– …Я спал на трёх связанных стульях, меня на этих стульях во двор и вынесло. Проснулся от того, что о дверной косяк поцарапался. Ну и от воды, конечно. Так спал себе, и вдруг на! – водички в лицо и доской по руке…
Вскочил, ничего не понимаю, чувствую: падаю в воду. Вцепился в спинки стульев, лежу ору. Волна несёт, ночь, кругом ни зги не видно, холодрыга, как зимой, я уже мокрый весь. Слышу: мать меня из дома зовёт, а я во дворе плаваю. Ору ей в ответ, что я здесь, во дворе, а сам уже не вижу – где двор-то? Забора нет. То ли под водой, то ли смыло, не помню уже. Меня и вынесло на дорогу.
Дорога что река: вода кругом, течение такое, как водопад в кино. Сижу ору, отплёвываюсь, стулья развязались, один подо мной остался. Я на него пузом лёг, пытаюсь грести, а течение несёт. И запах такой, как в сортире. У всех же тогда дощатые были, во дворе, их первыми и смыло. И вот я в этом во всём бултыхаюсь, как муравьишка на щепке, и думаю: «Если меня унесёт в реку, Славка отдаст свой старый велик другому мальчику», – дед Артём хрюкнул и прихлебнул чай.
Он сидел на больничной койке с чашкой чая и потихоньку становился собой. О том потопе пятидесятилетней давности, что он рассказывал, я слышал только от Катьки с его слов, а от него самого или ещё от кого – ни разу. Никто не любит говорить о плохом.
Мы с Михой и Катькой тоже приходили в себя. Нам выдали смешные больничные пижамы в полоску, потому что, войдя, мы залили собой весь больничный холл. Наши мокрые шмотки висели на стульях, поставленных вокруг древнего обогревателя. Его принесла медсестра, увидев нас, трясущихся, и велела не прижиматься, а то обожжёмся.
На подоконниках в ряд лежали-сушились разобранные телефоны. Не знаю, выживут ли. Миха свой чудом сохранил, дал мне позвонить отцу. Тот уже возвращался со своего дежурства и, как и следовало ожидать, застрял у переправы на той стороне реки. Я слышал в трубке сигналы машин и ругань, как будто это могло помочь. Отец волновался, как мы там и не залило ли его прицеп в гараже. Про прицеп я, если честно, не знал, но доложил, что вся деревня в больнице. Надеюсь, он меня понял правильно, потому что связь была так себе.
В палате на шесть человек расселась куча народу. Сидели кто где, с чашками больничного чая, безвкусного, зато горячего, и отогревались. За моей спиной Петров-отец и Санёк смотрели по телефону какие-то ролики и хохотали. У двери дядя Лёша из хозяйственного магазина о чём-то спорил с медсестрой. Из женской палаты через коридор доносились хохот и болтовня. Вся деревня, или почти вся. «Эвакуационный пункт» – дурацкие словечки из новостей про катастрофы, это было оно. Нас даже с Микки пустили, и Найда Лины Павловны здесь тоже была. Из ординаторской, дальше по коридору, доносилось разноголосое мяуканье и звуки кошачьих драк: туда согнали всех привезённых котов. Эвакуация есть эвакуация. Все (кроме животных, конечно) по форме в полосатых пижамах, с больничными стаканами, без ручки, но в этом-то и прелесть: у меня хоть руки перестали трястись от холода.
Катька сидела рядом с дедом, поставив горячий стакан на подоконник, и возила пальцем по стеклу. Пижаму на ней пришлось подворачивать, хотя она всё равно расправлялась, и тогда Катька становилась похожа на Пьеро из мультфильма.
– Страшно было?
