Я накормил Микки остатками обеда, а потом долго отмывал в тазу и гонялся за ним с феном. Странно: только что я наблюдал это всё у Катьки с её новой собакой – и вот теперь сам кормлю, отмываю и сушу её старую собаку. Злости на Катьку совершенно не было, что она так легко забыла Микки и так легко вцепилась в этого странного пса. Мне отчего-то казалось, что это не она. Не Катька, будто кто-то другой ей диктует, что делать, она бы сама ни за что так не поступила, она обожает своего Микки. Он её лекарство, теперь я могу это сказать.
После того случая с их матерью, когда вся деревня, кроме Катьки, уже знала, что случилось, но ещё помалкивала, Катька целыми днями торчала во дворе и ждала. Ещё верила, что мать вернётся. В сад она тогда не ходила, была дома с дедом Артёмом, и он сходил с ума, не зная, как её отвлечь. В ход шли новые игрушки, мультики, которые мы с Лёхой качали днём и ночью, но всё это не имело никакой силы.
…А Лёха держался молодцом. Понимал, что уже большой, что деду Артёму не до него, что надо заниматься сестрой, а не собой. Он очень старался, выдумывал всякие истории по дороге из школы, чтобы дома рассказать сестре, или просто откладывал в детскую папочку смешные картинки и мемы, чтобы Катьке показать. И всё-таки иногда он терял лицо.
Уже зимой, мы шли из школы, лежал снежок, было тепло. Я тогда решил, что неплохо бы вытащить Лёху в лес покататься на лыжах. Сам, дурак, не подумал. Мы разошлись по домам, я быстро сделал уроки, схватил лыжи и побежал за Лёхой, хотел сделать сюрприз. Я боялся, что он откажется, если предложить заранее. Другое дело, когда к тебе впирается дурак на лыжах и тащит в лес, уже не так просто отказаться. Я вошёл к ним без стука, как обычно, поставил лыжи в коридоре:
– Собирайся, тюфяк, дополнительный урок физры в зимнем лесу. Упражнение «Разбуди медведя»… – Я казался себе чертовски остроумным, пока в коридор не вышел Лёха. У него было жуткое лицо. Ужас, ужас и какая-то ненависть, от которой пятишься к дверям, не спрашивая, за что…
Он ничего не сказал: вытолкнул меня на улицу, лыжи полетели следом. Захлопнул за мной дверь, да ещё вжикнул засовом – вообще не припомню, чтобы они запирались, разве что на ночь.
Я тогда так обалдел, что даже не возразил. Молча пошёл домой. И уже в дорогу мне прилетело сообщение от Лёхи: «Извини, я не хочу идти в лес». Оно было настолько дурацким после произошедшего, что я расхохотался посреди улицы. Злость, если она и была, улетучилась одним махом. Я прислонил лыжи к чьему-то забору и застрочил ответ: «Прости, я сразу не понял. Хотел вернуться уточнить». Думал, он хоть смайлик в ответ пришлёт, но Лёха настрочил: «Не смешно. Ненавижу лес».
Катька подолгу торчала у окна, потому что похолодало и во двор её выпускали ненадолго. Дед Артём уже начал раздражаться, но вести её к психологу почему-то не хотел. И мы не могли сказать ей, не знали как. Тогда Лёха и пошёл работать к Юричу. Он хотел сделать Катьке какой-нибудь потрясающий новогодний подарок, чтобы она забыла всё на свете. Всё-таки мы были очень малы, мы думали, что это возможно.
Юрич поворчал, что Лёха слишком мал, что это незаконно, Лёха, дурак, ещё и уговаривал его тогда. Но Юрич есть Юрич, и я бы удивился, если бы он отказал Лёхе.
