение и опустошенность, в страшную, неумолимую тоску расового старения, свойственную столь многим его сородичам.
Тамира была еще чувственнее и мечтательнее по своей натуре, и ее утонченная душа увядала, подобно осенней природе. Влияние прошлого, служившее Антариону источником поэтического вдохновения, причиняло ее нежному существу страдания, повергая в апатию, ужас и подавленность. В ее глазах дворец, где она жила, и сами улицы Саддота были заполнены могильными эманациями; все было проникнуто усталостью бесчисленных мертвецов, а их зловещая, наркотически отупляющая близость, ощущение которой явственно исходило из-под сводов мавзолеев, словно пыталась раздавить и задушить Тамиру под гнетом бесформенной массы мрачных темных крыльев. Лишь в объятиях Антариона Тамира могла спастись от них, и лишь его поцелуи позволяли ей забыться.
После своего путешествия, цели которого Антарион не припоминал, и любопытного сновидения, где он воображал себя Фрэнсисом Мельхиором, Антарион снова предстал пред очами Тамиры. Его впустили к ней рабы, которые неизменно хранили их тайну, поскольку были безъязыки. В свете косых лучей, падавших из берилловых и топазовых окон, в розовато-карминовом полумраке тяжелых гобеленов, ступая по полу, выложенному в древние времена дивной мозаикой, она томно вышла ему навстречу – намного прекраснее, чем он помнил, и бледнее цветка, что вырос в катакомбах. Ее изысканно-хрупкая фигура источала горделивое сладострастие, волосы были подобны лунному золоту, а в темно-карих глазах мерцали звезды, окруженные черным жемчугом бессонных ночей. В облике ее, подобно аромату множества благовоний, смешивались красота, любовь и грусть.
– Рада, что ты пришел, Антарион, ибо я тосковала по тебе. – Голос ее был нежен, точно воздух среди цветущих деревьев, а меланхолия в нем звучала как музыка из воспоминаний.
Антарион собрался было преклонить перед ней колена, но она взяла его за руку и повела к кушетке под занавесками в замысловатых узорах. Влюбленные сели и долго, с нежностью, молча смотрели друг на друга.
– Все ли у тебя хорошо, Тамира? – спросил Антарион, охваченный тревожным предчувствием влюбленного.
– Нет, все очень плохо. Зачем ты ушел? Смерть и тьма распростерли повсюду свои крылья, и теперь они близки как никогда, а над Саддотом нависли тени куда страшнее, чем тени прошлого. В небе происходят странные пертурбации, и наши астрономы после долгих исследований и расчетов предрекли неотвратимую гибель солнца. Нам остается лишь месяц света и тепла, а потом солнце исчезнет с небес, точно погасшая лампа, наступит вечная ночь, и Фандиом погрузится в космический холод. Наш народ обезумел от ужаса, некоторые впали в отчаяние и апатию, а многие предались кутежам и разврату… Где ты был, Антарион? В каких грезах ты затерялся, что мог покинуть меня так надолго?
– Любовь наша никуда не делась, – попытался утешить ее Антарион. – И даже если астрономы верно поняли происходящее в небе, у нас впереди еще месяц. А месяц – это немало.
– Да, но есть и другие опасности, Антарион. Король Хаспа то и дело бросает на меня старческие похотливые взгляды и постоянно донимает своими подарками, ухаживаниями и угрозами. Ему всего лишь пришла в голову очередная прихоть от старости и скуки, а может, от отчаяния, но он жесток, безжалостен и всемогущ.
– Я заберу тебя отсюда, – ответил Антарион. – Мы вместе убежим и будем жить среди гробниц и руин, где никто нас не найдет. И в тени их расцветут, подобно алым цветам, наши любовь и восторг; мы встретим вечную ночь в объятиях друг друга, познав предельное блаженство, какое только может испытать смертный.
Под черным полуночным небом, что нависало над ними, подобно колоссальным недвижным крыльям, улицы Саддота сияли миллионом разметавшихся огней цвета золота, киновари, кобальта и пурпура. На широких дорогах, в глубоких, словно ущелья, переулках, в громадных старых дворцах, храмах и особняках и за их пределами бурлило древнее празднество, шумное веселье длящегося всю ночь маскарада. Из своих жилищ вышли все, от короля Хаспы и его льстивых изнеженных придворных до последнего нищего и парии, и повсюду толпились люди в экстравагантных, невиданных доселе костюмах, воплощениях невообразимых, разнообразнейших фантазий, каких не встретить даже в наркотических грезах. Как и говорила Тамира, люди обезумели от предсказанной астрономами гибельной угрозы и теперь стремительно и неустанно искали забвения, пытаясь заглушить все возраставший ужас перед близящейся ночью.
