Николай Петрович Шмелёв был одним из самых умных людей нынешней России. Может быть, самым умным.

Нынче ум не относится к главным жизненным ценностям, куда важнее власть и деньги. Ну, пожалуй, еще слава.

Слава как раз у Шмелёва была, но уже давно, четверть века назад. Он не был членом Политбюро, не играл в футбол, не пел с эстрады — он был всего лишь ученый, экономист. Но в конце восьмидесятых и в начале девяностых он был знаменит, как ни один другой экономист в долгой российской истории, — кроме, разумеется, корифея всех сразу наук Сосо Джугашвили. Напечатанная в толстом журнале «Новый мир» статья «Авансы и долги» буквально потрясла страну. Именно с этих нескольких страниц началась у нас самая главная, экономическая, перестройка.

Четко и ясно, с непривычной в те годы смелостью, он задал руководству монопольной партии, единственной в стране, предельно жесткий вопрос: «Кто будет вдалбливать всем нашим хозяйственным кадрам сверху донизу, что время административных методов управления экономической жизнью проходит, что экономика имеет свои законы, нарушать которые так же непозволительно и страшно, как законы ядерного реактора в Чернобыле, что современный руководитель должен знать эти законы и строить свои деловые решения в соответствии с ними, а не вопреки им?»

Статью читали, обсуждали, восхищались глубиной и смелостью автора — и, как водится у нас, медлили, смутно надеясь, что гибельные проблемы нашей жизни как-нибудь рассосутся сами. Не рассосались — «экономика социализма» рухнула, а вместе с нею и весь Советский Союз…

В свободной России Шмелёву предложили возглавить правительство. Он отказался и, вероятно, поступил правильно: он был рожден мыслителем, а не начальником. За высокими постами Шмелёв не гнался никогда. Максимум, на что он был готов, — руководить академическим институтом. Его и выбрали руководителем небольшого по размерам и штатам Института Европы. Он был академиком, всемирно известным ученым. А еще — прекрасным писателем, автором замечательных книг «Ночные голоса», «Пашков дом», «Сильвестр», «В пути я занемог…» и многих других, а также прекрасных рассказов. Он писал о человеке — о его жизни, об искушениях и их преодолениях, о страстях и надеждах, о будничном и вечном.

Он оставил нам свои воспоминания — на мой взгляд, лучшее из всего, что Шмелёв написал. Он владел русским языком, как мало кто из наших современников, а по стечению обстоятельств довольно долгое время наблюдал вблизи правящую верхушку страны. И рассказал о виденном талантливо и честно, как говорится, без гнева и пристрастия, не как прокурор или адвокат, а как добросовестный свидетель. Что было — то было…

Я хотел написать о Николае Петровиче сразу после его внезапной смерти, но не смог — рука не шла. Ведь Шмелёв был не только знаменитым ученым и большим писателем, он был одним из самых близких моих друзей. Мы вместе ездили по стране, вместе отдыхали за границей на море — Шмелёв с молодости здорово плавал, имел когда-то высокий разряд. Я с удовольствием вел его творческие вечера, а за месяц до страшного известия он был ведущим на презентации двух моих новых книг. Мог ли я тогда подумать… Увы, дни нашей жизни отсчитываем не мы.

За два дня до трагедии мы разговаривали по телефону, смеялись — у Коли было прекрасное чувство юмора. Договаривались о чем-то житейском.

Самые лучшие слова об ушедшем приберегают сперва к девятому дню, потом к сороковому. Но вряд ли это важно: ведь память о Николае Шмелёве будет измеряться не днями…

Я потерял одного из самых близких друзей. Кого потеряла Россия, ей еще предстоит понять.