Утром я застал Юрича и мальчишек в подсобке. Юрич вертел в руках какое-то древнее ружьё, больше подходящее для музея, чем для охоты. Мальчишки с любопытством рассматривали.
– «Сайга», отцовская, между прочим, – вещал Юрич, шлёпая Санька по протянутой руке. – Отец из неё вот таких кабанов валил, – он кивнул на меня, и эти заржали. – Что, очкарик, хочешь сам отомстить за бессонную ночь?
Я сразу не понял, о чём это он. В то утро я чуть опоздал и торопливо переодевался: стоял на одной ноге в одной штанине между бутылок с водой и чайным столиком. На вопрос Юрича я просто глупо вытаращился, и всё. Юрич, конечно, понял по-своему:
– Да ты не боись, научу! Дурная псина – это не кабан, справишься. Хотя нет, у тебя кишка тонка…
Только тогда я понял, что он задумал. Собаку! Юрич!
– Зачем?! – нормальный человек набросился бы на Юрича с кулаками. Лёха бы точно набросился, не посмотрел бы на ружьё. А я мог только выдавить это глупое «Зачем?!», да ещё стоя в одной штанине.
Собака. Спасти собаку. Я запрещал себе это вспоминать несколько длинных месяцев, невыносимо длинных без Лёхи, зато с кошмарами, которые и так навещали меня слишком часто, чтобы о них ещё и думать.
Была весна. Ранняя, солнечная, оглушающая птицами и утренней капелью по жестяному подоконнику. Лёха, которому никогда не сиделось на месте, потащил меня к реке посмотреть, вскрылся ли лёд. У него всегда были простые, даже наивные затеи: подозреваю, что из-за Катьки. То мы втроём уходили зимой в лес, чтобы испробовать стопятьсот способов укладки костра с Ютуба, то бежали поздно вечером к реке слушать лягушек, то ловили рыбу без удочки на нитку и скрепку – не потому, что удочки сломали в очередной раз, а потому, что так же интереснее. Катька приходила в восторг от всех этих Лёхиных глупостей, но тогда она с нами не пошла. Она болела, и мы долго пытались убедить её, что идём ко мне делать уроки, хоть и было воскресенье и уроки мы всегда делали у Лёхи с Катькой. Она бы расстроилась, что мы на речку без неё.
Мы шли по размытому дождём снегу, он хорошо лепился, и конечно, Лёха пульнул в меня снежком, едва нас перестало быть видно из его окон. Конечно, я не остался в долгу, и к реке мы не шли – бежали, пуляя друг в друга последними мартовскими снежками. Конечно, Лёха смеялся, что я мазила, за что получал снег за шиворот так, без всяких киданий, и всё равно смеялся:
– У тебя посуда дома есть?
– Ну?
– Вот и тренируйся: сперва кладёшь в большо-ой широкий тазик большо-ой широкий кругляш колбасы. Берёшь ма-аленькую вилку, прицеливаешься, прицеливаешься – раз: попал! Ну или не попал. Потом берёшь тарелку поменьше, потом блюдечко, потом розетку для варенья, а уж потом будешь учиться попадать ложкой в рот…
Я опять пытался натолкать снега ему за шиворот, он уворачивался и вопил, что я мазила.
К реке мы сбегали по откосу наперегонки. Снег был мокрый и не хотел скользить. Я спотыкался, цеплялся за низкие кустики, здорово тогда порвал штаны. Какая чушь иногда вспоминается, когда речь идёт о чём-то важном. В дыру тут же набился ледяной весенний холод, я завопил, что мои штаны ранены…
Лёд ещё не вскрылся. Река стояла той же белой простынёй, что и всю зиму, с маленьким островком песка, тоже припорошённого снегом, далеко, ближе к тому берегу. У самого островка, где летом бывает так мелко, что можно и щиколотки не замочить, торчали голые кустики. Они отбрасывали тени, странно длинные, как будто уже глубокий вечер, разлапистые и какие-то слишком чёрные. В этих-то тенях Лёха и углядел…
– Смотри! – он показывал куда-то на лёд, сероватый от дождя, присыпанный сухими ветками. – Смотри, очкарик, в четыре глаза!
Обычно он смеётся, когда так говорит, но не в этот раз. Я посмотрел:
– Не вскрылся. Зря я потратил на тебя час короткой человеческой жизни, пустобрёх.
В другое время он дал бы мне по шее или ответил бы что-нибудь подходящее, но не в тот раз. Он взял меня за голову двумя руками и повернул в нужную ему сторону:
– Смотри же!
Серый лёд, присыпанный кое-где сухими веточками. На самом кончике длинной тени от куста была то ли прорубь, то ли полынья…
– Вскрылся! А я уж хотел тебя поколотить…
Лёха посмотрел на меня серьёзно, как будто я дурак, а он только что это понял. И объяснил таким же голосом:
– Собака!.. Да что с тебя взять, палку ищи!
