Молниеносно меня сверху придавил человек в чёрном одеянии всем своим весом. Пропустил я и мощный удар локтем в район губы, но не отключился.

Не было у меня уверенности, что мой крик был услышан. Хотел повторно прокричать и предупредить всех, что у нас прорыв, но теперь это было тяжело сделать.

Душман сильно давил на мою трахею, пытаясь не дать мне, блокировать его нож. Одну руку освободить никак не получалось, а вторая — последнее препятствие между мной и ножом.

Он с силой приближал кончик лезвия к моему лицу. Я попытался ещё раз выкрикнуть, дабы предупредить остальных, но его локоть не давал мне произнести и слова. Звук был похож на захлёбывание.

Нож всё ближе. Несколько раз бью его коленом, но он терпит и не сдаётся, шепча какие-то слова на дари.

Лезвие ножа касается моей щёки, и сил уже не остаётся, чтобы сбросить с себя духа.

Смерть близко, но так не хочется снова в её владения. Я не видел никаких способов выкрутиться, пока не почувствовал, как моя левая рука зашевелилась у бедра противника. Из последних сил, смог скинуть с себя душмана, словно куклу. А ведь этот кабан немного больше меня.

— Ду… и… кхм! — попробовал произнести я, но закашлялся и не смог громко выкрикнуть фразу.

Хотя этого уже не требовалось. Аэродром начал просыпаться. Послышались несколько взрывов, стрельба и громкие крики из нашего домика.

Нужно помочь своим, да только у меня свой противник. Душман потерял нож, и искать его не собирался. Он потянулся за пистолетом к своей кобуре, но я был быстрее и повалил его на пыльную поверхность.

В глазах саднит от попавшего в них песка. Диверсант снова тянется к кобуре, но я хватаю его руку и резко перевожу на излом. Сильный хруст в районе его плеча, и душман кричит от боли. Несколько ударов в голову, чтобы совсем отключить противника, и я достаю, пистолет из его кобуры.

Наш Стечкин! Возможно, трофейный и снят с какого-нибудь погибшего лётчика.

Мне стоит застрелить это чудовище. Ведь он хотел всадить мне нож в спину. Такие, как он, постоянно нападают на наши заставы, и режут молодых пацанов.

Ещё хуже, когда берут в плен, а там с ребятами происходит всё что угодно. Им дают ровно столько, чтобы они могли существовать. И сейчас, хоть с одним из них я могу поквитаться.

— Конец тебе, — громко говорю я, но палец не хочет нажимать на спуск.

Что-то внутри говорит мне нельзя. А если душман расскажет о предателях, которые впустили их сюда? Ценные сведения для следствия. Рукояткой пистолета сильно бью ему по затылку, чтобы полностью лишить его сознания.

Стрельба в модуле продолжается. Сняв с духа винтовку, я рванул к входу в домик дежурного звена. Хорошо был оснащён этот диверсант, раз у него винтовка G3!

— Стреляй! Не дай уйти! — слышу я крик из-за модуля.

В темноте появляются две фигуры, явно одетые никак советские солдаты. Не раздумывая, я прицелился и пустил очередь по ногам. Раздались крики боли и слова на арабском. На земле остались лежать ворочающиеся два тела рядом с дежурным домиком.

— Лежат! Попали! — вновь послышался крик со стороны входа и к раненным духам подбежал боец, забрав у них оружие.

По аэродрому начал ездить транспорт. Отовсюду громкие голоса, топот и мат-перемат. Одно изменилось — перестали стрелять.

— Руки поднял! — крикнул мне на арабском кто-то со спины.

Медленно выпрямившись, я увидел перед собой в разгрузке высокого солдата. Хотя вряд ли это был рядовой. Слишком уж взросло выглядит этот боец и экипирован хорошо.

— Свои. Лейтенант Родин, истребительный полк, — представился я, бросая винтовку вперёд.

Боец вышел на свет, а за ним появилось ещё несколько человек с большими фонарями. Тут же принялись хватать душманов, осматривая их целостность.

— Сам уложил? — спросил у меня один из них, убрав автомат и протянув руку, в знак благодарности.

— Повезло просто. Там, около лавочки ещё один живой, — сказал я.

— Сразу троих живыми взяли. Забираем и к нам понесли, — распорядился стоявший передо мной боец, закидывая за спину автомат. — Мы всё прочешем, а ты давай помоги в домике.

После этих слов стало понятно, что бесследно атака не прошла. Я побрёл к входу в дежурный домик, нарушая законы приличия и заглядывая в окна. Все комнаты были пусты. Практически нигде не горел свет, а стены были пробиты насквозь.

На входе лежали два тела техников, изрезанных ножами. Их уже отнесли в сторону, поскольку неприлично будет переступать через погибших ребят.

Внутри всё было ещё страшнее. Духи успели закинуть в открытые окна несколько гранат, несколько человек погибло сразу.

В узком коридоре много посечённых осколками и получивших тяжёлые ранения военных. Из комнат тоже раздаются голоса, крики и просьбы о помощи. Пара перегородок обрушилась, погрузив некоторые помещения в пылевую завесу.

