Дорога плясала в свете фонаря, больно била ступни – так, что в ушах отдавалось. Катька. В это трудно было поверить, но в тот момент я не верил, а знал, иначе отмахнулся бы, ведь это так легко. Катька. Миха бежал за мной, оглушительно топая, даже эхо разносилось от его шагов. Мне казалось тогда, что мы перебудим всю деревню, и хорошо, и правильно, пусть знают, пусть видят, мало ли кто ещё может нарваться, мало ли кто там у псины следующий… Но дома стояли такие же слепые и чёрные, никто не спешил к нам на помощь.

К деду Артёму мы ворвались не притормаживая, Миха ещё пытался придерживать двери, чтобы не хлопали, но в спящем доме звук всё равно получился оглушительный.

– Катька! – я влетел в Катькину комнату, хлопнул по выключателю – и тут же зажмурился: то ли от света, то ли от того, что увидел.

Скомканное одеяло, сбитый половичок у кровати, разбросанные тапочки, одежда на стуле. Катьки не было. Псины тоже. Из соседней комнаты раздавался размеренный храп деда Артёма. Я подумал, что его здоровый сон в последние дни – тоже заслуга псины. Дед Артём давно жаловался на бессонницу: днём мог вырубиться, едва присев, хоть за столом, хоть у телевизора, а ночью – нет. Бродил по дому молчаливой тенью, разгадывал кроссворды, перечитывал древние детективчики в мягкой обложке, у него их целая библиотека…

– Нету… – Миха заглянул в комнату из-за моего плеча. – И где искать?

Я оттолкнул его, протопал как конь по коридору, распахнул дверь в дедову комнату, уже зная, что зря, нечего Катьке там делать. Врубил свет… Дед Артём мирно храпел в своей кровати, уронив на одеяло раскрытую книжку. Нету. Нету Катьки, надо бежать, может быть уже поздно… Чувствуя, что теряю время, я всё-таки сунулся на кухню, мне хотелось убедиться, чтобы не сомневаться потом, когда побежим в лес – или что там псу в голову пришло? Я знал только, что ничего хорошего…

– Где?! – это сказалось на собачьем языке, легко, само собой, как в том сне. – Где?! Убью!

– Не мешай мне… – ответ был неуверенный и какой-то тихий, робкий. В голове мелькнуло изображение моей улицы, козырёк над дверью, лес за домом, далеко-далеко…

– Ромка! – Миха тряс меня за плечо. – Ромка, не спи, надо бежать. Куда, правда, не знаю…

– Знаю! – Я проскочил мимо него в коридор, вырвался первый на улицу. В лицо ударил ветер, холодный, колючий, злее и сильней, чем несколько минут назад.

– Не мешай мне… – это звучало уже не как угроза. В собачьем языке нет интонаций, но настроение ты слышишь. Я мог поклясться, что псина не угрожает, а… боится?

– Я те щас так помешаю!.. – я вложил в это всю злость и отчаяние – и как будто почувствовал, как далеко, наверное, в паре сотен метров от меня, псина вздрогнула. Физически, как человек, дёрнула мышцами и, кажется, вильнула хвостом…

Я вырвался за калитку и рванул к своему дому. Миха как будто приотстал, но оглядываться было некогда.

– Не мешай. Нельзя. Нельзя мешать… – Он скулил! Наверное, всё-таки не вслух, так, внутренне, на этом странном собачьем языке из моего сна. Я не удивлялся тогда, вот ни капельки, слишком боялся за Катьку, слишком был зол на пса, и эти две эмоции вытеснили всё, что там ещё могло быть.

– Что ты с ней делаешь?! Прекрати! – Я бежал. Дома проплывали перед глазами ужасно медленно, как в страшном сне, где хочется лететь со скоростью пули, а ты ползёшь как черепаха, осознавая, что не успеешь, что вот-вот случится непоправимое…

– Ну?!

– Нельзя мешать…

Миха всё-таки был рядом, он бежал в шаге от меня и дышал как паровоз, просто я перестал его замечать, погрязший в своих ужасах и этом дурацком разговоре.

– Прекрати! Убью!

– Нельзя! Не надо! Плохая…

– Я те дам плохая! – С разгону я налетел на свою калитку, долбанулся рукой, огласив улицу тяжёлым металлическим звоном. Миха влетел мне в спину. Калитка была заперта изнутри, я запрыгнул на забор верхом, наклонился отщёлкнуть шпингалет, впуская Миху, свалился с забора во двор… Я ещё не видел тогда. Только травинки перед лицом, Михины ноги, цветочки на Катькиной клумбе. Вскочил на ноги…

– Где?!

– Не… Нельзя! Плохая, плохая, нельзя мешать! – Боль пронзила щиколотку, я взвыл, больше от неожиданности, запрокинул голову – и увидел.

