Разыскивать пса я пошёл один, чтобы никем не рисковать. Мог бы, конечно, взять и отца, но нет. Это наши с псиной дела. У отца я взял арматурину. Хорошую, тяжёленькую, не ружьё, конечно, но что есть. Было ещё темно, я отвёл Катьку с Михой к деду Артёму (он так и храпел при включённом свете), велел запереться и никого не пускать. Катька ещё и отпускать меня не хотела:
– Ты куда?
– Тора искать.
– Я с тобой… – она вцепилась мне в штанину и повисла на ней. Сама как щенок, который заигрался. В опасную игру с опасным крупным животным.
– Тебе надо поспать. Завтра в школу. Ты проснёшься, и Тор будет рядом. – Кажется, это был первый раз, когда я так серьёзно врал Катьке. Да ещё с этой арматуриной в руках. Я придумаю, что ей сказать завтра. Сочиню что-нибудь волшебное про командировку к лесным деревьям, про собачьего босса, которому Тор понадобился для важного государственного дела… Не сейчас. Сейчас надо бежать искать.
Он может вернуться в любой момент, когда меня рядом не будет: днём, ночью, домой, в школу (добежал ведь как-то, а путь не близкий), через год, два или двадцать, уже к её детям и внукам. Он не успокоится, пока не уничтожит всех. Потому что «плохие», потому что приказ. Потому что вот такая дурацкая несправедливость: даже самым гнилым хозяевам достаются верные собаки. Верные, чем бы это ни обернулось.
Катька ещё крепче вцепилась в мою штанину:
– Я с тобой! Я должна сама, это моя собака! – По-моему, она догадывалась о моих намерениях, но почему-то не говорила вслух. Думаю, она тоже боялась. Как я, суеверно боялась озвучивать свои страхи: вдруг сбудутся?
Миха молча сгрёб её в охапку, отцепил от моей ноги и поволок в комнату.
– ПУСТИ!
Мне голову просверлил этот визг. За стенкой философски всхрапнул дед Артём, потом завопил Миха:
– Кусается!
Некогда было унимать этот балаган. Я прекрасно понимал, что Катька не успокоится, пока я здесь, шмыгнул за дверь и вывалился в темноту.
За спиной лязгнул засов, опять завопила Катька. Я крикнул Михе, чтобы глаз с неё не спускал, и побежал вокруг дома, светя телефоном под ноги. Не дай бог, псина здесь! Не дай бог, поджидает под кустом, пока я уйду. Она же может влиять на Миху, на деда, может сделать так, что они ей помогут… Пусть только попробует!
– Ты где?!
– Прости… Не мешай! Не надо… – прозвучало издалека.
Почти у леса. Этак я буду долго за ней гоняться. Псина небось бегает получше моего, а уж в лесу… У сарая стоял древний велик деда Артёма. Если я его одолжу, появится хоть какой-то шанс.
Я оседлал велик (тяжеленный, как дед с ним справляется?) и поехал огородами, некогда по тропинке объезжать. Только с собакой надо разговаривать, чтобы понять, где она там…
– Не надо, говоришь?
– Нет, нет… – голос удалялся в лес, а я к нему ещё даже не подъехал. Пёс рвался в заросли, в чащобу, ломая ветки, не по-собачьи спотыкаясь о корни («Ты знал, что деревья умеют играть?»). Честно говоря, догадывался.
Велик быстро набирал скорость, педали крутились всё легче. Как живая лошадь, которая постепенно привыкает к новому седоку, он потихоньку начинал меня слушаться. Я неожиданно шустро проскочил все чужие грядки, поцарапался, наверное, обо все чужие заборы и влетел в лес.
После огородов тропинка казалась ровной, как асфальтовая, велик будто скользил по корням и ухабам. Я пригибался, задевая головой колючие ветки, наверное, пёс уже далеко…
– Где ты?
– Прости, прости… – Далеко, в самой чащобе, куда мне не проехать, но я должен.
