Палатазин и Томми продвигались по темным катакомбам, следуя за лучом фонарика. Они поднялись по еще одной череде каменных лестниц, оставив лай собак далеко внизу, и очутились в лабиринте просторных комнат с высокими потолками. Одни были пусты, в других лежал всевозможный хлам: коробки; кипы газет, в которых гнездились крысы; старая, негодная мебель; разбросанные повсюду плакаты и фотографии времен славы Кронстина. В одной из комнат фонарик высветил большие деревянные ящики, все, как один, пустые, с трафаретными надписями: «ОСТОРОЖНО… ХРУПКИЙ ГРУЗ… ЭТОЙ СТОРОНОЙ ВВЕРХ».

А потом им стали попадаться гробы.

Некоторые из них были уже открыты, на земляной подушке сохранились отпечатки тел, которые там лежали. Обнаружив первый закрытый гроб, Палатазин застыл от отвращения, внутри все на мгновение сжалось, и он понял, что нужно спешить, пока у него не сдали нервы или Бенефилд внизу не начал кричать. Он передал Томми фонарь, положил рюкзак на пол и вытащил кол.

– Кое-кто из них еще спит, – прошептал он и заметил белые завитки собственного дыхания в холодном воздухе. – Этот может проснуться, как только я открою крышку, так что мне придется проткнуть его как можно быстрей. Я не знаю, что потом случится. Просто держи фонарь ровно, хорошо?

Томми кивнул. Его глаза сверкали, как новенькие четвертаки, и он изо всех сил крепился, чтобы рука не дрожала. «В кино все смельчаки, – с бешено бьющимся сердцем сказал он себе, когда Палатазин с колом и молотком в руках шагнул к гробу. – А здесь нет прожекторов под потолком, нет тумана из сухого льда, плывущего под ногами, нет Питера Кушинга с его мудрым отважным видом, только Палатазин, с грязным, вспотевшим лицом, протягивает дрожащую руку к крышке гроба».

Там лежал очень красивый юноша со скрещенными на груди, словно для защиты, руками. Светло-карие глаза с красными прожилками злобно смотрели на Палатазина сквозь молочно-белые веки. Он был голым по пояс, в одних обтягивающих вельветовых джинсах коричневого цвета, на обнаженной груди висел на цепочке золотой анкх[87]. Томми почти сразу узнал в нем звезду фильма об уличных гонщиках под названием «Город грома» с канала Си-би-эс. В других обстоятельствах Томми мог бы попросить у этого человека автограф. Вот только он не был больше человеком, он был одним из них.

Палатазин скинул крышку. Когда луч фонаря коснулся лица, вампир, оставаясь на границе сна и бодрствования, отодвинулся чуть в сторону. Рот приоткрылся в беззвучном рычании. Палатазин с ужасом понял, что пальцы вампира крепко сомкнуты на его бицепсах, а предплечья приподняты так, что добраться до сердца невозможно. Под полупрозрачными веками что-то шевельнулось – проблеск сознания, быстрый и холодный, как ртуть. Вампир вот-вот должен был проснуться.

Палатазин наметил точку удара. Он приставил острый конец кола к ямке под горлом юноши-вампира. Потом уперся ногами и, напрягая все силы, опустил молоток. Холодные руки вампира тут же вцепились в левое запястье Палатазина, пытаясь сломать его, но было уже поздно. Молоток ударил с жутким хлюпающим звуком, и кол разорвал плоть вампира, пронзив его голову. Глаза открылись, сверкнув ненавистью, которая могла бы разгрызть Палатазина до мозга костей. Изо рта твари с жутким скрежетом выполз черный раздвоенный язык. Извиваясь всем телом, вампир ухватился за кол обеими руками… и начал вытаскивать его из бескровной раны.