На чёрной берёзе, на самой-самой верхушке, где-то под облаками, серыми, ночными, еле пропускающими лунный свет, белело. Я не мог разглядеть пони на пижаме и спящую, безмятежно спящую Катькину мордашку, но я их видел. Видел, как увидел несколько минут назад козырёк над своей дверью и лес, далеко впереди. Видел, как она вцепилась пальцами и коленками в тонкую верхушку толстенной гигантской берёзы. Видел, как верхушка чуть-чуть кренится за соседский забор. Там уже много месяцев торчат из земли бетонные блоки – фундамент будущего нового дома.

А боль не отпускала, с чего бы: кровавая гончая так и замерла на земле, вцепившись в мою щиколотку, зажмурившись, как человек в ожидании удара. Что ж…

Я поискал глазами что-нибудь подходящее. Пожухлая трава на земле, клумба – всё расплывалось пятнами, то ли от боли, то ли от ужаса. Я замахнулся, и собакин голос затараторил в моей голове:

– Нельзя, нельзя, плохая… Разбужу!

Я замер с поднятой рукой. Там наверху, на тонюсенькой макушке берёзы, в нескольких длинных метрах над бетонными блоками спала Катька. Она спала, я точно это знал, тем собакиным чутьём, которым разговаривал с псом. Я слышал про лунатиков, про их манеру залезать повыше, про то, что их нельзя будить, а то сорвутся. Я думал, это сказки, но в тот момент это было ясно как день: проснётся, расслабит руки, попробует потянуться… Или успеет испугаться, ослабит хватку…

– Ты! – кажется, я рявкнул это вслух. Вцепился собаке в ухо, выкрутил назад. Гончая взвизгнула, тоже вслух, но челюсти разжала. Боль отпустила, я разглядел собачью разинутую пасть, огромную и беспомощную в моих руках: ухо-то я всё ещё держал…

– Прости, прости, нельзя мешать… Разбужу!

– Разбудишь – усыплю. – Да, я рисковал в этот момент, да, я был дурак, к тому же дурак здорово напуганный. Гончая смотрела на меня вытаращенными глазами, из приоткрытой пасти мне на рукав свисала ниточка слюны.

– Пускай… Прости. Не могу, не могу не будить, плохая!

От неожиданности я выпустил ухо. Псина шмякнулась на передние лапы и стала осоловело отряхиваться. Она так легко сказала «Пускай», что я сразу поверил. Она не боится наказания. Она готова умереть – лишь бы убить Катьку. Меня бросило в пот, хотя руки тряслись от холода. Как воевать с тем, кто не боится за свою жизнь? Как уговорить его? Как заставить?

– Почему так? Почему «пускай»?

– Должна… Плохая… Не заставляй… – Псина поджала хвост, совершенно по-собачьи, и попятилась от меня в куст шиповника.

На эти несколько секунд она показалась мне обычной собакой, не опаснее тех, что брешут во дворах. Она боялась меня, всё-таки боялась. Я давно догадывался, что имею над ней какую-то власть:

– Заставь её потихоньку слезть!

– Нельзя. Плохая!

– Можно. Я сказал.

– Нет, не могу, ты должен понять: плохая! – Она почти целиком скрылась в кусте шиповника. Листья давно облетели, торчали только колючки, но пёс упорно пятился, забиваясь всё дальше. Один нос торчал и глаза, виноватые, как у настоящей собаки, когда она что-нибудь нашкодит. Хвост шуршал по колючкам, я не видел, только слышал и чувствовал…

…А Катька спала. Пока ещё спала, не сдвинувшись ни на миллиметр ни вверх – потому что было некуда, ни вниз – потому что собака всё-таки меня не слушалась.

* * *

Я совсем забыл про Миху, да до него ли мне было тогда! Просто шагнул к собаке и краем глаза увидел: на крыше мелькнула какая-то тень. Я охнул про себя: высоко всё-таки, но тут же уставился на пса и приказал себе забыть. Не думать, не смотреть, чтобы он не заметил… Буду забалтывать, пока Миха карабкается по крыше. Если бы он ещё тише мог…

Я слышал кожей, как постукивает под его кроссовками жесть, боялся, что он разбудит отца в доме, тот выскочит или выглянет из окна, и тогда псина точно посмотрит в ту сторону. Не думать! Не думать – забалтывать! Отвлекать, злить, пугать, задавать дурацкие вопросы:

– Чем плохая-то? Объясни.

– Ты знаешь.

– Н… – я пытался выдавить слово «нет» на собачьем, но оно не шло. Замерло, застряло, не шло.

– Нельзя врать, – объяснила собака.

– Из-за деда Славика, да? Её деда? Третьего мальчика?

– Да.

– А она при чём?

– Плохая.

– Ну не она же сама – дед!

– Плохая, плохая! – Собака перевернулась кверху пузом в своём кусте и уставилась на меня виноватыми глазищами, как настоящая. – Прости…

Как будто это могло что-то решить. Четвёртый мальчик, над которым издевались, чьих собак утопили, ничего плохого до поры не делал – просто любил зверюшек, деревья, умел разговаривать с собаками. Его за это били – за то, что не такой, как все. Тогда он вырос и стал такой, как все: озверел. Он мстил тем, кто бил его в детстве, легко договаривался с деревьями и животными, поэтому всегда уходил безнаказанным. Он мстил их детям, их внукам… Да, Лёха тоже дело его рук.