– Ещё бы! Самое страшное, что темно. Несёт тебя – а куда несёт, куда швыряет, не видно: электричество отрубили. Меня раза три обо что-то швырнуло, я так и не понял, забор там или дерево – не разглядишь. Единственное, что помню, – машину. У одного дяди Васи была машина. Так он не нашёл ничего лучше, чем попробовать выехать на ней. Я только фары видел, как на воде колышутся. Не приближаются, не удаляются, а туда-сюда, как поплавок. И в свете фар – вода и горы барахла непонятного: столы, кресла, чья-то кошка на дощечке плывёт… – Катька скуксилась (кошку жалко) и взглянула на своего верного Микки. Пёсик лежал кверху пузом почти у самого обогревателя, растопырив лапы. С наших сохнущих на стульях шмоток уже налилась приличная лужа и подбиралась к нему.
– Она спаслась, Кать, – быстро утешил дед Артём. – Много лет ещё прожила, я до старших классов её встречал. Ни одно животное тогда не погибло, даже рыб из реки во дворы не нанесло, мужики потом удивлялись…
– А этот, на машине?
Дед покачал головой:
– Я мелкий был, плохо помню. Вроде ему кричали «Топи, выплывай!» – а он не слушал. И то ли разбился, то ли утонул.
– А ты как спасся?
– Стулом же! Меня унесло почти к самой реке. Ну, мне так казалось. Не видно же ничего, темно, вода, машина с фарами давно позади. Я думаю: «Сейчас за что-нибудь ухвачусь, хоть за дерево, вылезу наверх…» А сам окоченел, как вцепился в свой стул, пальцев разжать не могу. Дерево на пути стояло, толстенное, кривое. А у меня у стула сидушку давно вымыло, осталась рама для портрета с ножками. И я этой рамой зацепился за дерево. В общем, кое-как вскарабкался и трясся там ещё полночи. Пневмонию заработал тогда. А утром, уже вода встала, пришли меня сняли.
– И дождь был такой же сильный, как теперь?
– Сильнее. И дольше. Как будто сверху из шланга лили. И несло меня к реке, а не от реки, понимаете?
Я не понял. Мишка с сомнением смотрел на старика: неужели заговаривается? Только Катька не постеснялась спросить вслух:
– Дед, ты точно не путаешь? Темно было.
– В том-то и дело, что так не бывает. Если на месте Новых домов не было огромного озера, которое перелилось через край и залило нас… По-другому быть не могло.
– А оно там было?
– Нет, конечно. Тут вообще ничего не было. Болтали, что это местный дурачок наколдовал, хотя я не верю.
– У вас и дурачок местный был? – Катька слушала открыв рот: надо же, как люди при динозаврах интересно жили!
– Я его не знал, Кать. В любой деревне кого-нибудь да недолюбливают, как и в любом классе. У вас же в группе тоже небось есть…
Катька закивала:
– Только я его знаю, он хулиган.
– Ну а я с хулиганами не дружил. А вот хулиганы его однажды побили, да так сильно, что говорили потом, будто он и наколдовал потоп в отместку всей деревне.
Я это слышал в первый раз и сам с подозрением взглянул на деда Артёма. Что он такое несёт: дурачок, да ещё и колдун…
– Правда? – спрашиваю. – Ну, что он такой был?
– Я его не знал, а болтали разное. Что есть такой, с животными разговаривает, с деревьями… За это, говорят, и побили. Что он, мол, с животными разговаривает, а с ними, хулиганами, не разговаривает.
– Они дураки?
– Думаю, да. Сами придумали, сами обиделись, сами побили. А потом и случился тот потоп. Только парень уже в городской больнице был к тому моменту, а потом и вовсе уехал. А так мы, пацаны, ещё верили, что если лягушку раздавить – дождь будет… Не забивайте голову ерундой, молодёжь. Вон, смотрите, уже проясняется. – Дед поставил на подоконник пустой стакан и кивнул на окно.
Катька тут же прилипла к стеклу, мы с Мишкой тоже привстали, и Петров-отец шагнул к нам посмотреть, что там на улице. Серое небо ещё было серым, но где-то впереди сквозь светлую прореху пробивался солнечный луч.
