Школа Катьку не разочаровала – ну да какие её годы. Всю дорогу домой она мне рассказывала, какая классная у неё учительница, какие новые друзья и как они отжигали на перемене.
– Ну как это можно, не бегать, Ром? Мы и бегали как нормальные люди. Один случайно забежал в кабинет – оказалась учительская. Он такой вылетает оттуда: «А-а-а-а, спасайся кто может!» – Катька изображала это в лицах, вопя на весь школьный автобус, и я немного стеснялся.
Ехали мы поздно (у меня-то было семь уроков, даже первого сентября не пощадили), и с нами в автобусе были в основном старшаки. Кто-то болтал, как Катька, кто-то сидел, уткнувшись в телефон, и все одинаково бросали то на меня, то на Катьку насмешливые взгляды. «Припахали няньку», – читалось в их глазах.
Мишку-выскочку я, конечно, знал. Кроме него, было ещё человек пять, из других деревень, я их только и вижу что в автобусе, за десять лет не удосужился познакомиться. Они тоже не рвутся со мной болтать, ну и ладно.
– И что, за ним кто-нибудь погнался? – спрашиваю. – Ну, из учительской?
– Не знаю, мы все убежали в класс на всякий случай и закрылись на швабру.
– А потом прозвенел звонок, пришла учительница, а вы не смогли открыть.
– Откуда ты знаешь? – Катька удивлённо распахнула глаза. Лицо у неё стало: «Ты что, подглядывал?! Нечестно!»
– У нас тоже такое было. – Мишка ответил за меня. – Ух и орали на нас! А сделать ничего не могли: дверь-то закрыта…
– Ага, мы так испугались… – подхватила Катька.
Попутчики рядом с Мишкой заулыбались своим телефонам, видно было, что они подслушивают.
Автобус затормозил, и девчонка из попутчиков пошла к выходу: её остановка. Мы сидели напротив задних дверей, и когда они открылись, я чуть не вскрикнул: собака!
В первые секунды я думал, что мне кажется: ну, похожая просто. Она сидела на остановке, без ошейника, даже шерсть не примята, наклонив голову, как будто внимательно слушает или чего-то ждёт. Глубокие складки на морде, длинные уши, одно рваное… Нет, это точно она! Это рваное ухо с дыркой как от пули (Почему «как?» Ведь её хозяин был застрелен!) я ни с чем не спутаю.
– Кать, смотри!
Все повернули головы, должно быть, у меня был очень странный голос. Но Катька меня поняла:
– Она.
Девочка вышла, собака вошла. Похоже, водитель её не заметил, потому что двери тут же закрылись, и автобус тронулся как ни в чём не бывало. Моих попутчиков это развеселило:
– Ты куда, бобик?
– К тебе в гости, кошек строить, – смеются.
Катька тоже обрадовалась:
– Нашлась, Рома, она нашлась! Я так переживала, что она потеряется. А куда она собралась, как ты думаешь?
Я тоже не мог перестать о ней думать всё это время. Говорил себе, что в лесу она не пропадёт, гончая, да ещё и кровавая, но всё равно переживал, как она там. Я слышал, что собаки находят дом за много километров – но где теперь её дом, когда оба хозяина убиты? И что, в конце концов, она делает здесь? Вон как далеко убежала.
– Не знаю, Кать, увидим…
Собака села почти у самой двери, ловко спрятавшись за пластиковой перегородкой, отделяющей дверь от сидений. Водитель её точно не видел, а то бы выгнал давно.
– Так это ж Юрича бладхаунд! – проснулся Мишка. – И куда он теперь?
Катька смотрела на собаку со странной смесью тревоги и обожания – наверное, так выглядит любовь семилетней девочки. Собака сидела с застывшим взглядом, как грязная игрушка, даже как будто не дышала. А Катька… Я не успел ничего сделать, даже выкрикнуть что-то членораздельное, как она спрыгнула с сиденья, подскочила и обняла собаку, прижавшись волосами к жуткой коростине на ухе.
– Э!.. – Я всё-таки ей не доверял, этой собаке. – Катя, нет!..
Собака покосилась на меня и замерла опять грязной игрушкой.
– Она наверняка кусается, – поддержал меня Миха.
