Грузовик застрял на подъезде к магазину: метрах в десяти от задней двери. Воду откачали, да только не всю. Задний двор магазина тонул в тени, и солнышко не спешило высушивать эту жидкую грязь. Потоп, уже ушедший, продолжал пакостить. Я сам здесь оказался из-за него: в воде погиб мой старый велик, и как-то само собой пришло решение поработать остаток лета на Юрича. Он, конечно, не самый приятный из людей, и я долго от него бегал, но пора взрослеть. Или хоть велосипед купить новый.

Юрич с двумя досками суетился у колёс, подсовывая так и этак, покрикивая на водителя, как будто это могло помочь. Грузовик буксовал и плевался грязью в разные стороны. Гена и Санёк сидели в сторонке на перевёрнутых ящиках, что-то обсуждали между собой, время от времени взрываясь оглушительным хохотом. Тогда Юрич переключался на них и орал, что сейчас их самих положит под колёса вместо досок, чтобы грузовик смог выехать.

Собака тоже была здесь. Кровавая гончая с порванным ухом сидела чуть в стороне от задней двери, прижимаясь к стене магазина. В грязи она была по суставы, оно и понятно: туда, под самый магазин, потоп намыл мусор, наверное, со всей деревни. Магазин Юрича стоит на сваях, достаточно высоких, чтобы под ним можно было спрятаться, пригнувшись или на корточках. Когда идёшь в магазин, в зазор между постройкой и землёй можно пересчитать все ноги на заднем дворе, но не сегодня. Сегодня вообще не было видно свай: из-за потопа магазин теперь стоял на грязюке, чужих дровах, пластиковых бутылках, каких-то странных тряпках… У тряпок и сидела собака. Порванное ухо давно подсохло. Она жалась к стене магазина и безучастно наблюдала возню Юрича у грузовика.

Я торчал в дверях, как велел Юрич, глупо поджидая, когда наконец подъедет грузовик и даст себя разгрузить. Он зарылся до середины колёс, и ни доски, ни вопли Юрича ситуацию не спасали.

– Ромка, помоги! – окликнула меня из магазина тётя Таня. Её было еле видно из-за пирамиды пластиковых поддонов с замороженным мясом. Я только повернулся, и она навьючила их на меня. – Давай это в зал.

Поддоны были тяжеленные, я еле донёс. Сбросил у холодильника, не спеша разложил, поглядывая в открытую дверь, как там дела у грузовика. Такими темпами я, пожалуй, не надорвусь на этой работе. Может быть, к вечеру…

– А хлеб-то сегодня будет, Ром? – подошла со спины Галина Ивановна.

– Здрасьте. В грязи буксует хлеб, – я кивнул ей на открытую дверь.

Пару секунд Галина Ивановна, близоруко щурясь, вглядывалась в унылый грязный пейзаж заднего двора, потом прошла сквозь зал, выглянула:

– Собачка! Что за собачка, Ром?

Я пожал плечами. Откуда я знаю, что за собачка! Я её только и видел, что в потоп, она была странная. И до сих пор смотреть на неё как-то неуютно. Было в ней что-то, чего нет в собаках, что-то пугающе человеческое, только я не понимал тогда что.

– Наверное, заблудилась после этого потопа. Вы её хоть покормите чем-нибудь…

– Покормим! – пообещала тётя Таня и потащила меня в подсобку.

Подсобка в магазине Юрича махонькая, у нас с отцом кухня больше. Здесь странно соседствуют форменные фартуки продавщиц, робы грузчиков, искусственные серебристые ёлки, которые выставляют в зал на Новый год, пустые поддоны, столик для чаепития и стеллаж с просрочкой. Места людям остаётся только двоим, если будут стоять, да ещё парочке, если сядут за стол.

Тётя Таня суетилась у стеллажа, пока не выудила вакуумную упаковку с чем-то несъедобно-бурым.

– Печень. Думаю, сойдёт. – Она вскрыла эту гадость, и подсобка наполнилась тяжёлым печёночным запахом. Я зарылся носом в воротник. Не знаю, какое животное в природе может это есть, я нюхал несвежий воротник робы грузчика и даже сквозь него слышал этот удушающий запах. А тётя Таня дала это мне: – Иди покорми. Всё равно тебе пока делать нечего.

Я задержал дыхание и, вытянув руку с этой дрянью перед собой, выскочил на задний двор.

Собака так и сидела, почти по брюхо в грязи, подпирая магазин грязным боком. Я присел на корточки, подтолкнул ей лоток и уже хотел отойти подальше и от этого запаха, и от странной псины. На еду она не среагировала вообще никак. Даже не взглянула. Сидела как чучело, уставившись куда-то вдаль стеклянными глазами. Склад мусора под магазином за спиной собаки пестрел пластиковыми бутылками, тряпками и одинокой кроссовкой. Она-то и зацепила мой взгляд.

