Старик стоял в тёмном коридорчике, отделяющем торговый зал от подсобки и служебного входа. Дверь в зал была заперта снаружи, дверь на улицу – перекрыта подъехавшим грузовиком. В его тёмном нутре громоздились какие-то свёртки. Не коробки, не полиэтиленовые упаковки с пластиковыми бутылками – свёртки. Огромные, наверное, в человеческий рост, небрежно замотанные где грязными простынями, где – чёрными мусорными пакетами, а где и вовсе травой, сеном и, непонятно как, – старой пожелтевшей хвоей. Они валялись кое-как, эти свёртки, без стеллажей, на полу, один на другом. Мне надо было их разгрузить, вытащить в зал…
– Не вздумай, – старик неслышно подошёл со спины и тронул меня за плечо.
Я обернулся. Короткие седые волосы, на лбу запёкшаяся болячка с грязной коркой по краям, морщины. Такие глубокие, что глаза не сразу разглядишь, да ещё во мраке в коридорчике. Я не видел толком его глаз и не мог понять, что с ними не так, но что-то не так там было, я это знал.
– Не вздумай мне мешать! – Старик шептал это прямо мне в ухо. От него пахло лесом, и хвоей, и чем-то ещё, жутким, противным, как в испорченном холодильнике.
– Я разве мешаю? – Я шагнул в нутро грузовика, взялся за свёрток. Он был тяжеленный, одному не утащить – и где, интересно, ходят Санёк с Генкой?!
– Их тут нет, – старик кивнул на свёртки. Я опять потянул тот, за который держался. Жёлтые хвоинки рассыпались в моих руках, пальцы скользнули по какой-то дерюге, и я увидел сапог. Два сапога. Ноги!
– …Тут другие, которые мне мешали, – шептал старик. – Не вздумай!
Рядом, дальше и впереди – повсюду валялись эти жуткие свёртки. Все они были человеческими телами, замотанными кто во что. Старик странно изогнулся – так, что я видел и его лицо, и ноги, которые ещё держал, и это нутро грузовика:
– Здесь… – его болячка едва не касалась моего лица… И никакая это не болячка! То, что я за неё принимал, оказалось запёкшейся кровью в круглом отверстии, как от пули… От пули: мне показалось, что в глубине раны блеснул металл. Его что, убили?! Застрелили, да?!
– Мне это не помешает. – Старик осклабился редкими зубами, и в нос мне опять ударил запах хвои и сломанного холодильника. Его губы не шевелились, когда он говорил. – А ты поможешь. Подранка мне приведи…
– Какого подранка?.. Кого?.. Куда?..
– Подранка. Ты сам поймёшь. Сам захочешь. Подранка. Приведи мне подранка, – он гипнотизировал невидимыми глазами, а я так и стоял – согнувшись, держа эти ноги в сапогах, торчащие из огромного свёртка. Невольно проследил взглядом до того места, где должна быть голова у этих ног, и что-то блеснуло в полутьме.
Я шагнул туда, в глубь грузовика, отчего-то боясь протянуть руку. Цепь какая-то, новенькая, ещё не ржавая, и две металлические дуги, сжимающие, как пасть, этот свёрток… Капкан! Новенький. Блестящий, он сжимал… Не самый конец свёртка, не где голова, а чуть пониже, там, где должна быть шея или уже грудь… Да ну, это свёрток, просто свёрток из старых листьев!..
Я распахнул глаза и таращился на потолок, боясь увидеть там эти свёртки, этого старика, этот капкан. Сердце выстукивало в ушах, я даже не сразу сообразил, что проснулся. Какое счастье – иногда проснуться!
Отец то ли ещё спал, то ли уже ушёл. На кухне я включил чайник, и он зашумел – оглушительно в этой утренней тишине. Есть совсем не хотелось, даже кофе. Я сидел слушал шумящий чайник и потихоньку возвращался к реальности: что за сны пошли! Это всё из-за деда Вити, нельзя было туда идти, нельзя ковырять незажившие раны, а я попёрся, и вот… Чайник щёлкнул, я налил кипятка в пустую кружку и смотрел на дно, ничего не насыпая. Ну его, пойду в магазин.
