– «Ариста» хочет заполучить тебя, Уэс. – Джимми Клайн ехал по Сансет, стараясь не замечать малолеток, что бродили по тротуарам рекордными для этого времени суток толпами. – Теперь, когда сделка с Бруксом выгорела, ты им просто позарез нужен. И вот тут-то твоя цена взлетит вверх. Высоко-о-о вверх. Черт возьми, они не могут позволить себе упустить тебя, когда ты на подъеме!

Уэс сидел на заднем сиденье белого «кадиллака», изготовленного для Джимми по индивидуальному заказу, и одной рукой обнимал Соланж. Этим вечером она немного перебрала и теперь дремала, положив голову на плечо Уэса.

– Этот парень, по имени Чак, очень забавный, – сказал он. – Как, кстати, его фамилия?

– Крипс, или Крисп, или что-то вроде этого. Я объясню тебе, как собираюсь разыграть свою партию с «Аристой». Медленно и хладнокровно. Буду бросать на них мрачные взгляды, пока они перечисляют цифры и факты. Ха! Да они у меня на стенку полезут, прежде чем я хоть что-то подпишу! «Чистая случайность» должна стать хитом для Эй-би-си, а эти сраные студии звукозаписи перед нами на коленях будут ползать. Хочешь послушать магнитофон или что-нибудь еще?

– Нет, – тихо ответил Уэс. – Все в порядке.

– Понятно. Эй, а как насчет одного-двух выступлений в Вегасе? Мы сами можем расписывать наш график!

– Не знаю. У меня остались плохие воспоминания от Вегаса. Может быть, мне будет лучше пока не высовываться и посмотреть, как пойдут дела.

– Не высовываться? – повторил Джимми с таким видом, будто Уэс сказал нечто в высшей степени богохульное. – Я правильно расслышал? Не высовываться? В этом городе не высовываются только бывшие! Нужно ковать железо, пока горячо. И ты это знаешь не хуже меня. О господи!

Он резко повернул руль, чтобы не врезаться в группу совсем обалдевших малолеток, выскочивших на дорогу прямо перед его «кэдди».

– Тупые засранцы! – крикнул Джимми и, проезжая мимо, показал им средний палец.

Они разбежались в разные стороны, ухмыляясь и улюлюкая.

– Вот ведь придурки! – сказал Джимми, его лицо покраснело. – Господи, мы только что чуть не задавили четверых молокососов! Какой материал для колонки Роны!

– Ага, верно, – ответил обеспокоенный Уэс.

Он оглянулся и увидел, что подростки опять выскочили на дорогу перед кабриолетом «спитфайр». Машина с визгом остановилась, и малолетки бросились к ней. Внезапно ощутив, как его наполняет страх, Уэс отвернулся и больше никуда не смотрел.

– Интересно, где живут все эти уроды? – сказал Джимми, разглядывая толпы людей, разгуливающих перед магазинами и барами. – Чем они занимаются – просто выходят по вечерам на улицы или как?

Соланж вдруг выпрямилась, как будто вообще не спала.

– Что случилось? – настороженным тоном спросила она.

– Ничего. Джимми везет нас домой. Спи спокойно.

– Нет. – Она огляделась. – Мы еще не приехали?

Уэс улыбнулся:

– Мы ушли с «Импровизации» пятнадцать минут назад. Думаю, ты не помнишь, как проглотила три бокала шабли. – Он поймал взгляд Джимми в зеркале заднего вида. – Напомни мне еще раз, как зовут того парня? Чак?..

– Крескин. Нет, не так.

– Он хороший комик. И материал у него крутой. Зрителям он тоже понравился.

– Думаю, что понравился. Конечно, все понимали, что даже в худший свой вечер ты сдул бы со сцены хоть его, хоть кого-то другого. Сливки всегда поднимаются наверх, Уэс. Вот почему он работает в «Импровизации», а ты подписал контракт с Эй-би-си.

– Шаги, – тихо проговорил Уэс.

– Что?