Поздно вечером Антарион вышел из задней двери высокого мрачного особняка своих предков и направился сквозь истерический людской водоворот к дворцу Тамиры. Он облачился в древние одежды, каких никто на Фандиоме не носил уже много столетий, а его лицо и голову целиком закрывала раскрашенная маска, изображавшая странную физиономию представителя давно вымершего народа. Никто не узнавал Антариона, и он сам не мог узнать многих из тех, кто встретился ему по пути, даже хороших знакомых, ибо их одежда была столь же необычна, а лица скрывались под масками, причудливыми и абсурдными, немыслимо отвратительными или смехотворными. Там были дьяволы, императрицы и божества, короли и некроманты из самых далеких и непостижимых эпох Фандиома, средневековые и доисторические чудовища, невиданные создания, что существовали разве только в больном воображении декадентских художников, пытавшихся превзойти любые аномалии природы. Вдохновение черпалось даже из гробниц, и среди живых прогуливались закутанные в саван мумии и изъеденные червями трупы. Все эти маски были лишь ширмой, за которой разыгрывалась беспрецедентная, ни с чем не сравнимая разнузданная оргия.
Антарион заранее позаботился обо всех необходимых приготовлениях к бегству из Саддота и оставил своим слугам подробные распоряжения по ряду важных вопросов. Ему давно был известен безжалостный нрав тирана Хаспы, и он знал, что король не потерпит никаких возражений против любых своих капризов или прихотей, пусть даже самых мимолетных. И потому следовало покинуть город вместе с Тамирой, не теряя драгоценного времени.
Извилистыми, окольными путями он добрался до сада позади дворца Тамиры. Там, среди высоких, призрачных, пепельно-серых лилий и траурно склоненных деревьев с нежными, пикантно дурманящими плодами, его ждала она, тоже в древнем костюме, в котором ее точно никто не узнает. Обменявшись коротким тихим приветствием, они тайком вышли из сада и нырнули в людской водоворот. Антарион опасался, что за Тамирой могут следить приспешники Хаспы, но не заметил никого, кто мог бы прятаться или изображать праздношатающегося, – перед ним бурлила быстро движущаяся, постоянно меняющаяся, занятая лишь поиском развлечений толпа, среди которой они могли чувствовать себя в безопасности.
Стараясь быть крайне осторожными, они, впрочем, на время позволили волне веселящихся горожан увлечь себя, прежде свернули на длинную центральную улицу. Но поначалу они вместе с остальными горланили непристойные песни, отвечали на пьяные шуточки, которые бросали им прохожие, пили вино, которое предлагали им уличные разносчики, останавливались, когда останавливалась толпа, и вновь начинали движение вместе с ней.
Повсюду пылали огни, слышались громкие голоса, пронзительные стоны и лихорадочная пульсация музыки. На громадных площадях шумело празднество, из дверей древних домов лились потоки света, доносились смех и мелодии, гостеприимно приглашая любого, кто еще не решился зайти. В громадных храмах былых эпох совершались безумные ритуалы перед богами, что невидящим взглядом каменных или металлических глаз безнадежно взирали в небеса. Жрецы и адепты одурманивали себя чудовищными наркотиками, впадая как в плотский, так и в религиозный экстаз, несущий забытье.
Антарион и Тамира после долгих блужданий по извилистым улочкам наконец вышли к воротам Саддота. Впервые в истории ворота никто не охранял – стражники покинули свой пост, не боясь наказания, и присоединились к всеобщей вакханалии. Здесь, на окраинах, народу было мало, лишь изредка попадались отдельные пьяные, и широкий пустырь между последними домами и городской стеной выглядел полностью безлюдным. Никто не видел, как влюбленные скользнули, подобно мимолетным теням, в сумрачную пасть ворот и по серой дороге направились во тьму, окруженные тусклыми очертаниями мавзолеев и монументов.
Звезды, что до этого затмевались яркими огнями Саддота, теперь сияли на выжженном небе. Пока влюбленные уходили все дальше от города, из-за некрополя поднялись две маленькие мертвенно-бледные луны Фандиома, озарив истомленными, ослабевшими лучами многочисленные купола и минареты мертвых. В свете двух лун, отражавших неверный свет умирающего солнца, Антарион и Тамира сняли маски и посмотрели друг на друга. Им не требовалось слов, чтобы выразить свою любовь, и страстный поцелуй положил начало месяцу их последних наслаждений.