Кроссовка стояла подошвой на куске дерева, боком ко мне. Из неё торчали какие-то тряпки, которые тянулись в глубину этой кучи мусора. Их было много, они были грязные и словно чем-то набиты…

Я подобрался ближе, разглядеть, и увидел перед лицом огромную оскалившуюся морду. Усы щекотали мне нос. Собака глухо зарычала. Я отпрянул. Собака тут же успокоилась и села как сидела, подперев боком магазин, уставившись в одну точку. Я попятился, не выпуская из поля зрения ту кучу тряпок, торчащую из кроссовки. С этого ракурса это была уже не куча тряпок. Я мог поклясться, что видел ногу в грязной штанине.

…Где-то среди живых загоготали Гена с Саньком, и они-то меня и отрезвили. Не зная, что говорить, я повернулся и махнул им: «Сюда».

– Что, свои дрова нашёл? – осклабился Санёк.

– Нет, свою школьную форму! – Генка захохотал следом. Я не мог выдавить из себя что-то членораздельное, махнул им ещё раз и кивнул на эту кучу.

– Да что ты там увидел-то, в мусоре? Подойти сказать не?

Я почувствовал себя глупо. А вдруг я ошибся и нет там ничего, кроме горы тряпок? Они будут смеяться… Я глянул ещё раз, и это сразу бросилось в глаза. Раз увиденное не развидишь. Из горы мусора торчала нога в грязных джинсах и бок когда-то чёрной, а теперь серо-бурой куртки. Собака, увидев моё внимание, привстала и вздёрнула губу в оскале.

– Ты что там её, дразнишь, что ли? – Генка уже стоял у меня за спиной. – Брось, сама уйдёт. А нет, так нет, пусть магазин охраняет.

– Там… – Я пальцем показал ему.

– Что?

В этой куче мусора с илом, наверное, и правда с первого раза не разглядишь. А у меня это, кажется, отпечаталось на сетчатке: даже зажмурившись, я продолжал видеть эту ногу и эту куртку.

– Кроссовка…

– И? – Генка присел рядом со мной и старательно вглядывался в эту помойку.

– И штанина. – Я старался говорить, чтобы голос не дрожал, но, кажется, вышло не очень. Боковым зрением я видел, что к нам подбегает Санёк, присаживается на корточки рядом…

Собаке это не понравилось. Кажется, она подпрыгнула на всех четырёх лапах. Я сам подпрыгнул от оглушительного «Гав!», отскочил.

Генка и Санёк уже не смеялись.

– Видели?

Санёк кивнул:

– Надо Юричу сказать… Ты иди в зал, у нас теперь много времени.

Собака зыркнула на меня из-под нависших век и уселась на своё прежнее место. Там, где она сидела, уже образовалась ямка, в которую налилось грязной воды. Собака не обратила на это внимания: села как была и замерла, уставившись вдаль, будто показывая, что с места не сойдёт. Она охраняла это!

Я уже уходил, когда мальчишки наперебой рассказывали Юричу, что мы там увидели под магазином. Он не хотел верить, орал, что нам просто работать лень, а ему некогда разгребать это вот всё… А собака сидела. Охраняла.

…В тесном коридорчике, отделяющем наше закулисье от торгового зала, я налетел на какого-то мужика. От него пахло лесом и немытыми волосами. В волосах – огромная болячка, только она и бросилась мне в глаза. Я не подумал тогда, что он здесь делает, мысли были не тем заняты. Извинился, пошёл в зал. Зачем-то обернулся, а его уже не было. Я не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Так вот: был – и пропал.

* * *

Юрич пререкался с кем-то по телефону и одновременно с тётей Таней: ему не хотелось закрываться и лишаться выручки, и он орал на весь магазин, чтобы все уж точно разбежались. Кто-то приставал к нему с расспросами, кто-то молча делал свои покупки, кто-то обсуждал произошедшее: как быстро разбегаются плохие новости, я ведь никому не говорил, только Саньку с Генкой. Тётя Таня отмахивалась от всех и пищала сканером с какой-то нечеловеческой скоростью. Этот звук бил по мозгам, как морзянка.

– Течением принесло, а вы чего ждали?

– Уберут и откроемся, чего нервничать?