– Шаги в темноте, – повторил он, – за твоей спиной. И ты можешь бежать со всех ног, пока сердце не разорвется, но стоит чуть притормозить, понадеявшись, что больше их не услышишь, как они снова зазвучат позади.

– Соланж, о чем говорит этот чокнутый золотой мальчик?

– Иногда меня мучает вопрос, – задумчиво продолжал Уэс, – что бы было со мной, если бы я тогда не вышел впервые на сцену. Это произошло как раз здесь, в «Комедийном магазине», на любительском шоу «В понедельник вечером». Я приехал на автобусе из Винтер-Хилла и чуть не обосрался со страху. На вокзале Грейхаунд меня должен был встретить старый приятель по университету, но этот придурок так и не появился, и я пошел пешком, волоча за собой чемоданы. Боже мой! Должно быть, я протащил эту тяжесть через двадцать кварталов. Я даже не знал, где нахожусь. И вдруг увидел плакат: «„В понедельник вечером“ в „Комедийном магазине“. Сцена ждет вас!» Я нашел номер в мотеле и начал практиковаться перед зеркалом. На нем была большая трещина – это мне запомнилось на всю жизнь, – и я испугался дурной приметы. Но потом подумал, что разбил его кто-то другой, а значит, и дурная примета тоже для кого-то другого. Правильно?

– Именно так, – ответил Джимми.

Уэс улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям. Казалось, это было давным-давно, но время в Эл-Эй обманчиво. Когда ты на коне и окружен друзьями, оно летит стрелой, превращая месяцы и недели в дни и часы. Но когда ты опускаешься на дно и остаешься один, минуты растягиваются в отравляющую вечность.

– Я никогда раньше не видел такой большой сцены, – рассказывал он. – И после этого никогда не видел тоже. Передо мной стояла длинная очередь ожидавших своего выхода. Некоторые из них действительно показали себя молодцами; другие напрасно понукали дохлую лошадь и уходили со сцены в тишине. Боже, что это был за вечер! Передо мной выступал парень, работавший поваром в фастфуде, – Бенни… э-э… Крамер, кажется, так его звали. Он изображал звуковые эффекты – лучевые пушки, летающие тарелки, пулеметы и бомбы, и все это с бестолковыми комментариями. Он был славный парень, но одеревенел, что твоя доска. El Stiffo[59]. Когда его выставили со сцены, кто-то подтолкнул меня в спину, и я с заплетающимися ногами шагнул прямо в огни. Боже, они были… такими яркими.

Голос его постепенно затихал, взгляд затуманился от воспоминаний. Джимми время от времени посматривал на него в зеркало заднего вида. Теперь они ехали по Беверли-Хиллз в сторону Бель-Эйра.

– Такими яркими, – продолжал Уэс. – Они прожигали насквозь, словно лазеры, пот вытекал у меня изо всех пор. Я едва мог разглядеть людей, сидевших в первом ряду, но сознавал, что все они… вся эта толпа смотрит на меня. Я видел, как свет отражается от стаканов и пепельниц, и казалось, все вокруг заполнено шумом – люди откашливались, как будто проглотили весь ужин целиком, переговаривались через весь зал, словно меня вообще не было на сцене, подзывали официантов. Именно в этот момент я понял, что ушел о-о-очень далеко от студенческих вечеринок и захолустных клубов. Наступил великий день, и он обещал быть трудным.

Он умолк, глядя в окно.

– Ты выступил хорошо? – спросила Соланж, держа его за руку.

– Я выступил дерьмово, – с улыбкой признался Уэс. – Не рассчитал время, запорол бо́льшую часть ударных реплик и стоял так, как будто у меня кочерга в заднице. Примерно через две минуты выступления толпа стала требовать моей крови. Так всегда бывает на гонг-шоу. Я забыл остальные свои шутки и сдуру начал лепетать о том, как вырос в Винтер-Хилле и каким забавным меня считали родные и друзья. Это был последний гвоздь в крышку моего гроба. Должно быть, я уполз со сцены на карачках, потому что не помню точно, как это произошло. Так прошел мой великий дебют в Голливуде.