Магазин был закрыт. На заднем дворе сидели Санёк с Генкой, болтали о чём-то своём. Я им кивнул, дёрнул заднюю дверь: заперто.
– А тёть-Тани ещё нет! – радостно сообщил Санёк. – Позвонить, может?
С этим увлечением Юрича охотой мы привыкли, что он не приходит вовремя. Только вот запасные ключи от магазина были у одной тёти Тани.
Я не успел ответить, как зазвонил телефон: тётя Таня. Легка на помине.
– Рома, ты где?
– У магазина…
– Иди домой. И остальным скажи, – голос был странный. – Юрича нашли в лесу. Я спасателям позвонила, его искали-искали ночью, вот нашли. Он больше не придёт. Иди домой, Рома.
Я тогда глупо спросил:
– Что случилось?
А тётя Таня ответила ещё глупее:
– В капкан попал.
(«Подранка мне приведи…»)
– Он в больнице? В больнице, да?
– Да. В морге. Я пока не знаю, кто будет заниматься похоронами, у него никого нет. Ты иди домой. Остальным скажи.
До меня всё ещё не дошло. Наверное, от плохих новостей тупеешь.
– В капкан? Разве от этого умирают?
– Неудачно попал. Не понимаю как… Упал, может… Не знаю! Иди домой! И остальным скажи.
Я сунул онемевший телефон в карман и стал соображать, как теперь всё это объяснить Генке и Саньку. Я сам тогда ещё ничего не понял.
Не буду врать, что смерть Юрича меня жутко расстроила, но всё равно было страшновато и неуютно. Я уже успел привыкнуть, что у меня есть работа, и в тот день ошалел от нахлынувшей свободы. Нехорошо так говорить, но – кому смерть, а кому вольная. Хотя Юрич мне даже что-то платил. Значит, точно врал насчёт Лёхиного долга.
Я пошёл побродить и сделал хороший круг до реки и обратно, через магазин к Новым домам. В голове роилось всякое: мой сегодняшний сон, старик из сна, смерть Юрича и что в конце концов стало с собакой: как ни крути, а её жаль.
Уже заходя на второй круг по деревне, я наткнулся на бабу Галю. Давненько её не было видно: после потопа она не спустилась в деревню со всеми, а задержалась в больнице, что-то там у неё нашли и оставили подлечить. Она шла со своей ручной тележкой, явно в магазин, и я заранее внутренне съёжился: как я ей скажу? Всё-таки неуютно это: сообщать такие новости. Вряд ли во всей деревне найдётся хоть кто-нибудь, кто будет скучать по Юричу, а всё равно.
– Гуляешь? Проводи-ка меня до магазина. В Новые дома теперь таскаться – как я буду… – она сунула мне свою тележку. Она что, знает?! – Мне Татьяна позвонила, – ответила на незаданный вопрос баба Галя. – Вот как теперь без магазина, а? Юрич хоть и гнилой был, а без него… Догнала его папашина судьба. Его отец тоже не сам умер. Знаешь небось эту историю.
Я молча шёл за ней с пустой тележкой и не хотел ни о чём переспрашивать, да это было и не надо.
– Разное болтают. Только я вот как скажу: его папаша жил как бандит и умер как бандит. Нечего на Лёку наговаривать.
– На кого?
– Был такой… Мы дружили. Людей он не любил, это правда, – ну так и они сами к нему… Не понимали его и за это недолюбливали. Считали особенным. Ну как это сейчас говорят: «Особые дети», только ложь это всё. Он знал побольше многих и говорил хорошо, пока до ручки не довели.
– В смысле «говорил хорошо»?
– Не мычал. Потом-то, конечно… Скажи человеку, что он свинья, – он и захрюкает. Издевались над ним все, вот он и озверел.