– Сам собака… – Я не успел ничего сообразить. Снял очки, стал протирать шарфом: что он там такое увидел, чего не видел я? А Лёха цапнул с берега длинный тонкий ствол поваленного деревца, плюхнулся на пузо и пополз, толкая палку перед собой:
– Не поминай лихом, очкарик! Скажи моей семье, что я их люблю, хоть они и лохозавры. Особенно Катька. – Он дурачился – точнее, показывал, что дурачится, теперь я это понимаю. Я даже присел, чтобы ползти за ним, но Лёха словно имел глаза на затылке:
– Не ходи за мной, лёд проломишь, жирдяй! – и полз всё дальше от берега, толкая вперёд глупую свою палку. Я смотрел во все глаза, куда он там, вглядывался в эту прорубь или полынью и вроде бы всё-таки разглядел там какое-то шевеление. Наверное, это мне теперь так кажется. Когда я вижу это в кошмарах, я без труда различаю тёмно-коричневые бока собаки, белые лапы и даже глаза. В моих снах она барахтается, поднимая столбы брызг, поскуливает и пытается выбраться, расширяя полынью, ломая тонкий весенний лёд.
Но тогда я её очень плохо видел, я точно помню. Может быть, угадал какое-то шевеление… Только Лёха видел, и я решил, что это я слепота куриная, не вижу ничего, а у Лёхи нормальное зрение, ему виднее…
Он полз и полз, толкая ствол перед собой, и выкрикивал дурацкое «Держись, Титаник, я иду!». На льду за ним оставалась широкая колея из примятого мокрого снега.
А потом лёд ушёл из-под него.
Как будто проклятые льдины специально ждали его, чтобы сломаться. За несколько метров до той дальней полыньи ухнула льдом, разверзлась новая. Лёха ушёл по пояс, забарахтался, подтаскивая дерево, завопил: «Очкарик!»
Я не помню, как оказался брюхом на льду. Снег лип к ладоням, но это было хорошо: удобно ползти, я вообразил себя гекконом на стене, отгоняя плохие мысли. Снег залеплял очки, я думал притормозить протереть и всё боялся, что не успею, что опоздаю. А потом я схватил рукой ледышку в воде – и обжёгся. Отдёрнул руку, сорвал очки, заляпанные снегом, и в глаза ударила чернота.
Неумолимая чёрная вода шевелилась впереди длинной полосой, и деревце, чёртово деревце болталось в полынье, щетинясь тонкими ветками. Чуть дальше, в той дальней полынье, уже видимая мне собака скользнула коготками по льду, выбралась, отряхнулась и удрала на тот берег. Сама! Она выбралась сама! Хотелось орать, но я боялся провалиться.
…Так и лежал там, потому что силы как будто выкачали. Мне казалось, что я вмёрз в эту льдину и останусь тут, с Лёхой, до самого лета, пока мы вместе не растаем, не убежим с течением, не впадём в море, где тепло и никакого льда. Кажется, я всё-таки пытался орать, просто выходило не очень. Казалось, что не Лёхи, а меня больше нет, так вот быстро: раз – и всё. Моргнул, очки залепило снегом, а как снял – и не стало тебя, только полоска чёрной воды, проклятое деревце и собака.
Вытаскивал меня Петров: на почту шёл и увидел, что там, на реке, кто-то валяется. Рваный край штанов успел примёрзнуть, и я отрывался от льдины с треском.
– Заче-ем? За «Дошираком»! – огрызнулся Юрич. – Не допущу, чтобы мне блохастые клиентов распугивали. Если она опять начнёт выть…
– Юрич, ты это… – вот и до Генки дошло. – Может, в воздух пальнёшь, она и сама сбежит.
– Правда! – поддержал Санёк. – Она, конечно, дурная, но…
– Дурная! – передразнил Юрич. – Хлюпики, всё приходится самому!.. – Он шагнул к двери, оттолкнув меня между делом. Если бы было куда, я бы упал. А так плюхнулся на стул за чайным столиком. Юрич вышел, мальчишки за ним, на ходу уговаривая, ругаясь…
У самой двери Генка обернулся на меня… А я ещё не влез в свою штанину.
Захлопнулась дверь, до меня ещё доносились разговоры через картонную перегородку:
– Юрич, не дури! Она живая, не кабан и не конкурент.
– Поговорите мне ещё…
Надо было что-то делать. Руки тряслись, куда-то делась кроссовка, я одевался, наверное, целый час. Думаю, я специально тянул время, потому что трусил. И не знал, что делать. А когда всё-таки оделся и выскочил на задний двор, они были там. Стояли кучкой с ружьём. Я не слышал выстрела, но в тот момент просто не подумал об этом. Лихорадочно осматривал грязный двор – она такого цвета, что не сразу различишь, неужели я опоздал… Не было собаки. Не сообразив ничего, я бросился к Юричу и завопил:
– Где собака?!