Арматурина в руке мешала и норовила зацепиться за дерево. Я положил её на руль и стал яростнее давить педали. Я не могу упустить пса: он вернётся, он не успокоится… Стволы и ветки мелькали пред лицом. Скорость была приличная, а мне всё равно казалось: мало, мало, собака далеко, собака быстрее!.. Фару я тогда не включил: просто не подумал о ней, да и не нужна она была. Я видел и слышал собаку, дорогу и каждое деревце впереди. Я видел и слышал всё, даже больше, как будто я ещё в том сне, и темнота мне не мешала («Ты знал, что деревья умеют играть?»).
Псина мчалась зажмурившись, ломая ветки, бока уже были расцарапаны и кое-где выдрана шерсть. Больно. Но ей надо было бежать, и она бежала, поджав хвост, кажется, даже с визгом, я его слышал. Не ушами, а тем собачьим чутьём.
– Прости! – Ближе. Уже ближе.
Я сильнее надавил на педаль – и как будто весь лес ударил меня под рёбра.
Корешок. Всего лишь маленький подлый корешок, которому не вовремя приспичило поиграть. Он не хотел мне зла, он просто… Я сообразить ничего не успел, как полетел через руль. В ладони врезались старые хвоинки, арматура со звоном приземлилась мне на ногу. Я взвыл, вцепившись в лодыжку: похоже, там не осталось больше ни одной целой косточки…
– Прости… – Собака. И корешок. Кажется, они сказали это вместе.
Ушибленную ногу будто сдавили клещами. Я выл вслух – так, что самому уши закладывало, я вцепился в ствол дерева до боли в пальцах. От этого становилось легче, на секунду, немного, но легче. Кажется, дереву тоже было больно, но оно терпело.
– Не плачь. – Дерево. Не собака – дерево на собачьем языке, оно утешало меня, а ногу дёргало и выкручивало так, что слёзы наворачивались.
Псина удирала. Она наколола лапу старой шишкой, хромала, но не снижала скорости, а я сидел как дурак под деревом, потому что, видите ли, ножку подвернул… Надо!
Я вскочил, опираясь на дерево, взвыл, ступил на больную ногу, оседлал велосипед… Надо! Несколько уколов короткой боли – я опять еду, еду за псиной, я не упущу, я не позволю уйти, он же вернётся, этот Тор, он не должен вернуться! Я сжимал в руках арматурину, тёплый, даже горячий уже металл от моих потных ладоней. Собака ничего мне не сделает, я знаю, я понял это давно, ещё во сне, в воде, я узнал тогда четвёртого мальчика.
Нет, я ни разу не видел деда, он никогда с нами не жил. Прабабка, пока была жива, о нём помалкивала. Но всё в конце концов выплывает наружу, даже если для этого нужен потоп. Один дед Витя со своими кошмарами про Малахольного чего стоил. Хотя и про него я догадался не сразу. Не мог сложить два и два: связать злого Малахольного с местным дурачком, который зверюшек любил, и своим же дедом, пока… Пока не вынырнул и не столкнулся с ним нос к носу в том собачьем сне.
…Я знаю, что это прабабка настояла, чтобы отец стал человеческим врачом, а не ветеринарным, как ему хотелось. И я догадываюсь, почему ему так хотелось и почему мать и бабка, о которой я вообще ничего не знаю, не смогли с нами жить. Иногда, очень редко, что-то невидимое толкает меня в спину, и я бегу поливать чужие цветочки, снимать клеща с чужой собаки – в общем, делать что-то странное, но полезное. Теперь я понимаю почему.
…А псина знала с самого начала. Она не посмеет мне ничего сделать. Так я думал.
– Ты ничего не можешь мне сделать! Не должен!
– Прости, ты хочешь помешать, ты не должен мешать… – Его противное, змеиное какое-то шипение скворчало в ушах как масло на сковородке. Нога болела, каждое нажатие на педаль отдавалось болью в голове, но я ехал, я ревел от боли и обиды, но ехал, это было главное.