Уэс сжал руку Соланж.

– Но я устроился продавцом рубашек на Бродвее и вернулся на следующее шоу «В понедельник вечером». А потом на следующее, и снова на следующее. Я понял: если ты хочешь, чтобы Бог был на твоей стороне, нужно работать как дьявол. И я работал. Выбросил все те шутки, что проходили на студенческих вечеринках, и начал все с нуля. Через пару месяцев меня перестали пускать на любительские вечера. Люди начали требовать моих выступлений. Я стал работать в шоу «Вечер новых комиков». Иногда я проваливался, а иногда побеждал, но пахал так, что жопа вечно была в мыле. И однажды вечером вот этот парень пришел ко мне за кулисы и спросил, не желаю ли я написать что-нибудь для шоу Карсона. Из нищего в богачи.

Он на мгновение задумался и добавил:

– В нищего, рвущегося в богачи.

– Нищего? Какого черта? – возмутился Джимми. – Даже в самый худший твой год, когда провалилось «Только мы с тобой», ты получил сто кусков чистыми!

– Ты забываешь, что они ушли так же быстро, как и пришли, – напомнил ему Уэс. – Далеко ли уедешь на сто тысяч в этом городе в наше время?

– Это правда, – сказал Джимми. – Огорчительная правда.

Соланж поежилась и придвинулась к Уэсу.

– Что случилось? – спросил он. – Ты замерзла?

– Я включу обогрев.

Джимми потянулся к кондиционеру.

– Со мной все в порядке, – сказала Соланж. – Я просто устала.

Уэс присмотрелся к ней.

– Ты весь день как-то странно себя вела, – тихо проговорил он. – Может быть, ты простудилась или что-то еще?

Она покачала головой:

– Просто хочу спать.

Уэс видел, что дело не только в этом, но по опыту знал: если уж Соланж решила что-то утаить, никто на свете из нее этого не вытянет. Он вспомнил вчерашнее утро, когда она впала в транс, а он потратил чуть ли не десять минут на то, чтобы вывести ее из этого состояния. Она спала с открытыми глазами.

– Уэс, ты все-таки подумай о выступлениях в Вегасе, хорошо? – сказал Джимми.

Они ехали по извилистому бульвару с высокими пальмами по обочинам и уже минут пять не видели встречных машин.

– В Вегасе? – повторил Уэс. – Не знаю…

– Лас-Вегас? – Соланж крепче сжала его руку. – Ты можешь получить там работу?

– Детка, когда «Чистая случайность» попадет в рейтинг Нильсена, он сможет получить работу даже в Фэрбенксе!

– Это было бы чудесно, Уэс, – сказала она, с надеждой глядя на него. – Неделька-другая в Лас-Вегасе. Или даже месяц. Почему бы нет?

– Прямо сейчас я не готов. Не хочу спешки.

– Спешки он не хочет, понимаете ли, – проворчал Джимми.

– Почему бы не согласиться? – продолжала Соланж. – Было бы неплохо… уехать на время из Лос-Анджелеса. Отдохнуть…

– Уехать из Лос-Анджелеса? – переспросил Уэс, заметив настойчивую нотку в ее голосе и во взгляде чуть прищуренных глаз. – Зачем? Почему тебе так важна поездка в Вегас?

– Совсем не важна. Просто я подумала, что тебе может прийтись по душе смена обстановки.

– Не может. Ты же знаешь, что я думаю о работе в Вегасе. Это гнилое место для современной комедии. Людям просто нужно, чтобы кто-то их утешил после того, как они остались без штанов…

– БОЖЕ ПРАВЕДНЫЙ! – закричал вдруг Джимми.