Он странно на меня посмотрел: «Чего орёт?», но всё-таки ответил:
– Я-то откуда знаю? Не придёт – её счастье. Глянь на главном входе.
Я рванул на главный вход. Собаку надо было выгнать, пока этот не застрелил. Но собаки не было. На траве ещё блестела роса. За магазином зашумел мотор грузовика. Надо идти разгружать.
Собака не появлялась долго. Мы успели разгрузиться, расставить товар, открыться, даже кое-как пообедать успели, я точно помню, что собака появилась во второй половине дня. Юрич уже отчаялся её встретить, бросил своё ружьё где-то в подсобке, не будет же он таскать его за собой весь день. Он сидел в дверях служебного входа и наблюдал, как мы с Генкой и Саньком пытаемся разгрести мусор на заднем дворе. Грязюка ещё не высохла, мы выгребали мусор из-под магазина лопатами для снега и кидали в бачок вместе с грязью. Эта штука была тяжелее строительного раствора, с меня семь потов сошло, а мальчишки ничего, даже смеялись.
– Не боишься ещё одного найти?
– Да ладно, не гнездо же у них там!
Юрич ухмылялся, потягивал газировку из мятой банки, покрикивая на нас, когда за спиной у него возникла собака.
Чёрт его знает, почему он не слышал, как она подошла, – наверное, из-за собственных воплей. Хотя я думаю, она специально подкралась. Я бы точно подкрался: сидит такой к тебе спиной, лицом к болоту грязи. Она возникла у него за спиной, держа в зубах какую-то тряпку, и мне показалось, она подмигнула мне. Как люди подкрадываются со спины, приложив палец к губам, типа «Не выдавай, сейчас мы его…». Я тут же уткнулся под ноги, загрёб лопатой побольше и сделал вид, что ничего не вижу. Наверное, глупо, но мне это показалось совершенно обычным делом: ну, хочет животное напугать Юрича своей тряпкой, так и нечего мешать.
Генка и Санёк её не видели, они затеяли бой на грязных лопатах и были заняты друг другом. Дрались, вопили, кто как от кого сейчас получит, и мелкие ошмётки грязи с лопат летели во все стороны. Я выгребал мусор, исподтишка поглядывая на собаку. Она стояла близко-близко, чуть ли не положив голову Юричу на плечо: удивляюсь, как он не слышал её дыхания. А в зубах у неё была… Я чуть не выронил лопату, чуть не выдал собаку раньше времени. В зубах у неё была крыса.
Убитая, с вытаращенными глазами и навечно оскаленной пастью. Тонкий голый хвост свисал Юричу на плечо. Грязный: на белой футболочке Юрича уже ржавели бисеринки крови. Я думал, гончие, да ещё кровавые, не ловят крыс, это удел терьеров, как Микки. Но тогда не успел ни удивиться, ни даже испугаться. Всё произошло за пару секунд.
Юрич рявкнул на этих, чтобы прекратили бой и начали наконец работать, тряхнул головой, боковым зрением углядел крысиную пасть. Взвизгнул, как Катька визжит, подался вперёд, споткнулся о порожек и плюхнулся лицом в грязь.
Мальчишки даже не засмеялись. Замерли со своими лопатами и вытаращились испуганно то ли на тушу Юрича в грязи, то ли на собаку с крысой в зубах. Юрич сел, вытирая пальцами грязь из глаз. Руки у него тряслись, заметно так – наверное, поэтому мальчишки боялись смеяться: он был в бешенстве.
– Воды дай!
Генка с готовностью бросил лопату, пробежался три шага до дверей, чтобы принести воды из подсобки, и замер на пороге. Собака. Чтобы попасть внутрь, её надо было обойти, а она заняла собой весь проём.
– Ну что там?! – Юрич обернулся – и наконец увидел. Собака так и стояла в дверях с крысой в пасти. Дав Юричу несколько секунд полюбоваться, она культурно села, накрыв хвостом передние лапы. И могу поклясться, морда у неё была в этот момент почти человеческая и очень довольная.
– Опа! – Юрич наконец очнулся. – Какие люди – и без охраны!
Генка стоял в шаге от двери, не решаясь войти:
– Воды принесу. Ружьё – фиг.
– Я те дам ружьё! – Юрич для наглядности поднял грязный кулак и потряс у Генкиной физиономии. – Смотри, что она тебе принесла, «ружьё»! Да за такую собаку я сам бы убил!
– Точно, – Серёга радостно закивал. – Смотри, какая жирная! Я в подсобке её на днях видел.
– А если бы в зал выскочила – представляешь, что было бы! – поддакнул Генка.
Я воткнул лопату и выдохнул с облегчением. Собака спаслась. И я до сих пор думаю – нет, я уверен, что собака тогда почувствовала Юрича и угрозу, исходящую от него. Почувствовала и поняла, что нужно делать, чтобы его проняло.