Катька стояла отвернувшись от нас, не выпуская эту странную собаку и не двигаясь. Попутчики перешёптывались, обсуждая, укусит, не укусит. Катька с собакой не реагировали: неподвижная статуя «Девочка и пёс», казалось, они молча о чём-то договариваются: морда у псины была очень сосредоточенная. Наверное, я поседел за эту минуту: слишком близко Катькино лицо к этой жуткой пасти.
– Кать, осторожнее. Отпусти её, Кать…
– Серьёзно, – поддакнул Миха. – Я слышал, как одну девочку насмерть загрызли собаки. Лучше не стой так близко…
Катька оторвалась от грязнющей шерсти и этой жуткой коростины и наконец повернулась к нам. У неё было совершенно отрешённое лицо, как если бы её разбудили, только не сонное.
– У него нет имени. Надо придумать имя. Тайсон плохое имя, ему не нравится. Нельзя без имени среди людей…
– Вот только не говори, что хочешь взять его себе! – мы с Михой переглянулись. Именно так она в тот момент говорила. Как будто вопрос уже решён и что там думают какой-то Ромка и ворчливый дед, это не важно.
Некстати засмеялись попутчики:
– Попали родители! Теперь небось за двойки не отругают с таким защитником!
Я зашикал на них: они не знают, а Катьке нельзя о родителях напоминать, она и так помнит слишком много для семилетней девочки.
Я сам не видел, и хорошо, что не видел, мне было лет тринадцать, а Катька только говорить начала. Но вся деревня стояла на ушах от того случая. Участковый целыми днями бродил по домам, допрашивая всех. Подробности всплывали, обрастали домыслами, и на улице, и в магазинах и, конечно, в школе только об этом и говорили.
Катькину с Лёхой мать убили дикие звери. Она не охотилась, даже не ходила за грибами, оставляя это деду Артёму, не любила это занятие. А в тот день… Дед Артём говорил, они даже поругались по этому поводу. Он накануне ходил в лес, принёс много белых, она даже почистить всё не успела, оставила на завтра. А назавтра как калачом заманивали: «Пойду за грибами, нет, со мной не ходи, одна пойду…» Что на неё нашло, непонятно, как будто звал кто. А леса она вообще не знала, не любила, но в тот день как подменили её. Дед Артём не хотел пускать, но она всё равно ушла.
…Потом рядом с ней нашли здоровенную корзину, полную белых. Она увлеклась и зашла очень далеко в лес, наши туда не ходят: опасно. И нашли-то случайно: наткнулись какие-то туристы из города. И ещё грибной ножичек в крови. Она до последнего отмахивалась несерьёзным грибным ножичком.
Я потом долго не мог перестать об этом думать. Катьке, конечно, сказали, что мать заблудилась в лесу и обязательно найдётся, но Катька росла, а история не забывалась и каким-то образом до неё всё-таки дошла. Иногда я ненавижу свою деревню: она не может сохранить никаких тайн. Все знают всё.
Я зашикал на попутчиков, Миха повернулся и многозначительно поднёс палец к губам, а Катька будто и не услышала:
– Как же мне его назвать?.. Ром, ты как думаешь?
– Спасибо, что спросила. – Попутчики опять захихикали. Что ж, хоть ушли от опасной темы. К ещё более опасной. – Кать, я думаю, что Микки это не понравится (не говоря про деда Артёма).
– У тебя же есть собачка, – подхватил Миха. – Маленькая, симпатичная, зачем тебе ещё такая… – он покосился на эту кровавую гончую и не сказал, какая именно.
Катька непонимающе уставилась на нас. Звучит странновато, но в тот момент я мог поклясться: она забыла про Микки – забыла не подумать, как-то он отреагирует на новую псину, которой он на один зуб, а вообще. Как будто стёрли из памяти. Словно его не было. «Какой Микки?» – читалось в её взгляде.
– И что? У моей одноклассницы две собаки. А у учительницы вообще три, она сама говорила…
– Катя, мы не можем её взять, ни ты, ни я. Меня убьёт либо отец, либо дед Артём на пару с Микки. Кто тебя будет в школу провожать?
– Глупости. – Катька надулась. – Ничего не убьёт, вот увидишь. Он хороший, только имени почему-то нет… – Она погладила эту зверюгу прямо по рваному уху. У меня внутри всё сжалось: псу же, должно быть, больно, вот сейчас… Пронесло. – Я скажу деду, что ты меня отговаривал. Не убьёт, не бойся.