Палатазин быстро достал из рюкзака второй кол, нацелился в точку над сердцем твари и глубоко засадил его одним ударом молотка, словно разрезал ножом гнилой сыр. Тело вампира яростно забилось, рот открылся еще шире и защелкнулся с грохотом пистолетного выстрела. Из раны начала подниматься красновато-черная жидкость, от которой шел запах склепов и всех тех злобных тварей, что скрываются во тьме, перерезают детям горло и похищают младенцев. Палатазин отшатнулся назад, когда черные щупальца этой слизи потекли по тяжело вздымающейся груди и животу вампира. Он не хотел, чтобы эта дрянь коснулась его, боясь, что будет проклят навеки, если это случится. Это был отвратительный вампирский ихор, вино Люцифера, льющееся из треснувшей бочки. Тело вампира внезапно напряглось, руки потянулись к Палатазину. В пронзительных глазах вспыхнула жажда мести, голубое пламя, въевшееся глубоко в череп. Томми шумно глотнул воздуха и отвернулся, но Палатазин чувствовал, что должен досмотреть до конца. Почерневшее лицо опало, словно было восковой хеллоуинской маской, секунду-другую пламя еще горело в пустых глазницах, а потом внезапно потухло. Что-то темное и ужасное скользнуло сквозь Палатазина – промозглое дыхание холодного ветра, который шепчущий крик принес с собой и потом вихрем умчался прочь. Мертвое тело вампира уже начало ссыхаться, словно ноябрьский лист.

– Боже мой! – хрипло пробормотал Палатазин.

Правая рука, та, что нанесла смертельный удар, казалось, наполнилась силой и как будто звенела от нее. Ей хотелось ударить снова. Палатазин поднял рюкзак и повернулся к Томми. Лицо мальчика посерело, как у девяностолетнего старика.

– Ты готов продолжать? – спросил его Палатазин.

– Ага, – ответил Томми.

Его слегка покачивало, он не решался взглянуть на существо в гробу, но протянул Палатазину фонарик и пошел следом, неся сломанный посох, словно копье.

Они нашли еще двух спящих вампиров и убили их тем же способом. Первым был чернокожий юноша, второй – темноволосая девушка, должно быть, примерно такого же возраста, как и Томми. Она проснулась, когда Палатазин открыл гроб, и потянулась по-кошачьи, но все еще была в полудреме и не успела остановить опускающийся молоток. Когда все закончилось, Палатазина вырвало, и он долго простоял, согнувшись, в углу, пытаясь совладать с собой. Но им нужно было продолжать свое дело. Запас кольев быстро сокращался.

Следующий закрытый гроб они нашли в комнате, где стояли еще два открытых. Томми отложил посох и взял фонарик. Палатазин приготовил инструменты, наклонился и сбросил крышку. В гробу лежала очень красивая чернокожая женщина с вытянутыми вдоль туловища руками. Она была в белой шелковой блузке, черных брюках на ремне с бриллиантовой пряжкой в форме полумесяца. Палатазин заглянул в ее восхитительные и ужасные глаза и вздрогнул, почувствовав, что решимость медленно иссякает. Он склонился для удара.

Но не успел он занести руку, как прекрасная вампирша поднялась в гробу и обожгла его взглядом до костей. В голове прозвучал крик: «НЕТ!» – и рука его онемела, а воля ослабла. Вампирша схватила его за другое запястье и приблизила к нему прекрасное порочное лицо с алчущими клыками.

– БЕЙТЕ СКОРЕЙ! – крикнул Томми.

Пытаясь высвободиться, Палатазин услышал собственный крик. Он замахнулся молотком, целясь ей в голову, но она перехватила его руку.

Хватка вампирши усиливалась, она чувствовала приливы текущей в его венах крови, позыв голода нестерпимо терзал ее. Теперь она ясно понимала: это и была жизнь, а не то, прежнее существование. Так все стало гораздо проще – ничто не имело значения, только кровь, что могла согреть и спасти от грызущего неотступного холода. Соланж подтянула Палатазина ближе и, когда запах страха омыл ее, услышала слабый, отчаянный голос, взывавший с обратной стороны ее души: «Не отдавай им себя, не отдавай, не отдавай…»

Но позыв… ох, этот сладкий, леденящий позыв был так силен…

– Ты не хочешь уничтожить меня, – прошептала она. – Ты хочешь, чтобы я тебя… поцеловала. Вот так…

– НЕ-Е-ЕТ!