…А потом его кто-то убил. Гончая, наверное, пыталась его прикрыть, но её только ранило, каким-то волшебным образом передав этот странный дар. Он мог разговаривать с животными, а она – с людьми. И как-то он ей нашептал, что ещё остались недобитки – так он их называл, я-то знаю. Она не в силах его ослушаться, но не может причинить вреда мне – так, куснуть только, это любая собака может.

– Если что-то случится с Катькой, я очень расстроюсь. Мне будет плохо, понимаешь? Катька не виновата!

– Плохая, – в сотый раз повторила гончая. – Прости. – Она ловко перевернулась на лапы и одним прыжком выбралась из куста, мазнув меня по штанине ободранным боком. Шаркнули когти по металлическому забору, прыжок – и псины уже нет. Только тогда наверху вскрикнула Катька.

Сердце упало в живот, я подскочил к берёзе и уставился вверх сквозь эту темноту:

– Катька! – Убью псину, убью!

Луна ушла за облака, и сквозь ветки ничего не было видно, я затанцевал вокруг дерева так и этак, а сам думал: я же не слышал звука падения – значит она ещё там.

– Катька!

– Не ори! Она и так трясётся вся… – Миха. Там, наверху.

Я включил свет над крыльцом – и, кажется, сделал хуже, ослепнув совсем от этого света. На ощупь зачем-то схватил лестницу. Её не хватит и на половину той высоты, бросил её, ступил на перила, легко влез на козырёк над дверью – и только оттуда увидел. Миха был там. И Катька. Миха держал её, держался сам, тоненькая макушка дерева опасно наклонялась к соседскому участку. Я, кажется, перестал дышать на несколько минут. Они спускались. Потихоньку, очень медленно, глазами я этого вообще не видел, только чувствовал, как собака, животом (кора царапается) и этим внутренним взором, каким видел бетонные блоки на участке соседа. Катька всё делала правильно: рука-нога, рука-нога… Кажется, я слышал это ушами, да, это бормотал ей Миха.

– Не спеши. Рука-нога… – он страховал снизу и действовал почти синхронно, только иногда получая ногой по голове или по плечу. У него был спокойный голос, а мне хотелось орать, но было нельзя, да я и не мог, как будто звук выключили. Очень медленно. Рука-нога… Катька, испуганная, ещё полусонная, действовала как робот под Михину диктовку. Под её ладонями кололась и крошилась древняя кора этой жуткой чёрной берёзы.

Берёза может подвести.

Это знание пришло ниоткуда, как неощутимый толчок за секунду до звонка будильника. Я рявкнул на собачьем:

– Не смей!

Потом охнул Миха, Катька больно царапнулась корой, ветки кончились, и что-то стремительно пронеслось мимо моих глаз.

– Жива? Молодец! – далеко внизу, в темноте, невидимый с моего козырька, Миха нахваливал Катьку за удачный спуск.

У Катьки только ладони были расцарапаны. Они удачно съехали по стволу, как пожарные в кино. Кажется, только тогда я сумел сделать вдох. Голова закружилась. Я опустился на четвереньки: так легче, не упадёшь. Ладони холодила жесть козырька, а у меня ещё свербело в животе это новое «берёза может подвести».

– В дом! – Я завопил это вслух, и Миха послушался. Рванул, перемахнув через перила с Катькой на плече, физрук бы вздрогнул и перекрестился, а я считал секунды, когда хлопнет дверь. Внизу самая жирная ветка чёрной берёзы, наверное, в две ноги толщиной, это была сухая ветка, она была готова, она…

Кажется, она сперва рухнула, оглушительно шаркнув по металлическому забору, а потом я услышал хруст.

Не помню, как слетел с козырька. На крыльце стоял ошалевший Миха, одной рукой он ещё держал на плече Катьку, другой – открытую дверь. Половину двора занимала упавшая ветка: чёрный скелет с жёлтыми листиками.

Катька спрыгнула, завертела головой, как будто проснулась только что, а не целую жизнь назад, там, на дереве:

– Тор! Где Тор? Мне нужен мой Тор…

Мы с Михой переглянулись. Наверху, в спальне отца, заскулил Микки, но вряд ли Катька его слышит. Она вообще сейчас ничего не слышит, кроме своего обожаемого Тора, и это не её вина. Псина не успокоится, псина…

– Он убежал, Кать. – Миха запоздало растирал уставшее плечо. Его куртка была порвана, а на физиономии кровили мелкие царапины, как будто ею возили по стволу. Катька поёжилась в своей пижамке с пони. Я шагнул в прихожую, схватил первую попавшуюся куртку и стал на неё напяливать. Я подвернул рукава, повозился с молнией, я словно тянул время, сам того не желая, но тянул, потому что не так это легко – убивать, даже если тебе очень нужно. Катька покладисто поднимала руки и подбородок, чтобы застёжка не ущипнула, а у самой глаза так и бегали: где её прекрасный Тор, как он мог её покинуть, наверняка где-то рядом…

– Рома, ты же найдёшь его?

– Обязательно!