…Остаток маршрута она вслух пыталась придумать кличку собаке. Выкрикивала на весь салон какое-нибудь чудное имя какого-нибудь мультяшного героя, я даже не знал, что их столько существует на свете, у Катьки был огромный запас. Она выкрикивала – и смотрела на собаку, ожидая реакции. Как будто собака должна была сказать «Мне нравится» или что-то вроде. Собака, конечно, не реагировала. Вообще никак: сидела, уставившись вдаль, не шевелясь и не слушая, как будто не ей предлагают, мне даже стало немного обидно за Катьку. Катька расстраивалась:
– Почему тебе не нравится? Ты подумай, Тони хороший, он сам сделал свой костюм…
– Собаки не любят костюмы, – покачал головой Миха. – Может, что-то более собачье?
– Ты не понимаешь! – Катька сердилась. – Он хочет, чтобы его звали как супергероя.
Попутчики давно вышли, наша остановка последняя. Я наблюдал этот балаган – и не верил своим глазам и ушам. Тогда я ещё не понял, а теперь точно могу сказать: уже тогда это была не Катька. Не сестрёнка моего погибшего друга, обожающая своего Микки и своего дедушку. Что-то изменила в ней собака в первые же секунды и продолжала менять. Ну, не в первые же секунды, а когда ей вздумалось. Да, это была любовь со сто первого взгляда. Пока пёс жил у Юрича, точнее, у магазина, Катька его сторонилась, как все. Но что-то такое произошло, и вот: Катьке уже нужна именно эта собака, да так, что это не обсуждается, важно, видите ли, имя придумать… Конечно, я ещё надеялся, что дед Артём наведёт порядок и пристроит псину в крепкие руки. Но глядя, как Катька на неё смотрит и настойчиво подбирает подходящую кличку, я верил в это всё меньше. Она может быть очень упёртой, эта девочка, и вить из нас верёвки. Собака ей, видите ли, нужна.
Нет, гончую мне было жаль, как людям жаль бездомных животных. Но будем честны: собака странная, похоронила двух хозяев – в переносном смысле, конечно…
– Халк. Назови его Халк и покрась зелёнкой. – Да, они меня разозлили тогда.
Собака и Катька синхронно повернулись ко мне и посмотрели так, что стало ясно: Халком собаке не быть. Жаль. И правда подходит.
– Тор! – завопила Катька на весь автобус. – Конечно, как я раньше не подумала, Тор! Он знаешь какой классный, он… Смотри, ему нравится! – она показала на собаку, сидящую в той же статичной позе грязной игрушки с грустными стеклянными глазами.
Собака не виляла хвостом и вообще не реагировала. Непонятно, почему Катька решила, что ей нравится. Но на тот момент это уже была не самая большая её странность, так что я ничего такого не подумал. Тор так Тор. Позвонить, что ли, деду Артёму? Нет уж, пусть будет сюрприз. На орехи получим все, но, может, так Катька оставит эту опасную затею с собакой.
Автобус наконец остановился, собака выскочила первой, пробежала несколько шагов и оглянулась на нас: «Ну вы идёте?» В этот момент она выглядела обыкновенной собакой, которая идёт домой со своей хозяйкой. Катька радостно выскочила за ней, попутно скинув мне свой рюкзак. Собака дождалась, и они пошли рядом. Катька что-то болтала, а собака как будто слушала, не кивала только. Я нацепил второй рюкзак на второе плечо и побрёл следом. Миха со мной: ему дальше всех, в Новые дома.
Всю дорогу эти двое шли впереди, как будто обсуждая между собой что-то важное. Пёс шёл совсем рядом, как по команде.
Миха уже перестал интересоваться собакой и Катькиным странным капризом, весь путь он болтал о школе и почему-то о рыбалке. Я не слушал, что Миха там бубнит: был слишком занят мыслями о Катьке и собаке. Старательно поддакивал, чтобы не быть невежей, и сам не заметил, как согласился в воскресенье пойти с Михой на лодке рыбачить. Деньки стояли ещё тёплые, нам могло повезти. Последний раз я ездил рыбачить с Лёхой.
– Хочешь, с вами зайду, чтобы дед не так орал из-за собаки?
Предложение было неожиданное и какое-то подлое. А может, я хочу, чтобы дед орал из-за собаки, очень даже хочу, чтобы он её выгнал, ну не к чёртовой матери, а к кому-нибудь из соседей, кто действительно может справиться с этой псиной. Я не хочу трястись за Катьку каждую минуту, я вообще не хочу трястись!