Я помалкивал. Из всей этой тирады я понял только то, что ничего толком не понял.
– Этот Юрка… Юрича отец. Он же больше всех над ним издевался: то побьёт, то ещё какую гадость подстроит. И ещё у него друзья были… Не помню. В общем, они всей бандой над Лёкой измывались ещё со школы. А потом он вырос и…
– Что?
– Да ерунду болтают, говорю же, не верю я. Да и в деревне Лёка уже не жил.
– Как можно обвинять того, кто в деревне уже не живёт?
– Дураки, говорю же. Просто не любили его в деревне. Удобно обвинять того, кого не любишь. Не удивлюсь, если сейчас его припомнят. Не посмотрят, что Лёки больше нет. Убили его, ещё до потопа. У нас же тело нашли, водой принесло – видел небось в «Новостях»?
Видел. Только не в «Новостях». Я вспомнил ту кроссовку под магазином. Значит, её хозяин…
– …Никто его не любил, все издевались, Малахольным дразнили, потом боялись…
– Малахольным?! – Я сразу вспомнил про деда Витю. Точно! Надо ему сказать, что его ночной кошмар убит. Ведь из-за этого же Малахольного дед сбежал из собственного дома на пустырь. Говорит, он к нему в дом по ночам приходил, а на пустырь не суётся, потому что там выжжено всё. Может, если я ему расскажу, он прекратит ловить призраков по ночам и спустится в свой заброшенный дом?
Он стоит ещё, целёхонький. Зимой мы с Лёхой бегали его протапливать, чтобы не сгнил, Катька пару раз там прибирала – да что там прибирать, только пыль вытереть! Нормальный дом. Соседи тоже за ним посматривают, следят, чтобы не растащили…
Мне тогда жутко понравилась эта мысль: я представил, как дед Витя спускается на свою улицу, здоровается с офигевшими соседями, которые уже и забыли небось, как он выглядит, топит баню, может быть, даже бреется, и я вижу человеческое лицо, нормальное, без желтоватой щетины и вечного ужаса в глазах.
…И у меня больше не будет того пустыря со странным жителем, который мы делили с Лёхой. Это невыносимо – быть одному там, где любили бывать вдвоём. Пусть его не будет, мне станет легче. Да, я делал это для себя, а не для чокнутого деда.
– А вы уверены, что это он? Ну, столько лет прошло…
– Не говори! Больно это. Если б не Петровы – не поверила бы. Они ж мне «Новости» записывали, пока в больнице была.
– Записывали?
– Старый кассетный видеомагнитофон полезная вещь, Рома. В больнице-то небось не всегда успеваешь «Новости» посмотреть: то процедуры, то ещё что. Петровы мне и записывали. Я как увидела…
Наверное, я сошёл с ума в тот момент, но я тут же стал напрашиваться к бабе Гале посмотреть ту самую кассету. Пересниму потихоньку на телефон, покажу деду Вите. Старики верят телевизору, это я давно понял. Качество будет, конечно, аховое, но оцифровывать это мне просто лень. Я сделал вид, что заинтересовался этим самым Лёкой, и дальше всё вышло легко.
Через час мы уже пили чай у бабы Гали в уютной старушечьей кухне. На холодильнике громоздился её телевизор, притащенный Петровым-отцом, пока она была в больнице, под теликом, жутко треща, работал кассетный видеомагнитофон, а с экрана на меня смотрел Малахольный.