Уэс повернул голову. Пронзительно взвизгнули тормоза, серый автомобиль с ревом выскочил на перекресток наперерез «кэдди». Джимми крутанул руль и надавил на тормоза, но серый «мазерати» приближался слишком быстро. Разглядев лицо сидевшего за рулем – глаза выпучены от ужаса, рот раскрыт в беззвучном крике, – Уэс обхватил Соланж, а потом машины столкнулись с грохотом и скрежетом раздираемого металла. Над самым ухом Уэса звякнуло разбитое стекло, салон «кадиллака» как будто заполнили рассерженные осы. Соланж закричала. Голова Уэса качнулась вперед и ударилась в спинку сиденья Джимми, а затем его отшвырнуло к двери с такой силой, что ребра затрещали. На мгновение показалось, что «кадиллак» вот-вот опрокинется на бок, а «мазерати» продолжал надвигаться, его сигарообразный нос промял крыло «кэдди». Но потом «кадиллак» выровнялся, ткнулся в ствол пальмы и остановился.

Перегретый двигатель стучал, словно готовая взорваться бомба.

– Ты цела? – спросил Уэс у Соланж. – ТЫ ЦЕЛА?

Она кивнула, но взгляд ее затуманился, а на правой скуле засинела гематома.

– Ты что, совсем рехнулся? – крикнул Уэс, оборачиваясь к водителю «мазерати», но увидел только разбитое лобовое стекло.

«Этот сукин сын, должно быть, выжимал все восемьдесят! – подумал он. – Или даже девяносто сраных миль, когда вылетел на перекресток!» Весь правый борт «кадиллака» сложился, все острые углы из кожи и металла. Нос «мазерати» свернулся в гармошку, капот едва не сорвало с петель.

– Джимми, – прошептала непослушными губами Соланж.

С безумно колотившимся сердцем Уэс посмотрел на окровавленный руль, который Джимми расколол своим лбом. Самого Джимми ударом загнало под руль, вывернув левую руку чуть ли не за спину. Лицо его сделалось бледно-фиолетовым, из уголка рта струйкой текла кровь. Он слабо стонал, в легких у него что-то сдавленно хлюпало. Он открыл глаза и едва слышно проговорил:

– Вот дерьмо! Похоже, кто-то пропахал нам задницу. Господи, как больно в груди!

– Не шевелись, только не шевелись. Я отыщу где-нибудь телефон и вызову «скорую». Не шевелись.

Уэс долго толкал дверцу, прижатую стволом пальмы, пока наконец не выполз из машины. Ребра пронзила боль. Он упал на траву и проблевался, как больная собака. Голову жутко ломило, она раздулась, как воздушный шар. Соланж помогла Уэсу подняться на ноги.

– Нужно найти телефон, – сказал он ей. – Джимми тяжело ранен.

Он огляделся в поисках таксофона, но они были сейчас на бульваре в самом сердце Беверли-Хиллз, где телефонные будки такая же редкость, как и пьяницы из Скид-Роу[60]. По ту сторону улицы стоял большой белый дом, окруженный стеной. Из освещенного окна на верхнем этаже высунулась чья-то голова.

– Эй! – завопил Уэс. – Кто-нибудь, помогите! Вызовите «скорую», у нас здесь раненый!

Человек в окне помедлил пару секунд, а затем скрылся.

– Машина может взорваться! – крикнул Уэс Соланж. – Нужно вытащить его!

– Нет, оставь его там, где лежит, – ответила она. – Не трогай его. У тебя голова в крови.

– А? Черт!

Он провел рукой по волосам и уставился на красные пятна на кончиках пальцев. И вдруг пошатнулся, но Соланж подхватила его под локоть.

– Со мной все в порядке, – заявил он. – А ты как?

Она кивнула. Обойдя покореженный «кэдди», Уэс подошел к тому, что осталось от «мазерати». Бурлящее в двигателе масло шипело, соприкасаясь с металлом. Уэс не видел, что творится в салоне машины, он шагнул прямо через лужу и заглянул в разбитое стекло со стороны водительского кресла.