– Его это не остановит.
У Михи стало такое разочарованное лицо, что я почувствовал себя виноватым:
– Но если хочешь посмотреть это шоу, пойдём, конечно. – И мы пошли смотреть шоу.
У самой калитки Катька притормозила и стала дожидаться нас, неуверенно поглядывая то на двор, то на меня. Это она вдали от деда такая смелая, а теперь, значит, очнулась, будет просить, чтобы я вступился за собаку.
– Ром… – Катька громко шептала, то ли от волнения, то ли оттого, что дед Артём был во дворе. – Ром, ну ты где? Я боюсь заходить одна… Вдруг он не в настроении сейчас…
– Защищать не буду, – шепнул я ей и толкнул калитку.
Дед Артём сидел на крыльце и чистил грибы. Здоровенные, белые, наверное, всё утро по лесу бродил. Мы с Михой вошли первыми, Катька с собакой пыталась прятаться за нашими спинами.
– Ну как учёба, молодёжь?
– Здрасьте, – невпопад ляпнул Миха. – Идёт учёба, никуда не девается.
– А Катерина чего прячется, двойку получила?
Лучше бы она и правда получила двойку! Чувствуя себя предателем, я шагнул в сторону. Краем глаза я видел, как Катька пытается ускользнуть опять за мою спину, а собака – нет. Собака осталась стоять где стояла, замерев и вперив в никуда этот несобачий холодный взгляд. У деда Артёма глаза округлились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал, закрыл, заморгал, как будто отгоняя видение. Он узнал пса, конечно, узнал, тот уже успел стать знаменитостью и перепугать кучу народу. Должно быть, об этом дед Артём и подумал в первую очередь. Я сам только об этом и думал: опасно!
Я надеялся, что он сейчас рявкнет, и все разбегутся: собака восвояси, мы с Михой по домам, а Катька делать уроки и не расстраивать дедушку опасными затеями. Дед Артём может, он такой. Но что-то опять пошло не так.
– И ты надеялась так запросто провести этого красавца в дом, потихоньку спрятать под кроватью, чтобы дедушка не нашёл, выгуливать в свой старый горшок и кормить остатками обеда? – дед Артём улыбнулся. Он улыбнулся, чёрт бы его побрал, улыбнулся, и голос у него был совершенно не рассерженный!
Катька виновато смотрела в землю. А дед отложил нож и сложил руки, готовясь к воспитательной лекции:
– А почему же тогда ты его прятала, объясни? Правда надеялась, что я не замечу?
– Я боялась, ты не разрешишь, – Катька прошептала это земле у себя под ногами. Но дед расслышал:
– Правильно боялась…
Катька протестующе взвыла и бросилась обнимать деда со всех сторон и тараторить:
– Ну-дедушка-ну-пожалуйста-я-больше-ничего-не-попрошу-она-хорошая…
Я зажмурился, чтобы этого не видеть. Хотелось рявкнуть на неё, чтобы прекратила: так только малыши делают, и у тех редко получается… Она трещала неестественно высоко. Ушам было больно от этих звуков, но на то и был расчёт. Нет, Катька изменилась уже тогда, никогда прежде она себе такого не позволяла. Фу!
– Цыц! – рявкнули мне в самое ухо, и тут же стало тихо. Я открыл глаза. Миха, мой спаситель, смущённо смотрел в землю. – Давай уговаривать аргументированно, а то уши болят. Он крыс ловит…
Очень захотелось дать ему пинка, но я постеснялся при деде Артёме. Тот сидел с совершенно ошарашенным лицом – должно быть, как и я, не ожидал от своей покладистой Катьки таких фокусов. Он рассматривал собаку, собака невозмутимо таращилась вдаль. Катька так и замерла, повиснув у деда на шее, выжидательно глядя ему в лицо.
– Ты бы его помыла хоть, – неожиданно выдал дед Артём. – Грязнющий-то какой.
Я был готов упасть на землю и зареветь в голос. Если Катька позволяет себе такие фокусы, то я тоже имею право на запрещённые приёмы. Он согласился! Может, ещё передумает?
Дед Артём взял тазик с грибными очистками, прошёл к компостной куче, вытряхнул, вернулся, протягивая Катьке чистый большущий таз:
– На-ка вот. Такую грязищу в дом не пущу.