…В конце концов, пёс тоже хромал. Рвался на трёх ногах в самую глушь, где дикие звери. Ничего! Ничего он мне не сделает…
Больная нога соскользнула с педали, я полетел на бок, получив арматуриной под дых. Хрустнула под головой дужка очков, ледяная рука вцепилась в горло: воздух! Опять! Опять! Почему так не вовремя?! В глазах бегали серые точки на фоне чёрных стволов, воздуха не хватало. Я шарил руками по карманам, зная, что бесполезно, что ингалятор, скорее всего, дома, на тумбочке. А собака… Чёртов пёс, он уходил, уходил всё дальше, а я лежал и только пытался сделать вдох… Я дёрнул головой, боднул случайное дерево и завопил на собачьем:
– Помогите! – Конечно, это не псу. Я вопил в воздух: деревьям, зверям, траве: кто там услышит – я не могу один! – Помогите! Его нельзя отпускать, он вернётся! Убьёт Катьку, он всех убьёт, у него крыша поехала! – Приступ душил меня, и собачьи слова вырывались на волю сами собой.
Поднялся ветер, деревья зашумели, со всех сторон в меня полетели пожухлые листья и мелкие веточки. Каменная рука, сжимавшая горло, потихоньку стала отпускать.
В тёмном лесу я видел всё как днём. Уже не внутренним собачьим взором, а нормально, глазами. Рассвело? Уже? Приступ длился лишь несколько секунд и прошёл сам по себе, разве так бывает?
– Похож. Похож. Похож, – зашептали деревья, трава, птицы, даже земля подо мной. Они шептали наперебой, все вместе, но я откуда-то знал, что это не они. Как будто кто-то решил воспользоваться всеми голосами леса сразу, потому что у него нет своего.
– На кого? Кто здесь? – я зашарил глазами вокруг: деревья, корни, огромная сова на ветке.
Я не понял, что произошло: вроде даже не моргал, не успел – рядом со мной вдруг оказалась девчонка. По возрасту – как я, и чего Катька говорила: «Маленькая»?.. В тоненькой вышитой рубашке и сарафане, совсем уж неуместном в осеннем лесу.
– Тебе не холодно? – Я так ошалел, что не придумал вопроса умнее.
Девчонка засмеялась, не шевеля губами, даже глаза не щуря, я просто откуда-то понял, что она смеётся, потому что самому смеяться захотелось, несмотря на псину, на боль в ноге…
– Похож. Похож, – повторяли деревья, и трава, и весь лес, а я ни с того ни сего понял, что это не они – это она. Где-то я её видел… И точно слышал…
Девчонка вцепилась в мою больную щиколотку и сжала так, что костяшки на руке побелели. А я не чувствовал прикосновения. Так, чуть теплее стало, и всё. И боль… Ушла? «Меня вылечила Лесная девочка».
– Ты… – Девчонка приложила палец к губам, и вопрос застрял у меня в горле. Нога больше не болела. Я вскочил, как будто так и надо, даже попрыгал, не веря, что это происходит.
– Спасибо! Спасибо, я думал, так и пропаду хромой в лесу! – наверное, я преувеличивал, но я правда был благодарен ей в тот момент, кем бы она ни была.
Девчонка опять засмеялась, в этот раз приоткрыв рот и обнажив мелкие нечеловеческие зубы. Я сразу вспомнил ту телепередачу во сне, ведущую («Смоет вас ко всем чертям»)… Получается, она знала о потопе?.. И ещё – рассказ деда Артёма о девочке, которая стучала в окно школы. Зимой, в сарафане.
– Ты…
Девчонка опять приложила палец к губам и кивнула:
– Плохой. Я обещала. Месть – плохо. Я обещала. Хороший просил. Когда был хорошим. Стал плохой.