Внезапно на него надвинулась кровавая маска. Он отпрянул, но чьи-то пальцы вцепились в его руку. Водителем «мазерати» оказался мужчина с серебристыми волосами, слипшимися от крови. Его лицо исказила болезненная гримаса, губы с усилием выдавливали слова:

– Ох-х-х-х… они идут сюда! – с отчаянием в голосе проскулил он. – Они схватили Денни, а теперь идут за мной, и не дадут никому из нас… ох-х-х-х… никому из нас… убежать…

– Что он там говорит? – спросила Соланж.

– Не знаю. Пьяный, наверное, или сумасшедший.

Послышался рев сирены, он быстро приближался. «Скорая». Слава богу, должно быть, этот парень в окне все-таки ее вызвал. Уэс попытался вырваться, но пальцы мужчины только глубже впились в его руку.

– НЕТ! – закричал водитель. – Нет! Не бросайте меня! Пожалуйста… пожалуйста, не бросайте меня!

– С вами все будет хорошо, – сказал Уэс. – «Скорая» уже подъезжает.

– Не бросайте меня… не бросайте…

Крик стих до слабого стона, водитель сполз обратно на сиденье, и только пальцы свисали с края дверцы.

Уэс отошел от «мазерати» и заглянул в «кэдди», туда, где скорчился под рулем Джимми.

– Все будет хорошо, Джимми! Помощь уже рядом. Ты только держись, дружище!

– Ладно… держусь… – прошептал Джимми.

Мигая оранжевыми огнями, «скорая» взревела на развороте и с визгом остановилась у другого борта «мазерати». Два санитара в форменных куртках – чикано и долговязый рыжеволосый парень – быстро подошли к месту аварии.

– Джимми тяжело ранен! – объяснил им Уэс. – Его совсем вмяло в сиденье.

– Да, сэр, – тихо ответил чикано.

Но другой парень в это время дернул дверцу «мазерати» и протянул руки к пострадавшему водителю. Тот открыл глаза и в ужасе что-то залепетал.

– Эй! – окликнул его Уэс – Что… здесь… происходит?

Седой водитель закричал. В рябящих оранжевых огнях Уэс разглядел, как из челюсти санитара выскользнули сверкающие клыки. Соланж охнула от потрясения и схватила Уэса за руку. Рация в машине «скорой помощи» затараторила:

– …столкновение двух машин, угол Уилшир и Детройт, двое завернуты… наезд, угол Пикфорд и Ориндж, сбитый остался на месте происшествия… автомобиль врезался в телефонный столб, Олимпик и Каталина, две жертвы зажаты внутри… отличная охота…

В голосе пробивалось холодное шипение.

Соланж потянула Уэса за собой.

– Бежим! – требовательно сказала она. – Нам нужно бежать!

Чикано жадно сверкнул на нее глазами, потом рванул на себя переднюю дверцу «кэдди» и стал вытаскивать из-под рулевого колеса Джимми. Тот вскрикнул от боли.

– С ума сошел? – крикнул Уэс. – Ты же так убьешь его, идиот!

Он бросился вперед, чтобы вырвать Джимми из рук этого маньяка, но Соланж удержала его, мгновенно схватив за руку.

– Нет, – сказала она.

Он остановился и посмотрел на нее так, как будто она тоже сошла с ума. Лицо Соланж превратилось в маску африканской богини с жесткой линией губ и странным блеском в глазах. Провыла еще одна сирена. Седой водитель уже лежал на земле, дрыгая ногами, а санитар нагнулся к нему.

– Джимми! – закричал Уэс. – Джим… ми…

Чикано склонился над Джимми. Оранжевый свет отразился от клыков санитара, впивающихся ему в горло. Чикано пил жадными глотками, а его голодные черные глаза безотрывно следили за Уэсом и Соланж.

И тут словно что-то обрушилось в самой глубине рациональной души Уэса, и он понял, что это за твари. В этот момент вторая «скорая» подрулила к тротуару, мигая оранжевыми огнями.

– УЭС! – крикнула Соланж и снова дернула его за руку.