Я вздрогнул: дед точно сошёл с ума. Не даст эта псина Катьке себя помыть, странно, что вообще трогать даёт… Но Катька приняла вызов спокойно:
– Он не хочет в тазу купаться, он в речке хочет. Сейчас пообедаем и сходим, можно?
– Сначала уроки.
Миха ушёл разочарованный: шоу не получилось. Провожая до калитки, я всё-таки потихоньку отвесил ему пинка и шёпотом передразнил:
– «Крыс ловит»! Сожрёт ребёнка тварь – неужели не знаешь её?! Дед тоже в маразм впал…
– Да ладно тебе! – Миха даже не обиделся. – По-моему, они отлично поладили. То, что он не слушался Юрича, не значит, что и с Катькой так будет. Собаки чувствуют людей.
Я тогда ему не поверил: слишком боялся за Катьку. Остался у них обедать. Дед Артём разливал суп. Катька отыскала подходящую миску, накидала каши с мясом, туда же плеснула щей для букета, да ещё и хлеба накрошила, как птичке.
– Годится? – она показала нам свой кулинарный шедевр, явно довольная собой.
– Спасибо, что хоть без песка, – хихикнул дед Артём. – Давай не задерживайся, ждём тебя!
Катька с миской уже открывала входную дверь. Я выскочил за ней: эта псина ни у кого еду не берёт, только отбирает, нельзя позволять Катьке…
– Погоди… Дай лучше я.
Катька удивлённо глянула на меня, как будто я не понимаю элементарных вещей:
– Он хочет, чтобы это сделала я. У собаки должен быть один хозяин. Тор! – Она бегом спустилась с крыльца: пёс сидел тут же, ждал. Катька поставила перед ним миску, да ещё и наклонилась…
– Кать!.. – голос получился сдавленный и визгливый. Кажется, крыльцо подо мной вздрогнуло. Катька тоже дёрнулась и ошарашенно уставилась на меня.
Она сидела на корточках в миллиметре от собаки. Собака в миллиметре от неё сунула морду в миску и оглушительно зачавкала – так, что мне самому захотелось поскорее вернуться в дом и сесть за стол. Дед Артём здорово готовит, не то что мы с отцом…
Да, в этот раз пронесло, только я не успокоился. За время нашей службы в магазине собака успела научить меня, что с ней нельзя расслабляться. Собаки тоже бывают разные. И у этой подлый характер.
…Потом мы делали уроки, я и Катька. Я решал уравнения, одним глазом поглядывая, как она там выводит палочки в прописи. Пёс остался во дворе – хоть на этом дед Артём настоял: грязного в дом не пустили. Я поглядывал на него в окно: он сидел перед входной дверью и смотрел перед собой, будто поджидая, кто там выйдет. И ещё я думал, куда запропастился Микки.
Обычно он выбегает встречать всех, громко, с лаем, прыгает вокруг, пытаясь запрыгнуть на руки, и частенько ему это удаётся. А тут…
– Не видела Микки?
Катька подняла голову от своих прописей и удивлённо уставилась на меня. Опять это выражение: «Какой ещё Микки?» Она секунду подумала, кивнула сама себе и буркнула:
– Гуляет где-то.
Это было совсем на неё не похоже. Я не успокоился и пристал с тем же вопросом к деду Артёму. Тот хотя бы не делал такого лица, будто не знает свою собаку:
– Да спрятался где-нибудь. Вы вишь какую лошадь привели – испугался и спрятался. Ничего, привыкнет, подружатся.
…На реку мы тоже пошли без Микки, хотя он обожает плавать. Я побродил по дому, заглянул во все его обычные нычки: в тумбу для обуви, под креслом, в корзину со щепками у печки… Микки нигде не было. И самое странное, что ни деда Артёма, ни Катьку, так обожающую свою собачку, это будто не волновало. Я обежал дом раза три, пока они там собирались. Выскочил на улицу, заглянул в сарай, в парники, в огород…
Чёртов пёс ходил везде за мной, как конвоировал. Сунул нос в каждый угол в сарае, заглянул в парник, в огороде ходил очень аккуратно, ничего не задев, не затоптав, будто знал, что нельзя. Может, и правда знал. Он ходил за мной по пятам, обнюхивая всё, до чего дотягивался, и периодически бросал на меня подозрительный взгляд: «Что это ты задумал?» Да, у него был подозрительный взгляд и мимика, похожая на человеческую. А чего-то неуловимого на морде, что делает собаку собакой, а не маской из меха и пластика, – вот этого-то и не было.
