Конечно, статья Николая Шмелёва «Авансы и долги» сделала его знаменитым. Можно сказать, что это был первый гласный манифест, призывающий к экономической перестройке в СССР. Но мне автор дорог и близок прежде всего как человек, чудом сохранивший и воплотивший в себе лучшие черты русского интеллигента. В нем жили неброская нравственная надежность, внутренняя свобода, приправленная щепоткой иронии, научная и литературная одаренность, настоянная на глубоком чувстве нормы, без революционных атак и словесного ораторского экстаза. Жизнь он прожил удивительную, водил знакомство (или, по меньшей мере, был знаком) с сильными мира сего по обе стороны Атлантического океана, любил и знал Восток и всю взрослую жизнь писал хорошую прозу. Дай бог каждому такую жизнь и таких собеседников на ее роковом (по Тютчеву) пиру!

Помню, как меня заворожил снег, засыпающий следы времени, московский снег и московские неповторимые пейзажи в «Пашковом доме». Трудно оторваться от воспоминаний, собранных в книгу «Curriculum vitae». Шмелев не был оптимистом, потому что любил и понимал жизнь. Иногда сквозь текст прорывалось отчаяние: «Я почти перестал читать толстые журналы и те книги, которые пишут сейчас, — бог ты мой, я никогда и подумать не мог, что доживу до такого убожества! Я не смотрю телевизор и не слушаю все эти многочисленные радиостанции — такого половодья, такого воистину моря беспомощной, бездарной, воинственной пошлятины Россия на моей памяти не знала никогда. Навсегда это или нет? Не знаю. Но, уверен, мне, по крайней мере, до видимого ясного для всех отрезвления моей страны не дожить».

Будучи временем вовлечен в политическую деятельность, Шмелёв, как и многие шестидесятники, искренне полагался на «высокую мораль, профессионализм, воображение и опять-таки здравый смысл „демократического крыла“ нашего тогдашнего общества». Ему виделось, что вот-вот во главе России вместе с М. С. Горбачёвым встанут люди типа А. Д. Сахарова и А. И. Солженицына. Действительность оказалась иной.

Шмелёв был противником экономической политики Гайдара — Чубайса, ибо о человеке, по его мнению, там думали в последнюю очередь, если думали вообще. Николай Петрович, напротив, всегда различал лица и голоса в потоке истории. Поэтому он и писателем был настоящим.

Выступая как-то в Центральном Доме литераторов на вечере Шмелёва, я говорил о его замечательном рассказе «Ночные голоса». В зале сидел М. С. Горбачёв, который живо, с места одобрял писательство своего товарища. Горбачёв внимательно читал беллетристику Шмелёва, но к его экономическим идеям так, к сожалению, и не прислушался по-настоящему.

Когда после августовского путча распался Союз писателей СССР, Шмелёв стал активным членом нового демократического Союза писателей Москвы. И был избран вскоре одним из его руководителей. В конце девяностых он заезжал к нам в Париж и уговорил меня принять авторское участие в большом исследовании «Россия в многообразии цивилизаций». Несколько статей, опубликованных мною в журнале «Современная Европа», превратились потом в главы коллективной монографии. И это все Коля, сам бы я не сподобился на такие культурологические опыты.

Юля Хрущёва, его первая жена, с которой мы общаемся и поныне, сохранила к нему теплое чувство. Коля недолго удержался в семейной орбите генсека, но и она, и он всегда по-доброму вспоминали о своем коротком, по сути студенческом, браке и, конечно, о семиметровой комнатке в коммуналке в Нижне-Кисельном переулке, где молодожены жили первое время и были счастливы. Важная деталь: разбежались они задолго до свержения Н. С. Хрущёва.

Я любил его негромкий голос, умный ироничный взгляд из-за очков, с ним было хорошо выпивать и думать. В сущности, Шмелёв был праздничным человеком, далеким от титульного поведения. Академические и депутатские лавры не искажали его натуру. Он был замечательным другом и очень обаятельным гулякой, если можно так выразиться, вспомнив хорошее русское словцо.

Его смерть застала меня в США, и я не смог прилететь проститься с ним.

Воображаемый московский снег засыпает следы времени. Но незримый след в душе, оставленный Николаем Петровичем Шмелёвым, остается нетронутым и необходимым.