Вошла санитарка, хмыкнула, глядя на нашу компанию у окна, молча стала вытирать лужу, которая натекла с сохнущей на стульях одежды. Микки ловил зубами швабру. В палату постучались, заглянула Галина Ивановна, и я чуть не заржал в голос: на ней была такая же пижама, как у нас, только розовая.
– Медсестра не у вас? Там бабе Гале нехорошо.
Мы с Мишкой переглянулись (Кать, побудь с дедом!) и пошли на выход. В коридоре уже суетились. Две медсестры быстро процокали каблуками впереди нас и нырнули в женскую палату. Первое, что я увидел в открытую дверь, был Юрич. Он стоял, вцепившись в спинку дальней койки у окна, где уже толпился целый хоровод. Две медсестры в робах, санитарка, бесчисленные подружки бабы Гали в розовых пижамах… Юрич, кажется, один был в обычной человеческой одежде, не в этом сине-розовом, не в голубой робе медсестры. Сухой. Наверное, раньше всех убежал в Новые дома. Он стоял, открыв рот, уставившись на бабу Галю. Я такого раньше не видел, даже не сразу понял, что за выражение такое у него на лице. Обычная нагловатая ухмылочка сгладилась, стёрлась, будто не было. Даже морщинок у глаз не было, а их видно с пяти шагов: там белые полоски незагорелой кожи, если он не ухмыляется, как обычно. Он был весь бледный, вот в чём дело.
Сине-розовый хоровод толпился вокруг кровати. Я потихоньку подошёл ближе… Юрич вздрогнул, когда я приблизился, щека дёрнулась, пытаясь подняться в обычную ухмылочку, и опала.
Баба Галя стонала во сне. Надеюсь, во сне: она лежала с закрытыми глазами, без капельниц и прочих больничных штук: просто спит человек, шевелит губами…
– Его убили, – произнесла баба Галя и заметалась головой по подушке. – Убили! Его нельзя было убивать: всем плохо будет! Убили…
– Кого?! – Юрич это шепнул громко прямо мне в ухо, я даже отшатнулся, но он не обратил внимания. У него были совершенно шальные глаза.
– …И вот так уже минут пять, – шепнул кто-то из бабулек рядом.
– С этим потопом и не такие кошмары приснятся, – поддержал другой старушечий голос. – Мне вот вчера…
Медсестра строго посмотрела почему-то на меня, я отступил. Баба Галя распахнула глаза, резко, как в кино. Медсестра как будто вздрогнула, но быстро взяла себя в руки:
– Как вы себя чувствуете?
Баба Галя ошарашенно уставилась на всю толпу вокруг себя, всё ещё шевеля губами:
– А?! Нормально. Мне нужно посмотреть «Новости»! Мне приснилось…
– Скоро посмотрите, ещё… – медсестра взглянула на телефон. – Полчаса. Отдохните пока. – Она наклонилась и стала что-то негромко говорить, одновременно делая всем жест, чтобы расходились. Баба Галя рассеянно кивала.
Расходились все неторопливо, да и куда идти? Я глянул на Юрича: не видел его, как пришёл, неужели так и ошивался в женской палате? Он не спешил уходить. Стоял, вцепившись в спинку, только чуть хватку ослабил. Что за странность такая? С бабой Галей он никогда не дружил. Его напугал чужой кошмар? Мне самому было неуютно: одно дело слушать её рассказы про грядущий потоп и апокалипсис, другое – вот так…
Я вышел в коридор и стоял пялился в картинку на стене, не помню, что там было нарисовано. Идти к своим не хотелось. Казалось, с этим потопом произошло что-то необратимое, что-то страшное, что баба Галя – наш вестник апокалипсиса – вдруг оказалась права. «Убили». Неужели кто-то утонул в воде по пояс? Тогда при чём здесь «убили»? Нет, тогда будет «погиб», «утонул». «Это сон чокнутой бабульки», – шепталось в голове, но его заглушало это: «Всем будет плохо».
…Ночью ещё и Юрич добавил. Нас погнали спать в девять по больничному режиму. Я думал, никогда не усну, но отрубился, едва лёг.