Я кинулся к одному парню, который получил ранение в плечо, чтобы помочь ему зажать рану. Главный цвет здесь красный. Всё в крови, и её становится всё больше.

Прибывают медики, наш врач Коля Немцов и несколько фельдшеров. Машины подъезжают одна за другой к входу, чтобы вывезти раненых.

Не верю, чтобы вот так можно было пропустить отряд диверсантов. Просто так невозможно пройти через охрану аэродрома.

Пока ребятам оказывали помощь, я нашёл на улице Валеру. И сразу в голове не самые радужные мысли.

— Где остальные? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Валера, оттряхивая рукава от пыли. — Чего ты так переживаешь? Сейчас появятся. В модуле их нет.

— Духи могли бегать по всей базе, — сказал я, осматриваясь по сторонам. — Куда они могли уйти?

— Слушай, ты сам-то как себя чувствуешь? Посмотри на себя — поцарапанный, руки в крови, весь в земле. Ты так сильно кувыркался? — поинтересовался Гаврюк, сбивая с меня песок.

Издевается, похоже, Валера! Его товарищи пропали, а он меня чистит, стоит.

— Где Марик и Паша?

— Вот пристал! Марик так и не пришёл со свиданки, а Паша прям перед взрывами в сортир пошёл, — сказал Валера, указав на приближающегося Менделя. — И одному, и второму повезло, что тут не оказались.

Паша молча подошёл к нам, не сводя глаз с погибших и раненых, которых грузили в санитарки и машины. Барсова на горизонте так и не было видно, пока из дверей домика не показалась знакомая широкая спина и белобрысая шевелюра.

— Аккуратнее. Чтобы не уронить, — говорил Марик, помогая тащить носилки, где лежало окровавленное тело того самого солдата, что бегал за ним.

— Товарищ старший лейтенант, мы сами. Зачем вам… — шёл рядом с ним боец, которому он не давал подойти и выполнять свои обязанности по переноске погибшего.

— Я сам его отнесу. Иди рядом и говори, куда его положить, — отпихивался Марик, не давая бойцу подойти к носилкам.

— Успел же, прибежать, — с некоторым расстройством выдохнул Паша. — Не кажется ли вам странным, что сегодня Марик изо всех сил пытался свалить с дежурства?

— К чему такие подозрения? — спросил я. — Зов женского тела ещё никто не отменял.

— Ага. Вот только у Барсова это превращается в зависимость. Так и до чего-нибудь доиграться недолго, — ответил Паша. — Болячку какую подцепит.

«Гусарский насморк» в этом случае не самое страшное. А вот когда будут разбираться, кто и где был в момент нападения, два моих товарища будут удостоены внимания. Меня, возможно, обойдёт стороной, ведь попался на глаза бойцам, которые отлавливали душманов.

И почему мне это кажется странным? При таком внезапном нападении, небольшая группа бойцов полностью экипирована и активно противостоит духам. Причём снаряжение явно непростых солдат.

Ещё и два моих однополчанина оказались в разных местах. Один рвался и, судя по всему, дорвался к девушке сегодня, не обращая внимание на то, что несёт боевое дежурство. Второй исчезает перед самым нападением.

— Чего задумался? — спросил Валера, заметив, что я уже несколько секунд смотрю в одну точку.

Я посмотрел на Пашу, который прятал от меня глаза, а затем в сторону Марика, который накрывал тело погибшего солдата.

— Про ребят думаю, — сказал я.

Может, слова афганца не были такими уж неправильными?

Утром масштаб трагедии был оценён уже в цифрах. Шесть человек погибло, и ещё десять получили ранения. Прибыла куча народу, боевых вылетов было минимальное количество, а все мероприятия сводились к подготовке встречи большого начальства.

Прибыть должен маршал Ахромеев, чтобы лично координировать действия группировки по захвату Луркоха. Вот только командование 40й армии посчитало, что случай с нападением нужно как-то загладить.

Начались беседы с командирами, опрос кто и что видел и другие мероприятия в рамках разбирательства. И к вечеру уже был объявлен вердикт — личная недисциплинированность. Даже Поляков никого не вызвал для допроса. А прибывшие товарищи из политотдела армии и вовсе настаивали, чтобы тела погибших сегодня же были отправлены в Союз. Организовали даже под это дело специальный рейс Ан-12.

Когда эту информацию на вечерней постановке довёл Бажанян, гул недовольства был сравним с улюлюканьем на стадионе.

— Как, мать твою?! — выругался Гаврюк, стукнув кулаками по столу, но тут же поймал грозный взгляд Араратовича. — Виноват, товарищ подполковник.

— Петрович, не ко мне вопросы. Комэску штурмовиков Афанасьева трясут, как не знаю кого. Мол, это по его вине погиб лётчик Орлов, — швырнул на стол фотопланшеты Бажанян.

Через пару минут все немного успокоились, и началась обычная рутина. Араратович довёл цели для нанесения ударов на завтра. Затем назвал состав дежурного звена.

Когда доводили фамилии, кто будет нести боевое дежурство, парни немного замешкались. После вчерашнего нападения у всех был небольшой мандраж. Даже Марик, которого определили в звено, опять сразу открестился от похода «в гости». Пускай, это и уберегло его от нападения, но если кто узнает, то несдобровать ему.