Теперь после уроков он мчался в магазин: таскать, сортировать, перекладывать. Мне было велено молчать как рыба: дед Артём не одобрил бы, не говоря уж об участковом и остальных. В зал Лёхе выходить было тоже запрещено, и мне не полагалось забегать к нему на работу, чтобы не привлекать лишних глаз. Да, честно говоря, мне было и не до того. Очень трудно сохранить тайну, живя в деревне, особенно когда тебе мало лет и каждый взрослый тебя знает и норовит повоспитывать и доложить родителям, если что не так…
Я прикрывал Лёху по всем углам. Я делал уроки за нас обоих, старательно подделывая Лёхин круглый почерк. Научился не с первого раза, но, к счастью, именно в тот момент у нас сменилась русичка. Та новая, не помню уже, как её звали, Лёхин почерк ещё не изучила как облупленный, а когда изучила, я уже неплохо его подделывал.
Деду Артёму я врал, что Лёха пропадает у меня, отцу, в те дни, когда он интересовался, почему Лёша не заходит, – что тот занят дома, им обоим, когда они могли обсудить эту тему вместе, – что мы поехали в школу на какой-то там факультатив. В эти дни я действительно уезжал в школу. Торчал внизу – уткнувшись в телефон и наврав охраннику, что жду папу, – чтобы, когда придёт время, незаметно улизнуть. Странно, но я не чувствовал себя одиноким. У меня было дело, у Лёхи было дело, мы были вместе, хотя и не рядом. Мы были заняты и не думали о плохом.
Перед Новым годом Юрич Лёхе заплатил. Наверное, и здесь обманул, но Лёха был доволен: у Катьки будет самый крутой новогодний подарок, который заставит её забыть обо всём. Оставалось только придумать какой. Мы совсем не думали об этом все эти длинные месяцы: глупо, но было не до того.
– Спроси её, чего она сама хочет, – неосторожно советовал я и нарывался:
– Ромка, ты дурак, но я ценю тебя не только за это.
Я пристыженно умолкал, и мозговой штурм на этом заканчивался. А время шло. Новый год приближался – но только не к дому моего друга. Дед Артём собрался за ёлкой, но Катька и Лёха вцепились в него с двух сторон и не хотели пускать. Да, они боялись за деда, боялись леса. Время прошло, а страх никуда не делся. Дед Артём потом наедине мне долго ворчал, что дети сбрендили, хотя, конечно, он не со зла, ему самому было нелегко. В тот день он никуда не пошёл, а назавтра мы с отцом пошли за ёлкой и принесли две: себе и Лёхе.
Наряжал её дед Артём один. Так и не смог оторвать Катьку от окна, а мы с Лёхой сидели в телефонах и рассматривали по магазинам всяких кукол, приставки – всё было ерундой.
– Катерина, помоги мне, я старенький, – дед Артём ещё пытался её уговорить. Наверное, думал, что, если она нарядит ёлку, у неё улучшится настроение или что-то вроде того… Ерунда. Катька только глянула на него – и вновь уставилась в своё окно. – Но там же никого нет, – уговаривал дед Артём. – Что ты там увидела?
– Собаку, – тихо сказала Катька, и мы все, включая деда Артёма, зачем-то подбежали к окну, как будто собак не видели. Это было так странно и одновременно так важно, не знаю, как это объяснить. Мне казалось, что от того, что я увижу эту собаку, что-то зависит, что-то важное.
Мы столпились у окна кучкой идиотов и смотрели, как по улице бежит рыжая дворняга Петровых, сто раз её видели, но тогда… Кажется, эта мысль пришла нам с Лёхой одновременно. Лёха уткнулся в телефон только затем, чтобы послать мне смайлик с собачьей мордой и знак вопроса. Я уткнулся в телефон, чтобы посмотреть сообщение и ответить: я послал ему ту же самую собачью морду с восклицательным знаком. Была суббота, и было ещё утро, мы переглянулись и наперегонки рванули в прихожую.