На реку он шёл впереди нас рядом с Катькой, не отступая ни на шаг, как приклеенный. Нормальная псина обнюхала бы все кусты по дороге, перегавкалась бы со всеми встречными собаками во всех дворах – а этот нет. Он шёл у Катькиной ноги с таким видом, будто всегда так было. Дед Артём только удивлённо прищёлкивал языком:
– Вот и не верь после этого, что они разумны. Понимает, что дитё, сторожит.
«От кого?» – хотел я спросить, но промолчал. Всё это было слишком странно, слишком непривычно, слишком неправильно. Да, пропавшие собаки иногда возвращаются домой издалека, я слышал о таких случаях. Но почему эта вернулась не к магазину, а к Катьке? Почему к ней? Пёс терпеть не мог людей, кроме, должно быть, своего погибшего хозяина, чьё тело он стерёг там, у магазина. Юрича он ни во что не ставил, как впрочем, и остальных, как и Катьку всего месяц назад.
Купался пёс долго и со вкусом. Мы, понятно, не полезли в воду: всё-таки она уже была прохладной. Сидели на берегу, играли в захваченную Катькой настолку. Игра была новая, я так и не понял правил и всё время проигрывал. И ещё я не мог отвести глаз от собаки. Она плавала как механическая игрушка: туда-сюда, не лаяла, не скакала по воде, не приносила палку (Катька бросила разок, собака удивлённо проследила за траекторией полёта – и проигнорировала. Мне показалось, что она пожала плечами). И не заплывала далеко. Она держалась максимально близко к берегу, точнее, к Катьке, насколько это было возможно. В прозрачной воде за собакой оставался мутный грязевой шлейф, я даже подумал: вдруг она в итоге окажется белой. Нет, конечно. Она вылезла, когда я продул раза три, отряхнулась, деликатно отойдя в сторонку, а потом подошла к Катьке и уселась рядом. Катька тут же вскочила, полезла в сумку за полотенцем, стала псину вытирать. Я по-прежнему боялся за неё – но не тогда, не в этом случае: вытереть-то себя собака даст…
Домой я пошёл только вечером. После того как проводил Катьку и деда Артёма, поучаствовал в короткой перепалке, пускать ли пса в дом (пришлось, хотя я был против), после того как отыскал на чердаке фен и с удовольствием понаблюдал, как Катька гоняется с ним за собакой. Провод был длинный, комната маленькая, а Катька упёртая, и у неё всё получилось. Я даже немного успокоился тогда: непонятно почему, но собака явно позволяет Катьке больше, чем кому бы то ни было. Значит, не так уж она и опасна.
В домах уже зажигались окна с мелькающими силуэтами людей и котов, только наш с отцом стоял угрюмой чёрной горой. Опять дежурство. Ну и хорошо, ну и ладно, хватит с меня на сегодня общения, надо иногда побыть одному…
У самой нашей калитки в канавке копошилось что-то мелкое. Я полез за телефоном подсветить, но Микки сам выбрался и подбежал ко мне. Ну слава богу! Я уже успел подумать, что он убежал с концами, почуяв эту псину. Микки уселся мне на ноги и коротко тявкнул. Я взял его на руки: грязнющий!
– Ты где валялся? Партизанил огородами и пришёл ко мне?
Пёсик скрёб меня лапами, словно что-то просит, и вылизывал руку. Нет, обратно я его не понесу, а то опять убежит. Может, это и глупо, но я был уверен, что у моей калитки он оказался не случайно. Он боялся идти домой.
– Ты пришёл просить политического убежища?
Микки тявкнул и опять заскрёб меня передними лапами, будто хочет залезть под куртку. Что ж, отца дома нет, собачка маленькая, и я, пожалуй, смогу некоторое время прятать её под кроватью, пока отец не заметит и мы оба не получим по шее. За свою астму я совсем не боялся тогда. С Микки я давно знаком и на него не реагирую, только отцу этого не объяснишь… Что-нибудь придумаем, но сейчас Микки совсем нельзя домой, почему-то я в этом был уверен. Я толкнул калитку, прошёл по двору, натыкаясь на клумбы, отпер дом и зажёг свет над крыльцом. Так-то лучше.