Томми попятился, обернулся и поднял расщепленный посох, который он положил на пол, чтобы держать фонарь двумя руками.

Вампирша наклонила голову Палатазина. Его глаза были залиты беспомощными слезами и бессмысленной яростью. Она прижалась ледяными губами к его горлу, широко раскрыла рот и вонзила клыки на всю глубину. На мгновение Палатазин ощутил жгучую, раскаленную добела боль, сменившуюся глухим гулом в голове, который, как он догадался, должен был означать, что из его вен высасывают кровь.

Томми с округлившимися глазами шагнул вперед и принялся колотить вампиршу сломанным посохом.

Внезапно чья-то рука схватила его за загривок и отбросила, словно тряпку, к дальней стене. У него перехватило дыхание, он упал и попытался подползти к посоху. Нога в тяжелом ботинке наступила ему на руку. Он поднял голову и посмотрел в обжигающие красные глаза вампира-альбиноса, с ухмылкой его разглядывающего. Томми слышал, как удовлетворенно отфыркивается вампирша, высасывая кровь Палатазина, и как тот тихо всхлипывает.

Альбинос поднял посох и принялся разламывать его на мелкие, бесполезные кусочки.

– Скажи мне, маленький говнюк, где Таракан? – тихо спросил он полным угрозы голосом. – Это его палка! Вы с этим чуваком убили его?

Томми не ответил, и альбинос схватил его за волосы и рывком поднял на ноги. Вампир вытащил из куртки пистолет и запихнул дуло в рот Томми.

– Спрашиваю еще раз, а потом твои мозги разлетятся по стене…

Вены Палатазина наполнились арктическим холодом, пока его кровь выливалась в тело Соланж; он падал в темную расщелину, внезапно расколовшую землю под его ногами. Ему слышался пронзительный вой ледяного ветра, серебристый смех, стоны и гортанные выкрики. Душа умирала, падая из света во тьму, из жизни в ужасное королевство нежити. Он чувствовал на горле собственную руку, безуспешно пытающуюся оттолкнуть голову в сторону. Клыки сжались крепче. Пальцы его двигались медленно… очень медленно…

А потом сомкнулись на цепочке с распятием, купленным в ювелирном магазине за девятнадцать долларов и девяносто девять центов, что свисала на его рубашке.

Он сорвал цепочку с шеи. Рука опустилась под тяжестью этой вещицы, но Палатазин снова поднял ее и под раскаты грома между висками прижал к щеке вампирши. В висках застучал гром, но…

Вспыхнуло голубое пламя, и черная кожа покрылась волдырями. Вампирша вскрикнула и отшатнулась, проведя четыре борозды по его горлу. Он упал на бок и сжался, как эмбрион, чтобы согреться от холода, заполнившего четверть тела, и поднес распятие к губам, борясь с дрожью, бушевавшей в нем холодными двухсторонними потоками.

Продолжая кричать, вампирша схватилась за обожженную щеку и забилась в угол.

Глаза Кобро немного округлились, а потом он снова ухмыльнулся:

– Старина, я снесу башку этому маленькому говнюку!

Палатазин корчился на полу, прижимая распятие к рваным окровавленным ямкам от укусов на шее. Голубое пламя шипело, прижигая сходящиеся края раны. Боль сотрясала его тело, выворачивая наизнанку. Повиснув на ниточке сознания, он смотрел, как вампирша выплевывает его кровь в курящуюся паром лужу. Потом поднял голову и увидел альбиноса, просунувшего ствол пистолета между зубами Томми.

– Проглоти это! – прорычал Кобро. – Живей! Или хочешь посмотреть на его мозги?

– Боже мой! – выдохнул Палатазин, борясь с темными волнами, что обрушивались на него. – Отец Небесный…

– Проглоти это! – завизжал Кобро.

Палатазин поглядел в глаза Томми, мальчик покачал головой. Очень медленно, онемевшими пальцами, Палатазин снял распятие с цепочки и положил в рот. По щекам покатились слезы.