Проснулся затемно. В окно проникал свет фонаря, а за ним, там, где должны быть наши затопленные домики, зияла чернота. Свет, наверное, не скоро дадут. Как там отец, застрявший на переправе? Спать уже не хотелось, я валялся и думал, пока не услышал странные звуки.
Сперва мне показалось, что кто-то идёт мимо палаты в насквозь мокрых хлюпающих сапогах. Я даже сел на кровати: кто это может быть? Неужели отец добрался? Но звук не удалялся, не приближался, он будто топтался на месте у самой двери. Я уставился на дверь: её хорошо освещал свет фонаря, её и две кровати по сторонам: на одной Санёк, на другой Юрич. Они оба спали. Я видел их лица. Юрич и во сне гримасничал и нервно дёргал носом. Звук исходил от него. Хлюпающий звук мокрых сапог.
Я нашарил очки, надел. Юрич шевельнул губами, дёрнул рукой, как будто от чего-то отмахивается, пробормотал что-то невнятное и повернул лицо в мою сторону. В луч фонаря попала вся его физиономия, блеснули на щеках водянистые дорожки. Он плакал во сне.
Я даже позлорадствовал пару секунд – ровно до момента, пока он не дёрнулся всем телом, не сел рывком на кровати и не взвыл.
Глаза оставались закрытыми. Из-под век текли два ручейка, Юрича мелко трясло, он быстро бормотал что-то под нос, будто уговаривая кого-то в своём сне или прося пощады. Я хотел растолкать кого-нибудь, чтобы не смотреть на это одному, но сам не мог пошевелиться. Так и таращился, пока Юрич не завопил громче и не распахнул глаза. Наверное, он проснулся от собственного крика.
– Вы так всю деревню перебудите. – Я сказал это, чтобы он перестал вопить, спустился на землю. Мне самому было жутко слушать его стоны, но, в конце концов, это же просто ночной кошмар, так я тогда думал.
– А? – он ошалело уставился на меня и смотрел. Свет уличных фонарей проникал сквозь тонкие белые занавески, я видел его лицо. Перепуганное, без этой обычной ухмылки, какое-то чужое, какое-то не его. Терпеть не могу Юрича, но в тот момент я его пожалел. – Ромка, ты? – Кажется, это был единственный раз, когда он назвал меня Ромкой. Не очкариком, не ботаником, не как обычно. Голос тоже был сдавленный, как будто его душили.
– Я. С этим потопом всем снятся кошмары. Наверное, это нормально, если всем… – Я просто хотел его успокоить, чтоб не орал мне тут. А он отмахнулся, пробубнил что-то невнятное, а потом спустил с кровати ноги и взвизгнул.
Вопль был такой, что я подпрыгнул и в одну секунду оказался у его койки. Во сне заворочался Санёк, дед Артём пробормотал что-то, а Юрич шарил рукой по тумбочке, уставившись себе под ноги.
– Кому не спится?! – Петров-отец.
В другое время Юрич бы обязательно нагрубил, а тут только промычал что-то, нашёл наконец на тумбочке телефон, клацая ногтями о корпус, врубил фонарик и уставился себе под ноги.
Сперва я ничего не увидел, кроме мокрого блеска, но через секунду глаза уцепились за что-то блестящее. Следы! На сухом полу блестели мокрые следы, наверное, от сапог и точно что с каблуками…
– Старик же… – сдавленно выдал Юрич. – Но во сне же… Снился! Только я в кроссовках же. С бахилами же, понимаешь?
За спиной зашаркали шлёпанцы, к нам подошёл Петров-отец, светя под ноги телефоном.
– Что вам неймётся! – Он осветил этот странный след, шаркнул по нему ногой, размазывая. – Вопрос закрыт? Можно спать?
Юрич сразу ссутулился, заизвинялся, бормоча под нос, стал поправлять постель, исподтишка затаптывая босыми ногами странный след. Я лёг и приказал себе забыть то, что видел.