«На днях было опознано тело с пулевым отверстием в голове, обнаруженное ранее на территории деревни местными жителями. Им оказался криминальный авторитет Леонид Луцев по кличке Малахольный… – Дикторша вещала, а этот Лёка смотрел со старой, кажется, ещё полароидной, фотографии. Кто-то сделал его портрет на фоне обоев в дурацкий цветочек, у нас при прабабке были такие, потом отец заклеил. Лёка – лысеющий мужик с безумным взглядом, чем-то похожий на того, кого я видел во сне. Моложе, да, но дело не только в этом. Этот на экране был почти не страшный, только взгляд безумный, но его можно списать на качество снимка. А так – ничего особенного: увидишь на улице – не обратишь внимания. А баба Галя смотрела на него с обожанием:
– Врут они всё. Никакой он не криминальный авторитет, лишь бы наговорить на человека. Он был хорошим мальчиком, не то что эти. Видел бы ты, какие он мне письма писал…
– Вы переписывались? Я думал, вы рядом жили…
Баба Галя отчего-то рассмеялась:
– Молодой ты ещё. И переписывались, и рядом жили. В то время же как: если мальчик с девочкой дружит, да ещё и в деревне, на улицу не выйдешь – задразнят. Его и так гнобили, а если ещё и я… Вот я и придумала письма друг другу писать. Специально в город ездила с отцом, чтобы отправить оттуда, чтобы никто ничего, ни о чём…
Было жутко неудобно сидеть там и слушать чужие сердечные тайны шестидесятилетней давности, да ещё и снимать телевизор на телефон. Телефон я поставил вертикально, оперев на солонку и перечницу в форме такс, они будто специально здесь для этого были поставлены. Я думал, провалюсь сквозь протёртый пол, слушая про переписку с этим Лёкой, старался пропускать мимо ушей и мечтал про себя, как покажу видео деду Вите, как он успокоится наконец… Я еле высидел чаепитие.
До деда Вити я добрался уже почти ночью. Сто раз проиграв Катьке в «Мортал комбат», по сто первому разу пересказав все смешные школьные истории, которые случались со мной и о которых я читал, убедившись, что Катька наконец уснула, и повздорив, уже не помню о чём, с дедом Артёмом, я побежал на пустырь.
Конечно, не успел прихватить ничего съестного, но у меня было кое-что получше. Дед Витя сидел у костра. Его фигуру, подсвеченную пламенем, было видно издалека, я даже притормозил, рассматривая этот памятник одиночеству. Я помахал ему телефоном с включённым фонариком, но старик не увидел. Сидел себе, ворошил палочкой костёр, поднимая в воздух мелкие искры. Когда я подбежал, он даже головы не поднял, занятый какими-то своими мыслями:
– Я думал, ты уже не придёшь.
– Это ещё почему? – Я плюхнулся на лавочку напротив старика и погасил фонарик на телефоне.
– Страшно тебе со мной. Опасно. Малахольный…
– Нет больше твоего Малахольного, дед Вить! Убили давно, ещё до потопа!
На секунду во взгляде старика мелькнула надежда не надежда, скорее удивление, но тут же погасло, и он затряс головой, будто прогоняя остатки:
– Ты его не знаешь, он хитрый. Ты думаешь, он здесь – а он уже там, думаешь, его рядом нет – а он перед тобой. С ножом или с чем покрепче. Ко мне раза три приходил.
– Сюда?
– Нет, ещё ко мне домой. Я уже тогда один жил, а его так и вовсе в деревне не было, якобы съехал куда-то. Поговаривали, что он в городе на рынке работает, тогда все в коммерцию ударились. Только брехня. Как он торговать-то мог с его мычанием? Одно слово – Малахольный. Рядом он был, всегда рядом. В лесу, может, или у реки. Он и пацаном оттуда не выходил, очень любил природу. Зверь как есть! Подслушивал всё, что мы тут в деревне делаем, подсматривал, поджидал… Я уж боялся и в лес ходить, и к реке.