Я завис, пытаясь понять услышанное, одновременно собачьим чутьём наблюдая, как псина уходит всё дальше в лес. Кому обещала – понятно: тому же, на кого я похож…
– Вы дружили? Он тебя знал? Поэтому ты…
Псина неслась прочь, ломая ветки, я прямо вздрогнул от очередного хруста. Жутко хотелось ещё поболтать, выспросить у девчонки всё, но надо было торопиться.
Я схватился за руль, но девчонка предостерегающе подняла ладонь – и мои пальцы сами разжались.
– Не надо.
Она разозлила меня. Что значит «не надо» – ещё как надо!
– Ты не понимаешь, эта псина… – я осёкся. Псина ведь неоднократно водила Катьку в лес и всегда возвращала («Тор с Лесной девочкой поссорились из-за меня. Она не хотела делать что-то страшное, Тор настаивал»)…
Девчонка кивнула, как будто прочла мои мысли:
– Девочка хорошая. Нельзя. Месть – плохо. Помогу.
В лицо мне дунул маленький ветерок, рядом, там, где секунду назад была девчонка, замаячили птичьи перья, и тяжёлая сова вспорхнула в небо.
Пса я нашёл в овраге только под утро. Он уже не мог рассказать, где он и что с ним, – деревья помогли: звали меня, чтобы я шёл в нужном направлении. Я слушал их голоса и шёл, волоча велик и ненужную уже арматурину. Я, конечно, поверил Лесной девчонке, но я должен был убедиться, должен увидеть, что Катьке больше ничего не угрожает.
…Я даже кое-как прикопал его своей арматуриной, чтобы кабаны не съели, не заразились: мне казалось тогда, что это заразно. И ещё я надеялся, что Катька его забудет: проснётся – и не вспомнит, ведь чёртов пёс больше не влияет на неё, почему бы в самом деле…
Я ошибался.
Когда я, грязный, с великом в поводу, наконец-то добрался до домика деда Артёма, вся троица сидела на крыльце. Катька ревела так, что из-за калитки было слышно, дед с Михой её утешали. Услышав, как я хлопнул калиткой, она подняла глаза и выдала:
– Он не вернётся. Не вернётся, да?
– Почему ты так думаешь? – я старался говорить уверенно, и у меня даже получилось.
Катька засомневалась. На секундочку в её зарёванных глазах промелькнуло сомнение, и я внутренне выдохнул: «Не знает. Не успел он ей сказать. Не смог».
– Потому что всё хорошее кончается. Все хорошие уходят. А чтобы навсегда – так не бывает. Ленку, вон, отдали в другую школу. А мы так дружили в саду… – Всё-таки она ещё очень маленькая, Катька.
Я подмигнул Михе, и он меня понял, бросил велик на клумбу (дед Артём ничего не сказал), подошёл к ним, сел на ступеньку ниже и стал рассказывать Катьке про собачьего босса, которого встретил в лесу и который тоже искал Тора, чтобы вызвать в своё королевство для очень важного дела. Как по дороге мы встретили Микки, и босс поручил ему охранять и утешать Катьку, потому что командировка Тора может затянуться… А главное, чтобы Катька не усомнилась в моём рассказе, – что Лесная девочка там тоже была и передавала привет.
Исподтишка я поглядывал за забор. Я знал, что в доме напротив проснулась кошка и гоняет по полу сонную осеннюю муху, игнорируя мышь на кухне; что Петровы на днях привезли из города щенка джек-рассела; что примерно полчаса назад отец распилил на дрова огромную сухую ветку, упавшую с чёрной берёзы. Он показал берёзе кулак, пообещав срубить, перевесил кормушку на живую ветку, насыпал семечек. Потом вернулся в дом, взял Микки, повёл гулять. А Микки сразу вывернулся из шлейки и уже бежит к нам!
…Ещё мне отчего-то верилось, что призраки больше не придут на выжженный пустырь. Убийцы больше нет, пусть и они успокоятся. И что завтра обязательно будет дождь: маленький, скупой, будто там, наверху, кто-то и в самом деле раздавил лягушку.