– Глотай, засранец! Дай мне посмотреть, как работает твой кадык!

Палатазин попытался проглотить, но, хотя распятие было совсем маленьким, оно застряло в горле. Он закашлялся и выплюнул его обратно. Глаза Кобро яростно засверкали. Томми пошатнулся и начал падать, но альбинос снова резким рывком выпрямил его.

– Или ты это проглотишь, – прошипел Кобро, – или я шлепну мальчишку. Выбирай. И выбирай быстро!

Секунду-другую Палатазин смотрел в затуманившиеся глаза Томми, глубоко вздохнул и сглотнул. Распятие проскребло по горлу и зависло в пищеводе. Он сглотнул еще раз, энергичней, и ощутил, как оно проваливается в желудок, как, должно быть, ребенок почувствовал бы опускающуюся монетку или пуговицу, холодную и металлическую. Он опозорился, обесчестил себя… но, по крайней мере, Томми остался жив.

– Оч-ч-чень хорошо! – довольно каркнул Кобро и отбросил мальчика в сторону.

Томми проскользил по полу и лег без движения. Кобро оглянулся на вампиршу:

– Перестань ныть! Твое смазливое личико скоро заживет. Тупая сучка, ты должна была заметить цепочку у него на шее!

Она сползла по стене в углу и села, обхватив себя руками и раскачиваясь с округлившимися от ужаса глазами. Тут Кобро посмотрел на Палатазина и подошел к нему:

– Тебе нравится боль, засранец? Вставай!

– Не могу… – покачал головой Палатазин. – Нет.

– Она просто слегка укусила тебя, чтобы ты покайфовал. А теперь вставай на ноги!

Палатазин тяжело поднялся и снова упал на колени. Он ужасно ослаб и хотел теперь только одного: найти теплое местечко и уснуть.

– Как вы с этим мальцом сюда попали? Ты убил Таракана? Надеюсь, что да. Он все равно мне не нравился. – Его взгляд упал на рюкзак и брошенный молоток. – Принес с собой тяжелую артиллерию?

Он широко осклабился, клыки придавали его узкому лицу вид ходячей смерти.

– Ага, так и есть, принес. Мастер захочет узнать побольше о вас двоих. И теперь, когда Таракан мертв, Кобро может больше не беспокоиться ни о какой хрени. Эй, ты! – Он сверкнул глазами на скулящую девушку-вампира. – Ты тоже предстанешь перед Мастером! Поднимайся!

Кобро подтолкнул Палатазина ботинком под ребра и махнул пистолетом.

– Чувак, ты, должно быть, стосковался по боли, – тихо проговорил он. – И ты скоро ее получишь, как только Мастер выяснит, что ты натворил.

Он ухватил Палатазина за плечо и поднял на ноги. Палатазина пошатывало, от потери крови кружилась голова, он почти терял сознание. Перед глазами словно проплывали яркие пылинки, взрываясь разноцветными новыми звездами. Он все еще чувствовал себя обессиленным после укусов вампирши, но успел прижечь раны на горле, и теперь они мучительно саднили, и от них немного попахивало его собственной обгорелой плотью.

– Забери мальца! – приказал Кобро.

Палатазин нетвердыми шагами подошел к тому месту, где на полу свернулся калачиком Томми. Мальчик стучал зубами, глаза его были тусклыми, остекленевшими. Возможно, он впал в шок. Но тут Томми узнал Палатазина и не стал упираться, когда тот помогал ему подняться.

Ледяное копье голода пронзило Кобро. Он ощущал запах крови Палатазина, и от этого восхитительного аромата его бросало в дрожь, скручивало нутро с удвоенной силой. Он и при жизни был помешан на смерти, а сейчас ему требовалась человеческая кровь, чтобы заглушить нарастающую боль. Но при этом он понимал, что Мастер захочет посмотреть на этих двоих смертных, захочет узнать, как они пробрались в замок и откуда сюда пришли. Кобро надеялся, что Мастер наградит его за самообладание, когда допрос закончится.

– Наверх, – сказал он. – Мастер ждет.