…И вот однажды просыпаюсь я среди ночи, а от чего – сам не пойму. Такое бывает, у людей тоже чуйка есть на всякие опасности. Лежу, а у самого сердце выпрыгивает, непонятно от чего, я даже снов не видел. Вдруг слышу: подходит кто-то к дому. Зима, сугробы скрипят так, что не захочешь – расслышишь, особенно ночью. Тихо же вокруг, а тут снег под чьими-то ногами. Я встал потихонечку: дай, думаю, проверю, запер ли дверь. Да и кто там, гляну. А самому жутко, как в могиле, трясёт аж. Иду. И слышу, входная дверь стукнула. Моя! Не запер, значит. Нашариваю брёвнышко у печки, выхожу в коридор – стоит. В обносках весь, небритый, взгляд безумный, с ножом. «Я, – говорит, – предупреждал, что ты труп?»
– Но ты же выжил!
– Сам не помню как…
– Ерунда всё, дед Вить! Убит твой Малахольный, давно убит, смотри! – Я сунул ему под нос телефон с видюхой, включил.
Дед Витя смотрел молча, не спрашивая, не перебивая, только сильно наклоняясь, чтобы приблизить глаза к изображению на экране. Я помалкивал, исподтишка наблюдая за ним. Он замер, скрючившись над телефоном, отставив в сторону больную ногу и палку, поза была та ещё, я еле сдерживался, чтобы не рассмеяться в неподходящий момент.
Сюжет был коротенький, дед Витя его быстро посмотрел, а когда он закончился, ещё несколько секунд таращился на замершую на экране картинку. Так же: с открытым ртом, только небритые щёки мелко дрожали. На носу появилась смешная складка, как у собаки в оскале, дед зажмурился, и его мелко затрясло.
– Это с телевизора? – голос был сдавленный, как будто его держали за горло. Я кивнул. Дед шумно вдохнул ртом, его по-прежнему трясло, лицо и даже, кажется, руки… Честно, я не сразу сообразил, что он плачет.
Зрелище было настолько нелепым и неожиданным, что я, наверное, минуту молча таращился, пытаясь осознать, и главное – сказать-то что?
– Дед Вить, ты это… Ты ж его не любил!
Старик кивнул, шумно всхлипнул, смачно высморкался на землю.
– Это не оттого… Надо же… Не надеялся я его пережить. Пережил! – последнее он выкрикнул так, что ему ответило эхо, или мне показалось тогда. А деду Вите было мало, он вскочил, уронив палку, похоже, даже забыв про больную ногу, вскинул к небу руки с растопыренными пятернями и завопил так, что, наверное, у реки слышно было:
– Пережил! Ромка, я его пережил! – Он захохотал, как психи в кино, цапнул палку с земли, поднял выше головы и затряс, будто угрожая ночному небу: – Пережил! Выкуси, Малахольный, я ещё повоюю, я ещё… – он опять засмеялся. Но это был уже хороший смех. Нормальный, человеческий, так смеются, когда радуются.
Тут же поднялся ветер, и я забыл, что не верю в потустороннее. От дед-Витиной хижины, хлипкой на вид, но вообще-то прочной, отвалилась одна стена. Глухо шмякнулась о выжженную землю, подняв невидимую пыль, и старика это раззадорило. Смеясь, он подхромал к своей развалюхе и палкой стал тыкать в остальные стены, будто помогая ветру, будто хочет сломать… Я не знаю, что тогда произошло: страшноватое чудо или просто совпадение – в конце концов, хижина и правда была сколочена из чего попало. Она рухнула как карточный домик, дед Витя едва успел отскочить. Даже от несокрушимой печки отвалилась пара крупных кусков и шумно покатилась вниз по склону. Зрелище было эпичное, старик хохотал им вслед, что-то выкрикивал, и мне не скоро удалось его унять.
В дом он перебрался в ту же ночь. Я лично проводил его, даже затопил в доме печь, наковыряв по двору и сараю чудом не сгнивших мелких дровишек. Электричество, правда, давно отключили, но это мы поправим: оплатим счета, подключим…
Я стоял в тёмной кухне, освещённой только открытой створкой печи, наблюдал, как дед Витя стелет себе древний матрас на эту самую печь, ночи уже были прохладные. И в тот момент мне казалось, что всё с ним будет хорошо и ничего плохого больше не случится.