Под вечер, когда стало ясно, что сегодня Юрич уже не явится, тётя Таня без всяких просьб отпустила нас по домам. Я набрал Катьке всякой красивой канцелярщины, и у самого прибавилось настроения: блокнотики с «Мортал Комбат», пенал с «Пикачу» странно радовали меня, как первоклашку. Хотя себе я даже тетрадки не взял – до того не хотелось в школу. Зато набрал картошки и какой-то колбасы и только на улице сообразил, зачем я это сделал. Всё вышло автоматически, само собой, и, должно быть, это было верное решение.

С тех пор как не стало Лёхи, я совсем не ходил на пустырь. Боялся, что дед Витя спросит «Где второй?», а я не отвечу. Это очень трудно: делать одному то, что всегда делали вместе. Одно время я даже ненавидел этого деда Витю: Лёхи нет, а он небось на месте, сидит себе у костерка, печёт картошечку, призраков видит по ночам. Глупо, конечно, но уже прошло. Тогда, сбегая из магазина раньше времени с пакетом картошки, я знал, что уже готов.

На улице было тихо, все на работе, а пенсионерки уже сбегали по всем делам и засели дома у телевизоров. Солнце жарило и отражалось от крыш вымытых потопом домов. Юрича нет, за Катькой в сад ещё не скоро. Я даже насвистывал потихоньку и гадал, не смыло ли лачугу деда Вити. Не должно, она на возвышенности, разве только ливень повредил убогую крышу.

* * *

Пустырь был всё тем же чёрным пустырём с торчащим прыщом-хижиной, как будто вода обошла его. О потопе напоминала только чистота: дед Витя не особо любил порядок, и раньше вокруг дома громоздились мешки, пакеты, пакетики с разного рода мусором. Стеклянные бутылки и жестяные банки он иногда ездил сдавать в город, бумагу сжигал, а всё остальное копилось вокруг дома. Но в этот раз у ковра-двери торчал лишь маленький пластиковый пакетик, остальное подмёл потоп.

Я подошёл к хижине и позвал:

– Дед Вить! Спишь? – Тишина. Не люблю бывать у него в гостях, в смысле в постройке, там грязно и как-то жутковато. Все эти тряпки, непонятный хлам, служащий посудой и мебелью… – Дед Вить!

В глубине постройки завозились, на земляной пол глухо шмякнулось что-то стеклянное, хрустнула пластиковая бутылка.

– Кто там? – голос был сонный, кажется, я его разбудил.

– А вот не скажу, гадайте сами. – Как будто к нему заходит кто-то, кроме нас. Заходил.

Ковёр откинулся, обдав меня кислым воздухом, в дверном проёме показался заспанный дед. Наверное, мне не следовало так шутить. Не проснувшийся толком старик стал хватать ртом воздух, что-то неслышно шипеть и нашаривать рукой что-то невидимое в доме, должно быть, палку или камень. Не разбирая слов, состоящих почти из одного воздуха, я мог сказать, что дед шипит это своё «Малахольный».

– Ну прекрати, дед Вить. Я это, Ромка, ну сколько можно?!

Дед уже нашарил палку, решительно выставил вперёд руку с этой палкой. Я отступил. Обычно он не дерётся, даже в моменты таких затемнений, когда зовёт меня Малахольным. Но я его не видел с весны, мало ли что… Дед сверкнул глазами, и лицо тут же прояснилось: на меня смотрел уже вполне привычный дед Витя, весёлый и чудной, как всегда.

– Здорово, Ромыч! А я тут вздремнул маленько, – он откинул ковёр и наконец-то выбрался из хижины. Новые джинсы, где-то подстригся, но давно: волосы уже отрастали, обрамляя плешь весёлым белым пушком. Он по-хозяйски цапнул у меня пакет с картошкой и пошёл к кострищу.

Лавочки на кострище мы сколачивали втроём: с Лёхой и дедом Витей. Раньше тут были просто гнилые брёвна, а теперь красота. Лёха сам рисовал эскизы, заставил меня обрабатывать доску для спинки, а потом дед Витя на моей прекрасной доске вырезал придурковатую птицу: нечто среднее между павлином и петухом. У птицы были скошены глаза и перья на голове дыбом (или это гребешок?). Мы с Лёхой постеснялись смеяться вслух, но тогда я улыбнулся. И подумал: почему дед Витя не спрашивает про Лёху? Не проснулся ещё?

Дрова лежали в кострище, как будто ждали нас. Дед Витя рвал в руках отрывной календарь за неведомо какой год и разжигал костёр.

– Какие новости? Давно тебя что-то не было, занят небось?

Меня царапнуло, что он говорит «тебя», а не «вас». Хотя, наверное, откуда-то уже знает про Лёху и не хочет мне напоминать.

