В 1998 г. мне и моим домочадцам довелось вместе с Николаем Шмелёвым побывать в Кельне, неподалеку от которого, в Касселе, состоялась Международная конференции «Россия на пороге ХХI века. Поиск новой идентичности», на которую были приглашены Николай и мой муж, Борис Бергельсон, доктор физико-математических наук. Ну и конечно, как не увидеть Кельнский cобор! Едва успели мы обменяться восторженными возгласами, как в Соборе послышались громкие русские голоса. Возникла экскурсионная группа бывших соотечественников, один из которых устремился к моему мужу: «Простите, пожалуйста, но ваш спутник так похож на Николая Шмелёва!» — «Ничего удивительного: это и есть Николай Шмелёв», — последовал ответ. Не буду вдаваться в подробности бурной эмоциональной реакции толпы, окружившей нас и сломавшей все экскурсионные планы, но главным, о чем наперебой говорили люди, обращаясь к Шмелёву, было: «Мы все уезжали из России с „Новым миром“, с вашими „Авансами и долгами“!»

Да, в 1987 г. вся Россия зачитывалась статьей экономиста Николая Шмелёва: яростно и честно говорил он о бедах и надеждах нашей страны. Его статья дала взрывной и аргументированный импульс к дискуссии о жизненно необходимых переменах в российской экономике. Я слушала этих взволнованных людей, для которых Россия, все наши проблемы и радости навсегда останутся своими, вспоминала, как входил в общественную и литературную жизнь страны директор Института Европы РАН, а до этого — доктор экономических наук, профессор, академик, автор более 70 монографий и статей по проблемам мировой и российской экономики, член Президентского Совета России в 90-е гг., кавалер Ордена Почета — да разве все перечислишь! Но была у Николая другая «почетная должность», которой он, рассказывают, гордился, — умение дружить. Крепко, верно, всю жизнь.

Могу искренне свидетельствовать: с Колей Шмелёвым мы, как говорила моя мама, выросли «в одних пеленках». Мы не расставались ни когда бегали в разные школы и университетские кружки, ни когда настали в начале пятидесятых прошлого века для меня и моей семьи (да и не только моей!) совсем не университетские времена: началась эпоха кровавого антисемитизма, арестовали мою маму… Кто пережил эти годы, знает, как в квартире увезенного на рассвете в черном воронке человека внезапно замолкал телефон, как избегали любого контакта с ним недавние друзья и знакомые… Но не было случая, чтобы при любом скоплении народа (а наш дом в Третьем Неглинном переулке отличался редким количеством знаменитостей) мальчик в аккуратно скроенной курточке, студент экономического факультета МГУ Коля Шмелёв (а потом и аспирант, и молодой доктор наук) не подошел ко мне, к своей подружке, с каким-то теплым словом, комплиментом, приглашением на чай… Времена менялись, мы росли, но наши интересы, симпатии, жизненные новости, беды и радости никуда не исчезали. И так всю жизнь — не припомню серьезных событий в своей семье без Колиного участия, без тех, кто был ему близок. Среди многочисленных полок моих книжных шкафов есть отдельная «полка Шмелёва»: там хранится все им написанное и опубликованное — от первого рассказа в «Огоньке» 1961 г. — через странную тишину длиной в 26 лет — к «Пашкову дому», в каждой детали которого я узнавала переулок своего детства, своей юности… Я и сейчас частенько подхожу к его полке, открываю взятую наугад книгу Коли, читаю одну из удивительно теплых надписей: «Дорогому другу моему с самого малолетства, человеку, которому все известно про литературу и хороший вкус, — Надежде Железновой — от верного ее почитателя…» и вслушиваюсь в его голос…

«Пашков дом» вызвал вновь взрывной интерес к Шмелёву — уже как к писателю. Он поднимал целые пласты истории, российской и европейской культуры, ведь все годы неоправданного молчания в прессе он писал в стол романы «Сильвестр» и «В пути я занемог», повести «Безумная Грета» и «Питер Брейгель Старший» и еще множество повестей и рассказов, персонажами которых стали не только исторические личности и литературные герои, но и соучастники его судьбы, свидетели его, Николенькиной, жизни…

И везде звучит то, что дороже всего для автора: Бог, жизнь, люди, любовь, смерть. Да, и смерть — он думал о ней, как каждый человек. По-своему — мудро и бесстрашно, как в последнем прочитанном мною рассказе «Ты кто?». Уходя, в безмолвной полуночи, не прикасаясь к покою близких, он произносит: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое…» Оставляя каждому из нас задуматься: «Ты кто?» И жить дальше, умнее и честнее. Тогда, может, и ответ сыщется…