…Лёха весь путь вслух рассуждал о породах. Ему хотелось Бетховена и Крипто в одном флаконе, чего-то волшебного, чуть ли не говорящего. Я стал опасаться, что рынок его разочарует.
Так и вышло. Сперва мы долго не могли найти животных и блуждали среди штанов и помидоров, украшенных новогодними гирляндами и мишурой. Потом нам кто-то подсказал, и я увидел, что такое разочарование.
У самого выхода с рынка, уже снаружи, стояли в ряд ровно пять тёток, причём три – с котятами. У двух оставшихся в ногах стояло по клетке, где скакали разномастные щенки непонятных пород. Они не были похожи ни на Бетховена, ни на собак вообще, если честно: маленькие, с ладонь – разве это собака?
Лёха присел на корточки у клеток, достал телефон и послал мне плачущий смайлик. Я был согласен с ним, но не хотел оставлять Катьку без волшебного подарка. Может, ей бы понравился кто-нибудь, в конце концов, она сама маленькая… Я послал ему смайлик с девочкой и второй – с жутким анатомически подробным сердцем, другое было лень искать. Лёха пожал плечами.
Тётка, продающая собак, по-своему истолковала нашу пантомиму и стала тараторить, какие замечательные породистые щенки, вот такая порода, вот сякая… Лёха молча гипнотизировал клетки, и физиономия у него была совершенно несчастная. Он сидел на корточках и если бы сел в сугроб – не заметил бы. Я и посадил его в сугроб: чуть потянул за шиворот – и готово. Лёха моргнул – и правда ожил, чтобы спросить у продавщицы глупость:
– А они вышивать умеют? И на машинке…
Она даже не удивилась, наверное, замёрзла очень тут стоять, а может, её и правда нередко спрашивали что-нибудь в этом роде.
– Нет. Только радовать.
Это нам и было нужно. Лёха долго выбирал, каждого вертел в руках, расспрашивал что-то, пытался советоваться со мной, а я только боялся, чтобы он не передумал: видно было, что никто ему не нравился. Но ведь он и выбирал не для себя. В конце концов он остановился на страшненькой щётке для обуви, вертлявой и кусачей – но надо было что-то выбрать. Потом ещё долго торговался, потому что стоила щётка каких-то совсем не щенячьих денег.
…Мы вернулись уже в темноте, измотанные, заснеженные, с красными физиономиями, как будто Деда Мороза разделили на двух маленьких, лично я именно так себя и чувствовал. Лёха не разуваясь прошёл в комнату и, пока дед Артём открывал рот, чтобы поворчать, достал из-под куртки драгоценную обувную щётку и положил Катьке на колени. Я наблюдал, стоя в дверном проёме. Я ещё не видел её лица, она сидела ко мне спиной. Зато видел, как она хватает щенка, подносит к глазам и, наверное, рассматривает, не веря, что это правда.
– С Новым годом, Кать. Знаю, что рано, но тридцать первого мне бы никто его не продал… – Лёха болтал каким-то виноватым голосом, Катька, наверное, и не слушала, она рассматривала щенка.
Дед Артём бросил убийственный взгляд почему-то на меня, а я показал глазами на Катьку. Она повернулась, и мне захотелось смеяться и валяться по полу. На её мордахе была такая гамма чувств, какая бывает у ребёнка, которому подарили щенка. Она вскочила, не сказав «спасибо» – но кто об этом думал тогда! – потащила щенка деду показывать, затараторила всякое: «А как его зовут, а можно он будет спать у меня, а ты купил профессиональный корм?..» Дед Артём старался держать лицо, но видно было, что он с облегчением выдохнул.
Я валялся на диване, переключая каналы в телике, чтобы уснуть. Это помогает: мелькающие картинки, дурацкие клипы не дают думать ни о чём, и мозг вырубается. Микки, накормленный, отмытый, высушенный, дрых в ногах и, кажется, тихонько похрапывал. Нет, Катька его ни за что не забудет. Просто новая игрушка всегда интереснее. Она одумается, она вспомнит, они ещё подружатся… Я крутил это в голове и вроде как сам себя уговаривал.