— Всем всё ясно? — спросил ещё раз Араратович. — Тогда, на отдых…Товарищи офицеры! — подал он команду.

В класс медленно вошёл Томин, чей уставший вид говорил о многом. Похоже, командир серьёзно переболел, но решил не прибегать к реабилитации.

— Садитесь, ребя, — махнул он рукой и подошёл к столу. — Как тут, Араратыч? — спросил Валерий Алексеевич, здороваясь с Бажаняном.

— Тут такое, товарищ командир, — покачал он головой.

— Наслышан, — прошептал Томин и повернулся к классу. — Не скажу, что рад вернуться, но ваши лица, ребя, видеть мне приятно. Братьев-штурмовиков тоже рад приветствовать, — поднял он руку вверх. — Валерий Алексеевич меня зовут. Можно командир, можно товарищ полковник. Первый у меня ко всем вопрос — вы чего тут за измерения половыми органами устроили?! Я к 23бму полку в первую очередь обращаюсь.

Не мог командир пройти мимо наших трений с Су-25ми. Досталось всем. Командир на личности не переходил и был, конечно, прав в своей критике.

— А теперь вы, братья-грачи. Совсем нюх потеряли, пока тут были одни? Чем вы недовольны? — перенёс своё внимание Томин на штурмовиков.

— Товарищ полковник, вы… — хотел что-то сказать один них, но Томин посмотрел на него взглядом голодного тигра.

Мне самому не по себе стало. Валерий Алексеевич хоть и не молодой, но сила в нём видится очень большая. У него рукопожатие не уступает по силе Дубку.

— Давай, давай. Я вас слушаю, — предложил договорить этому лётчику Томин.

— Виноват, я передумал.

Закончив с примирением личного состава, Томин перешёл к насущным проблемам.

— Я был сегодня в дивизии на планёрке. На той, что была после того, как оттуда уехал подполковник Бажанян. На завтра весь план остаётся в силе с одним «но» — Ахромеева не будет, а прилетит пока что зам командующего армией и Хреков. С ним будут и афганцы.

— Форму готовить? — спросил Гусько, намекая на торжественное построение.

— Да, мать их за причинное место, — махнул рукой Томин. — Всем готовить! Афганцы будут какими-то медалями награждать. Ну и должны заняться расследованием всех нападений на наш гарнизон.

Валерий Алексеевич, после ещё нескольких минут беседы, дал команду всем следовать на отдых. Когда выходили из класса, Томин удостоил меня отдельным рукопожатием и несколькими приятными словами.

— Ничего секретного не поручают тебе и Гаврюку? — спросил Валерий Алексеевич, мило улыбнувшись.

— Никак нет, товарищ командир.

— Хорошо, что пока по работе к нам претензий нет. А то в командовании на Громова наезжают, мол, надо Луркох брать штурмом. Быстрее идти в самый центр, — сказал Томин, пропуская меня перед собой в коридор.

— Всеволодович говорит, что там слишком всё сложно. Проще заминировать все подходы к ущельям и заблокировать их там. Много людей можем потерять, если пойдут на штурм, — тихо проговорили Бажанян. — Из Москвы давят?

— Да странно всё. Вроде с Громовым и командованием армии в Генштабе согласны, а афганцы говорят, надо брать. Только эти наши союзнички требуют, чтобы мы шли перед ними, а они уже пойдут следом. Мол, у них сил не так много, — сказал Томин.

На улице столпился весь лётный состав, смотря на стоянку транспортных самолётов. Хвостом к нам стоял Ан-12й с открытой рампой. Рядом ГАЗ-66 с деревянными ящиками в кузове.

— Грузи быстрее, и летим, — кричал солдатам в кузове плотного вида офицер с кожаным портфелем и сигаретой в зубах, поправляя фуражку.

Узнал я этого холёного полковника. Замполит из командования, который пытался сопровождать Краснову в Баграме. Похоже, что этот тип сейчас очень быстро увозит тела ребят, чтобы доложить о проделанной работе наверх. Зачем? Для меня загадка, почему в Союзе вот так скрывали правду об Афгане.

— Странно, что нет никакого сопровождения. Могли бы дать сослуживцам проститься со своими товарищами, — сказал Гусько, смотря на то, как полковник отгоняет техников, которые пришли к самолёту.

— Чего заглядываем? Свободны, товарищи военные, — отогнал он от самолёта троих техников. — И что, что вы хотите проститься? В Союз вернётесь и сходите к ним на могилу.

Как-то у меня на душе стало тоскливо. Вот так просто парней увозят домой, без почестей. Подписанный деревянный ящик с местом назначения, и всё. Ещё и сопровождает их полковник, который всё делает, чтобы не вышла наружу правда. Кто в этой стране такое придумал?

— Товарищ полковник, давайте, как положено, простимся с Орловым? — предложил я, подойдя к Томину.

Командир молчал, размышляя. Сейчас можно нарваться на конфликт с командованием армии. Но лучше так, чем мы совесть свою предадим.