Два дня и две ночи бежали влюбленные, удаляясь от Саддота, при свете дня прячась среди мавзолеев и путешествуя во тьме, в мертвенном сиянии лун по дорогам, которыми мало кто пользовался. Путь их лежал к заброшенным, опустевшим древним городам на дальних трактах Хармалоса, в краю, где сама почва давно истощилась, уступив вторжению пустыни. И наконец, поднявшись на низкий, безлесный горный хребет, они увидели внизу полуразрушенные крыши забытого Урбизона, обезлюдевшего больше тысячи лет назад, а за крышами – тусклую черную поверхность озера, окруженного голыми, изъеденными водой скалами; некогда здесь был залив большого моря.
Сюда, в разрушенный дворец императора Альтаномана, чья бурная слава стала достоянием ушедших в прошлое легенд, заранее пришли рабы Антариона, принеся с собой запас еды и предметов удобства и роскоши, которые могли потребоваться до того, как наступит забвение. Здесь влюбленным ничто не угрожало, ибо Хаспа, всеми способами лихорадочно разгонявший скуку последних дней своей жизни, наверняка удовлетворился каким-нибудь другим, не столь недоступным капризом и уже успел позабыть о Тамире.
Для влюбленных началась жизнь, в краткие дни свои вобравшая все возможные наслаждения и отчаяние. Как ни странно, Тамира избавилась от мучительных смутных страхов и неотступной тоски и в объятиях Антариона была совершенно счастлива. У них было слишком мало времени, чтобы выразить друг другу свою любовь, поделиться чувствами, и мыслями, и мечтами, им не хватало для этого ни слов, ни поступков; и оба пребывали в блаженстве.
Однако стремительное время было безжалостно к ним, и день за днем красное солнце Фандиома все больше омрачала надвигающаяся тень; неподвижный воздух становился все холоднее, а небо, в котором не появлялось ни ветерка, ни облачка, ни даже пролетающей птицы, предвещало неминуемую гибель. Каждый день Антарион и Тамира наблюдали за угасающим солнцем с разрушенной террасы над мертвым озером, и каждую ночь они видели, как тускнеют призрачные луны. И любовь их преисполнилась нестерпимой сладости, какая вряд ли могла зародиться в душе или плоти смертного.
К счастью, они потеряли счет времени, не зная, сколько прошло дней, и полагали, что впереди у них еще несколько рассветов, радостных вечеров и лунных ночей. Лежа вместе в старом дворце – на мраморном ложе, которое рабы застелили роскошной тканью, – они раз за разом повторяли молитвы любви, когда однажды в полдень солнце настигла предсказанная астрономами погибель и дворец медленно погрузился в сумерки намного темнее тени от любой тучи, а потом нахлынули волна эбеново-черной тьмы и ползучий холод космического пространства. В темноте застонали рабы Антариона, и влюбленные поняли, что близок конец всему. Отчаянно прильнув друг к другу в безнадежном восторге, они осыпали друг друга бесчисленными поцелуями, шепча в высшем экстазе слова нежности и желания, пока пришедший из бескрайней бездны холод не сжал их в тисках мучительной агонии, а затем настало милосердное оцепенение, а после – всеохватывающее забвение.
Фрэнсис Мельхиор очнулся в кресле перед телескопом, вздрогнув от внезапного холода. Пошевелившись, он почувствовал странное онемение в конечностях, будто очутился на морозе, какого не могло быть августовской ночью. Долгий и странный сон, который он только что видел, казался невероятно реальным, и Мельхиор до сих пор помнил мысли, желания, страх и отчаяние Антариона. Повинуясь некоему подсознательному импульсу, он посмотрел на звезду, которую изучал перед тем, как с ним случился приступ головокружения. Расположение звезд на небе нисколько не изменилось, и созвездие все так же высоко висело на юго-востоке, но в изумлении, которое обернулось подлинным потрясением, он увидел, что сама звезда исчезла.
С тех пор, хотя он многие годы каждую ночь вглядывался в небо, ему так и не удалось снова отыскать далекую звездочку, что столь необъяснимо и неудержимо влекла его к себе. Мысль о ней заставляет его грустить еще сильнее, и, хотя за прошедшие в бесплодных поисках годы, продолжая торговать антиквариатом и изучать звезды, Фрэнсис Мельхиор успел постареть и поседеть, он до сих пор не уверен, что́ было сном – его жизнь на Земле или месяц на Фандиоме под умирающим солнцем, когда, будучи поэтом Антарионом, он любил благородную и печальную красоту Тамиры. И неизменно его беспокоит безрадостное сожаление о том, что он пробудился – если это можно назвать пробуждением – от смерти, которая настигла его во дворце Альтаномана, с Тамирой в объятиях и ее поцелуем на губах.