– Ромка, встань на входе, говори, что мы закрыты…

Я вышел на улицу, встал у входа. Желающих попасть в магазин пока не было. Все выходили, болтали и говорили мне «Пока!». Я не впустил только Петрову, пообещав, что скоро откроемся. К моему счастью, она даже не спросила, что случилось, – я не смог бы ей внятно объяснить.

За последним покупателем высунулась тётя Таня, велела мне заходить и запереть дверь изнутри.

– Приехали, – она кивнула себе за спину. – Зрителей собрали полдеревни. Юрич бегает, пытается всех разогнать – куда там. Говорила ему: закрывайся сразу по-тихому. Теперь надолго…

Я слушал это, сражаясь с тяжёлым засовом, и думал: вот делать-то людям нечего! Наверное, они слишком хорошо спят…

– Собаку отогнать не могут, – продолжала тётя Таня. – Сторожит его. Должно быть, хозяин.

* * *

Не знаю, как там удалось отогнать собаку, чтобы убрать это, да только вечером она вернулась. Такая же грязная, такая же потерянная и странная. Мы Генкой протирали полы в зале: этот потоп принёс нам, похоже, всю грязь мира. Стоило пройтись шваброй, как на вымытый пол тут же кто-нибудь наступал, и всё приходилось начинать сначала.

Собака вошла прямо в зал – должно быть, пустил кто-то из покупателей. Прошлась по мытому, своротила Генкино ведро. Пересекла зал, нюхнула душистый чай на полках, лизнула стойку с пирожками (Юрич увидит – убьёт), вышла через чёрный ход на задний двор и заголосила.

На кассе пискнул сканер, кто-то что-то сказал, и все смолкли, перебитые этим звуком. Вой был трубный, низкий, не звериный и какой-то неживой, как гудок теплохода («Плачет собака. По хозяину плачет»). Вой сверлил уши и глаза, почему-то хотелось зажмуриться.

Собака выла на заднем дворе, а два десятка человек стояли в торговом зале, не смея пошевелиться. Минуту назад Петрова выкладывала на ленту продукты, а теперь её рука с идиотским конфетным дозатором в виде лягушачьей головы зависла в воздухе. Тётя Таня замерла, занеся сканер над батоном, Дядя Лёша тянул карточку из нагрудного кармана, да так и застыл на полпути.

Я стоял со своей шваброй, наблюдая, как расползается лужа из опрокинутого собакой ведра. Руки не поднимались. Хотелось плакать и орать в голос от разрывающего, непонятно откуда навалившегося горя. Огромного, неподъёмного. Не такого, как было, когда Лёхи не стало, а такого, будто стёрли всю мою жизнь. Всё и сразу: дом, отца, Катьку, ноутбук, реку и солнце, даже школу – всё, что у меня было, хорошего и не очень, всё-всё-всё! Всё уничтожено одним движением, одним пальцем… Одним пальцем: откуда-то я это знал. Её хозяина уничтожили одним пальцем. Да, наверное, так собаки и плачут по хозяевам. Ведь он был для неё всем.

Слёзы оглушали, но заплакать я не мог. Даже пошевелиться не мог. И ещё от него было холодно, от этого звука. Где-то между лопатками зародились мурашки и побежали, холодя до трясучки, ниже, к ногам («Плачет собака»).

…Кто-то из очереди дотянулся и прикрыл дверь чёрного хода. Звук только чуть притих, и стало чуточку легче. Собака, это просто собака. Жалко её, конечно…

Генка странно посмотрел на меня и спросил:

– Там же всё убрали? – Как будто это я, а не он бегал полдня по заднему двору, пытаясь отогнать собаку.

А я не видел, не смотрел, сидел в пустом зале, стараясь не слушать, как за картонными стенами во дворе переругиваются незнакомые люди, пытаясь отбить у собаки тело её хозяина.

Страшный паралич потихоньку отпускал. На нос всё-таки выкатилась замершая слезина, я быстро смахнул её, заморгал. Дядя Лёша в очереди исподтишка промокнул глаза пальцем, автоматически вынул из кармана сигарету… Вовремя спохватился, что мы в магазине, убрал, виновато оглядываясь. Петрова положила на ленту свой дурацкий дозатор, полезла в сумку за салфетками. Тётя Таня шмыгнула носом и тут же, в неловкой попытке скрыть это, пискнула сканером:

– Она не уйдёт теперь. Она думает, что здесь его могила.

…Собака выла долго, до закрытия, до ночи. И никто не решался её прогнать. Даже наш бесцеремонный бесстыжий Юрич быстренько сбежал из магазина не в силах это слушать. Закрывались мы без него.

Вой меня преследовал всю дорогу до дома. И мне казалось, что и во сне я слышу этот трубный неживой голос и плачу от чужого, но неподъёмного горя.