На бегу Уэс оглянулся и увидел распростертое на бетоне тело Джимми. Оно дергалось, словно в него всадили высоковольтный заряд. Больше Уэс не оборачивался, боясь встретиться с горячими горгоньими взглядами тварей. Через мгновение у него за спиной вспыхнули автомобильные фары, и вторая «скорая» с ревом въехала на тротуар.

Уэс и Соланж бежали вдоль высокой кованой ограды, за которой виднелись покатая лужайка и темный особняк в тюдоровском стиле, окруженный пальмами. Всего в нескольких ярдах впереди была подъездная дорожка, подход к которой преграждали запертые ворота. Уэс заметил, что прутья решетки словно бы раздвинуты ломом. Может быть, получится пролезть между ними… Эх, только бы добраться до особняка и телефона!.. Но «скорая» уже догоняла их, огибая стволы пальм вашингтония и разбрасывая куски дерна из-под колес. Уэс протолкнул Соланж сквозь прутья решетки, но она запнулась за что-то и упала по ту сторону ворот. Уэс пролез следом, помог ей подняться, и они побежали к дому. «Скорая» с разгону снесла ворота, разбив обе фары с треском, похожим на выстрел из двустволки. Часть окон в особняке тоже была разбита, да и весь он выглядел заброшенным, мертвым, и Уэса захлестнула внезапная волна паники при мысли о том, что твари уже могли забраться внутрь. Он оглянулся и увидел бледное, ухмыляющееся лицо водителя в мелькающих полосах оранжевого света. «Скорая» опять почти догнала их. Уэс рывком подтянул Соланж к себе, и машина прогрохотала мимо вверх по склону, отрезав дорогу к особняку. Она заскользила юзом по траве, описала крутую дугу и врезалась в пальму.

Они побежали дальше, через лужайку и мимо дома. По другую сторону холма стояла бетонная постройка, похожая на ангар. Каменная дорожка вела через ухоженный цветник вниз к бассейну с крытой кабинкой для переодевания. Завываний «скорой» больше не было слышно, но Уэс понимал, что твари скоро объявятся. Он подергал дверь ангара. Она была заперта, но Уэс выбил ее ногой. Он стоял среди мешков с цементной смесью и посадочным грунтом, каких-то инструментов, кучки керамических горшков и банок с краской. Еще до того, как закричала Соланж, Уэс услышал рев несущейся через лужайку «скорой». Он поднял одну из банок с краской и сковырнул крышку.

– Стой здесь! – крикнул он Соланж и бросился к цветнику, где вампиры могли заметить его.

«Скорая» мчалась прямо на него, решетка радиатора ухмылялась, словно голодный огр. На лице водителя мелькнула догадка. Но прежде чем он успел затормозить, Уэс швырнул банку в лобовое стекло и отпрыгнул в сторону. Крик Соланж звенел у него в ушах.

Стекло разбилось, ярко голубое озеро краски заполнило кабину машины и ослепило сидящих в ней тварей. «Скорая» вильнула вбок, проревела мимо Уэса по цветнику, перелетела через невысокий кирпичный забор, ограждающий бассейн, и плюхнулась носом в глубокую его часть. Горячий металл зашипел. Оранжевый свет потускнел, отражаясь рябью на поверхности воды.

Уэс не стал выяснять, смогут ли твари выбраться из бассейна. Он бросился назад к Соланж, но с вершины холма разглядел вспышки оранжевых огней на улице и застыл на месте.

– В дом, – подсказала Соланж.

Другого выбора у них не было. Они вошли в дом с заднего хода, через французские двери с разбитыми стеклами и оказались в просторной гостиной с опрокинутой в безумной ярости мебелью, шкафами и книжными полками. Уэс попытался на ощупь отыскать в этой куче мусора телефон. Соланж взяла лампу и встала у входа. В ее округлившихся глазах блестел страх, но она твердо держала лампу с тяжелым металлическим основанием, словно это было оружие. Минутой позже она уловила какое-то движение снаружи. Уэсу тоже что-то послышалось, он замер и скорчился на полу, весь измазанный в грязи, от лица до одежды.