– Потоп… – глупо сказал я, как будто он мог не заметить. Но дед Витя радостно подхватил:

– Это да! Я все дни под зонтиком сидел: и ел, и спал. Что есть крыша, что нет – всё лилось за шиворот.

Костёр занялся, но уютнее не стало. Дед Витя достал перочинный нож, отрезал кругляш колбасы от батона, насадил на прутик и стал поджаривать. Мы часто так делали втроём, и теперь не хватало Лёхи. А этот, стриженый, как будто прочёл мои мысли и выдал:

– От Лёхи тебе привет.

Я чуть не клюнул носом костёр. Знаю же, привык уже, что у деда бывают эти затемнения, мы ведь за этим сюда и бегали – нервы пощекотать, страшилки послушать. Но тогда… На секунду даже мелькнула надежда, что Лёха чудесным образом выжил, нашёлся, просто в бегах и не спешит показываться. Он всегда хотел путешествовать…

– Он давно сюда приходит, с весны. Ко мне на костёр, колбаску жарить. – Дед Витя попробовал двумя пальцами горячий кругляш и, обжигаясь, стал снимать с прутика. У него было такое обыденное лицо, такое спокойное, как у человека, который сам верит в то, что несёт.

– Ты что такое говоришь?!

– Я даже не сразу понял тогда. Ну, пришёл и пришёл, как обычно. Спросил его: «Чего так поздно и где второй?» – а он молчит. Думаю, может, не в настроении. А они всегда молчат, Ромка. Ну, если сами не захотят о чём-то предупредить. Так по молчанию я и понял, что он теперь как эти, – он кивнул куда-то в сторону на ему одному видимые качели и отправил колбасу в рот.

Смотреть на это было мерзко, а слушать… Я правда думал, что готов сообщить деду Вите о Лёхиной смерти и болтать с ним о странном, как обычно. Да только сумасшедший старик всё переиграл.

– Что ты болтаешь?!

Старик удивлённо вскинул брови, прожевал и спросил уж совсем жуткое:

– Это же весной случилось, да? Он утонул? Мне показалось, у него волосы мокрые. Это Малахольный сделал. Это он…

Я вскочил, задев полешко в костре и подняв сноп искр. Этого не могло быть, что он там болтает! Это чушь, бред сумасшедшего. Да ещё Малахольного приплёл. Нет тут призраков, не бывает их! Когда Лёха был жив, мы сюда прибегали однажды, посмотреть: вдруг старик прав?

* * *

Идея была, конечно, Лёхина. По непонятной мне причине он верил старику, хотя, может, дело было не в этом, а просто ему показалось забавным поболтаться ночью по деревне в поисках приключений. Мы договорились смыться из домов в ночь на субботу, только забыли условиться о месте и, наверное, полчаса бегали по пустынным улицам с телефонами, разыскивая друг друга.

– Только ты деду не говори, что мы ничего не видели. Не расстраивай, пусть живёт в своём мире. А если всё-таки увидим…

– …ты будешь так орать, что вся деревня узнает!.. Сам туда иди!

– Не понял?

– Я читаю твои мысли: ты хотел меня послать!

Я расхохотался тогда, наверное, на всю уснувшую деревню. Фонари горели, освещая опавшие осенние листья, поблёскивали парники в огородах, собаки голосили во дворах. Если Лёха хотел пощекотать нервы, то это был явно провальный план. Ближе к Новым домам стало темнее, мы даже включили подсветки на телефонах, ведь на пустыре деда Вити никаких фонариков нет. Горелый забор чернел в лунном свете.

– Погаси телефон. Не хочу, чтобы он нас видел. Обидится ещё, скажет «Не доверяете».

Я погасил. Несколько минут в глазах было ещё темно, а потом привык. Лунного света хватало, чтобы разглядеть весь пустырь: и остатки забора, и кострище, и хижину деда Вити.

Сам дед Витя сидел уже у погасшего кострища угрюмым силуэтом. Вроде спиной к нам… Едва мы перешагнули бывший забор, Лёха нажал мне на загривок, я без разговоров пригнулся, а потом и вовсе растянулся пузом на земле. Лёха сделал то же самое. Мы залегли и смотрели на пустырь во все глаза.

…И ничего там не было! Дед, кострище, луна, хижина. Это было ясно с самого начала, но я тогда странно разочаровался. Готов был вскочить, махнуть рукой, сказать «Ерунда всё это» – и бежать домой за компьютер, сна ни в одном глазу. Но мы договорились не расстраивать деда Витю. Он торчал огромным чёрным грибом, кряхтел и вздыхал, думая о чём-то своём, близко, ужасно близко, шагах, наверное, в пяти от нас. Я даже дышать громко боялся, не то что шепнуть Лёхе какую-нибудь гадость. Наверное, я тогда всё-таки задремал, потому что не видел, как появились собаки.