Луна освещала лес, как на цветном рисунке. Я видел зеленоватый мох на стволах, жёлтые листья под ногами, даже различал зелень хвои высоко на кронах сосен под чёрным осенним небом. Луна огромная, полная, от неё в лесу было почти светло.
– Беги, – голос прозвучал ниоткуда: казалось, он сам зародился у меня в голове. Сердце заколотилось, что-то ударило в спину, и сосны перед глазами поплыли пятнами: очки! Я зашарил руками по старой листве, натыкаясь ладонями на острые корни, – очков нигде не было.
– Беги же! – голос вопил прямо под черепной коробкой, он оглушал, но я почему-то не торопился. Я не мог бежать или не хотел, я перебирал руками грязные листья, пытаясь нашарить очки, схватил целую горсть, сжал – и взвыл от боли. В руках расплывались перед глазами силуэты дужек и блестела раздавленная линза.
– Нашёл, и что теперь? – тот же голос. Если бы он доносился откуда-то, я бы обернулся. Но он был внутри меня – и повсюду одновременно. Раненая рука болела, кровь закапала на осенние листья.
– Подранок. Спасибо за подранка. Подранок следующий. Поймаю подранка. По кровяному следу…
Тогда я наконец обернулся. Я был без очков, но отлично разглядел: за спиной, едва не дыша мне в ухо, стояла кровавая гончая. У пса было такое же не собачье выражение морды, глаза, блестевшие в лунном свете, делали его вообще неживым, каким-то игрушечным.
– Беги же, дурак! – челюсть не двигалась.
Зашумели деревья на ветру, и даже сквозь этот шум я слышал, как на листья капает из моей порезанной руки. Я поднёс ладонь к глазам. Луна осветила глубокий порез, кровь стекала тонкой струйкой и шумно падала на землю. Она лилась, как вода, я глазам своим не поверил, а гончая пялилась на меня стеклянными зенками и орала в мозги:
– Беги!!!
Где-то в стороне затрещали ветки, зашуршали листья под чьими-то ногами. Гончая прыгнула в ту сторону и побежала за кем-то невидимым, оглушительно ломая ветки.
– Беги и не суйся в лес! Никогда! – Я уже не видел её, только слышал. Она кого-то преследовала, не меня, кого-то другого, но я всё равно побежал. Испугался. Или потому, что она так сказала?
Под ноги лезли подлые корни деревьев, норовя уронить, помешать, остановить. Рука болела и, кажется, кровила ещё больше, оставляя за мной тонкую красную дорожку («Подранок, поймаю подранка!»), ветки хлестали по лицу, я зажмуривался и не видел, куда я там бегу. За спиной хаотично шуршали листья: кажется, кто-то всё-таки гнался за мной! Под ноги бросился шальной корешок, я ткнулся подбородком в землю: нельзя падать – догонят!.. Поздно. Дыхание пережало ледяной рукой, я зашарил по карманам в поисках ингалятора, но его не было: не было карманов – нет карманов в трусах!
Я цапнул ингалятор с тумбочки, пшикнул, вдохнул. Ледяная рука потихоньку отпускала, воздух шёл. Давненько у меня не было приступов! Я ингалятор-то с собой не ношу уже много недель. Как забыл на тумбочке однажды, так он и пылится. Хорошо, что сработал рефлекс. Я старательно дышал, но не спешил открывать глаза. Всё нормально, я на своём диванчике со своим ингалятором… Ладонь только болит, здорово я порезался в лесу. Порезался?!
Я распахнул глаза. На ладони, там же, где и во сне, ещё кровил небольшой порез. Не такой, как в лесу, – так, кожица… На одеяле валялись очки со сломанной дужкой. Значит, я сжал их во сне и поцарапался пластиком. Чудесно, чудесно, засыпаю в очках, скоро буду в баню ходить с удочкой…
По лицу загулял собачий язык, маленькие когтишки заскребли плечо, стаскивая футболку через рукав.