Соланж прислушалась, стараясь сдержать тяжело бьющееся сердце. Там кто-то был, она не сомневалась в этом. И тут прямо за дверью заскрипели ботинки. Каждую секунду твари могли ворваться в комнату. Она крепче обхватила лампу, хотя прекрасно понимала, что не сможет справиться с ними врукопашную.

А потом вдалеке раздались два выстрела. Возможно, из другой двери дома, а может быть, с той стороны улицы. За ними последовали женский крик и нарастающее безумное бормотание какого-то мужчины. Завизжала еще одна сирена. За дверью, быстро затихая, прошлепали чьи-то скрипучие ботинки. Прислонившись к стене, Соланж вздохнула и опустила лампу.

– Ушли, – сказала она, восстановив дыхание. – Думаю, они нашли что-то получше…

Уэс отпихнул в сторону опрокинутый кофейный столик и обнаружил под ним черный раритет, какие «Мамаша Белл»[61], должно быть, использовала сто лет назад. Уэс поднял телефон, и у него упало сердце – телефонный провод был выдран с мясом.

– Будьте вы прокляты! – выдохнул он. – Нужно вызвать копов!

– Бесполезно, – тихо произнесла Соланж. – Полиция нам не поможет. Даже если они приедут, то просто… просто столкнутся с поджидающими их тварями…

– А как же Джимми?

Только так он мог удержаться от крика. Его напряженный голос эхом разлетелся по комнате, как будто одновременно заговорило множество призраков.

– Кто это такие, ради всего святого?

На самом деле он уже знал ответ, и ей тоже ни к чему было произносить вслух это жуткое слово.

– Этого не может быть! – проговорил он. – Их же не бывает… не бывает!..

Уэс оперся о старый диван, обложенный красными бархатными подушками с белыми нотами и надписями: «Любимица Сигма-Хи[62]» и «Чарльстон, Чарльстон».

– Кто-то должен здесь жить, – сказал он. – Наверное, они наверху.

Он не решился крикнуть, опасаясь, что его услышат твари снаружи.

– Думаю, ты ошибаешься, – сказала Соланж и добавила, когда Уэс недоуменно уставился на нее: – Оглянись вокруг. Похоже, твари уже заходили сюда.

Он заставил себя осмотреться. Оконные решетки были искорежены, над остывшим камином криво висело разбитое вдребезги зеркало в золоченой оправе. На полу валялись обломки антикварных ламп. Вокруг опрокинутых книжных шкафов лежали старинные книги и крохотные керамические фигурки. Соланж наклонилась и подняла одну из них – когда-то это была балерина, но у нее откололись обе ноги и одна рука. Крохотное рисованное личико улыбалось Соланж.

– Где-нибудь в этой проклятой гробнице должен быть работающий телефон!

Уэс вышел через раздвижные дубовые двери в застеленный ковровой дорожкой коридор, ведущий к передней двери. Там были другие разбитые зеркала и плакаты старых фильмов: «Одна ночь в Мадриде», «Принц и танцовщица», «Небо Голливуда». За окном мерцали оранжевые вспышки, и Уэсу показалось, будто кто-то двигался в темноте на лужайке.

Соланж встала рядом с ним.

– Лифт, – сказала она.

Уэс обернулся и увидел возле лестницы с крепкими резными перилами сетчатую шахту лифта.

– Ага, превосходно. И что дальше? – раздраженно спросил он, потом оглянулся на входную дверь, и по всему его телу пробежала дрожь. – Откуда взялись эти твари? Бога ради, как они стали такими?

– Мы все еще в опасности, – сказала Соланж. – Нужно найти место, где можно будет спрятаться, если они придут снова.

Она начала подниматься по лестнице, и Уэс уже собрался последовать за ней, когда из темноты выскользнула чья-то холодная рука и ухватила его за запястье.