Их словно телепортировали, сбросили с небес на землю, включили изображение на сером экране: секунду назад не было – и опа! Две. Здоровенные, тёмно-бурые, одна с белым галстуком, так и сверкающем в темноте, они двигались бесшумно из глубины пустыря, пригнув головы, прижав уши – подкрадывались к деду Вите. Я не видел выражения их морд, только силуэты и позы, но по тому и другому было заметно: они подкрадываются не с добром. А дед сидел неподвижно. Похоже, задремал… Я чуть не вскрикнул тогда, но дед Витя вовремя проснулся. Он взвыл, как от боли, крикнул почему-то «Сгинь!» – и, кажется, перекрестился. Вскочил, запустил в собак чем-то из костра и бросился к дому.

Собаки были быстрее. В несколько прыжков они настигли деда Витю и вцепились в сапоги. Дед свалился лицом в землю в шаге от дома. Да разве мог его защитить этот дом с дверью из ковра?!

Лёха двинул мне по затылку, и я наконец очнулся. Вскочил, побежал за ним туда, на пустырь, глядя под ноги, в надежде подобрать камешек или палку, ничего не видел в этой темноте. Споткнулся о скамейку у костра, цапнул какое-то полешко. Горелое, оно рассыпалось в руках – жалкое оружие жалкого школьника, не способного даже отбить старика от собак.

Они рвали молча. Дед Витя вопил, и я не разбирал слов, только краем слуха чётко различал слово «Малахольный». Лёха успел. Он с размаху пнул одну из собак, она отскочила. Тут я своим полешком огрел другую и получил в челюсть от деда Вити, который вскочил так резво, что ненароком долбанул меня головой.

– Жив? – это он меня спрашивает. Я стоял и не знал, что говорить, что делать и что с ним самим. Включил подсветку на телефоне и стал бесцеремонно светить на деда: сильно порвали?

Его засаленные джинсы были не более рваными, чем обычно, и крови нигде не было. Лёха что-то говорил про «напугал ты нас, дед» и «откуда эти твари вообще взялись»; дед что-то ему отвечал, а я глупо думал, как оправдываться, что мы тут делаем в это время…

Дед тогда не спросил. И вроде не пострадал. Собаки исчезли так же, как появились, будто картинку выключили. Всего лишь дикие злые собаки, и никаких призраков. Мы с Лёхой шли обратно и смеялись на всю деревню, что кто ищет приключений, тот обязательно находит.

* * *

– Что ты болтаешь, дед?! Лёха умер, он утонул, ещё весной. Какой Малахольный, какие приветы… – хотелось сказать «Сам ты с приветом!» – и я уже был готов. Дед меня рассердил. Нельзя так цинично, даже если мальчишки приходят к тебе за страшными историями: есть вещи, с которыми шутить нельзя!

Старик непонимающе хлопал глазами. Я знаю, что он живёт в своём мире, но так-то…

– Да не волнуйся ты так! – Он раскрыл нож и стал вытирать его о штанину с таким остервенением, как будто хочет отполировать до блеска. – Место здесь хорошее, здесь ему безопасно. Здесь им всем безопасно, – он повёл рукой по невидимому детскому саду.

– Ну что ты болтаешь?! – я хотел орать, но голос получился сдавленный.

– Я тебе отвечаю. Я сам сделал это место безопасным – для себя, для них. Видишь? – он кивнул в сторону голого пустыря. – Ни травиночки, ни деревца. Я всё сжёг, когда понял, что они шпионят. Только ты не говори никому, дело давнее, но всё же. Всё вот это вот я сжёг, чтобы он меня не нашёл. Я даже мышей ловлю и жгу палки от комаров, чтобы ни одна тварь не показалась, чтобы нас не выдала…

Он болтал какую-то несуразицу. Слушать это было не так интересно, как раньше с Лёхой, да просто невыносимо. Я, конечно, спросил «Кто?» – автоматически, из вежливости, само спросилось, как бывает в скучных и неприятных разговорах.

– Как кто? Малахольный же! Я тебе только про него и талдычу, ты слышишь вообще? Они на него работают: деревья, трава, звери, птицы. Они всё ему расскажут, где я, если я их подпущу…

Кажется, у старика опять затмение. Где-то я слышал про парня, который разговаривал с деревьями, но тогда мне не хотелось об этом думать. И вообще там находиться не хотелось.

– Знаешь, мне ещё Катьку из сада забирать…

– Беги, конечно. – Он опять стал нормальным, с человеческими не безумными глазами, даже нож свой полировать перестал. – Ты это… не бросай её, слышишь?

Я кивнул и правда пошёл за Катькой. Она будет рада, если её пораньше заберут.