– Микки, чего тебе? Вот ты какой, мой ночной кошмар…
Микки соскочил на пол и требовательно затявкал. За окном ещё стояла полная луна, огромная, ясная, освещала дерево и тёмные силуэты спящих домов. Микки подскочил к двери и опять тявкнул.
– Я ж тебя водил вечером! Ну что ты за человек! Приспичило ночью – значит надо меня будить, да ещё показывать мне кошмары?! – Ну да, я болтал глупости, и что с того? Мне приснился кошмар, меня тащат ночью на улицу: хорошо, отца дома нет, он бы мне устроил…
Я нашаривал джинсы и ворчал, Микки поторапливал, суетясь у двери. Ещё и очки сломаны! Где-то были старые, я их не люблю, но на безрыбье сойдут… Микки царапнул дверь и требовательно тявкнул: некогда искать. Ладно, сперва выгуляю, всё равно ночь, много не разглядишь.
Мы спустились во двор, по дороге я зажигал свет на всём своём пути, говоря себе, что и так без очков ничего не вижу. Врал. Боялся. Очень было неуютно выходить ночью на улицу, проснувшись от такого сна. Нет, мне не казалось, что по пятам бежит кровавая гончая, – просто не по себе было, вот и всё.
Во дворе включил лампочку над крыльцом, стало почти совсем светло: я мог разглядеть цветы на клумбе, блестящие окна сарая и какой-то мусор под ногами. Улица за нашим забором тонула в черноте, только тропинка освещалась луной.
Поводок Микки, конечно, не захватил, когда убегал из дома ко мне, и я думал выгулять его во дворе: дальше забора не убежит, но у пёсика были свои планы. Пометив клумбу и чёрную берёзу, он устремился к калитке и заскрёб коготками, оглушительно грохая металлом.
– Всех соседей перебудишь! Ты без поводка…
Микки требовательно тявкнул и опять загромыхал железом.
– Убежишь – больше не приходи. – Я отодвинул засов, и Микки выскочил в темноту. Я потихоньку вышел за ним, оставив открытой калитку. Свет от нашего крыльца сюда немножко доходил. Соседские дома стояли спящими горами, у одного в лунном свете блестела крыша. Вдалеке чернел лес. Микки деловито побежал вперёд, обнюхивая каждый забор, я его окликал, он возвращался на секунду, только чтобы пробежаться вокруг меня: «Я здесь, чего тебе ещё?» – и дальше устремиться по своим собачьим делам. А мне вообще-то спать хотелось. Непонятно, который час, но явно глубокая ночь, может, очень раннее утро…
Поднялся ветер, шумный, сильный, всё-таки осень подкрадывается. Микки застыл у соседского забора маленькой статуэткой, навострил уши и вглядывался куда-то в темноту.
– Идём уже!
Пёсик и ухом не повёл. Он смотрел куда-то вдаль, потом нерешительно тявкнул и с визгом драпанул ко мне. Визжал он оглушительно, я думал, всех перебудит. С разгону он запрыгнул мне на руки, не переставая визжать, заскрёб коготками куртку, требуя, чтобы пустили за пазуху…
– Да чего ты испугался-то? – я попытался всмотреться в тёмную улицу. Без очков мне ничего не было видно. Микки визжал, я затолкал его под куртку, но он и там визжал, сейчас всю деревню перебудим. Я развернулся и побежал домой. Кто его знает, чего он там испугался, я не хочу слушать этот визг. Уже у своей калитки я боковым зрением разглядел, как по дорожке мимо нас пробегает маленькая человеческая фигура с большой собакой.
Я обернулся, но они бежали на хорошей скорости, я разглядел только мелькнувший в темноте рыжеватый хвост.