Дед Артём грёб медленно, размеренно, как будто мы тут не спасаемся от потопа, а на рыбалку вышли. Светало. Не знал, что у нас такая длинная улица! Электричества по-прежнему не было, а глухое чёрное небо чуть посерело, посветлело, и я уже мог различить дома вокруг. И реку – бывшую дорогу. Стайка сбежавших дров, огромная куча мусора, не успевшая расползтись-расплыться по всей деревне: должно быть, где-то вода перевернула бачок…

Дед Артём грёб с молчаливой сосредоточенностью, я думал, как бы поделикатнее попроситься его сменить, а то до утра добираться будем, – как вдруг он изменился в лице. Глянул куда-то мне за спину, не глянул – мигнул, будто в глазах включили и тут же погасили маленький фонарик. Я невольно обернулся: что там? Катька. Вода. А дед Артём открыл рот и медленно, как будто ему трудно говорить, прошептал:

– Собаку спаси.

Микки сидел у него на коленях. За моей спиной Катька меланхолично шлёпала сапогом по мокрому дну лодки, слушая, как хлюпает вода.

– Микки здесь, дед Артём, – говорю. – Всё нормально?

Конечно, не нормально. Дед глянул на меня, как будто я чокнутый, медленно, как тяжёлую, поднял руку и показал куда-то мне за спину:

– Собаку спаси!

Я оглянулся – и наконец-то увидел. До сих пор думаю: как я её разглядел через эту дождевую пелену? А дед как? Она большая, да, но чёрно-рыжая, да ещё на фоне деревянного некрашеного дома. Ничего удивительного, что я увидел её не сразу. Она сидела на козырьке над крыльцом дома Петровых, расставив лапы, развесив длинные, как у спаниеля, уши, только гладкие, блестящие от дождевых капель. От собаки до воды было метра два, а до земли – не знаю. Как она туда залезла? И чья она? В деревне нет таких собак, она явно породистая: большая голова, длинная утолщённая морда с крупными складками вокруг глаз, широкие лапы. Она как будто сошла со старинной картины, изображающей охоту. Из всех породистых здесь только Катькин Микки. Может, чья-то из Новых домов?

Я привстал, соображая, откуда она и как её доставать. Из ступора меня вывел Миха:

– Ты чего, уснул?

– Собаку спаси! – повторил дед Артём тем же сдавленным шёпотом. И как загипнотизированный взял курс к дому Петровых. Мишка ещё ничего не соображал и, как я минуту назад, стал говорить деду про Микки, что он здесь… А дед грёб во двор. Ворота открыты, какая удача! Только вот как её оттуда снимать…

– Ромка, дед Артём, вы чего?! – на лице Мишки мелькнул испуг. Я попытался объяснить:

– Собака…

– Вот же она!

– Не та, вон, у Петровых! – Я показал, поймав рукой злющий острый дождь (а я-то думал, что уже перестал его замечать). «Собака плачет».

Мишка долго всматривался в дом, иногда поглядывая то на меня, то на деда Артёма: «А не сошли ли вы оба с ума?»

– На козырьке…

Думаю, он разглядел её, когда мы были уже во дворе.

– Ух ты, как же она туда залезла-то, а? – Мишка смотрел на собаку снизу вверх и откровенно чесал в затылке.

– Она, наверное, дрессированная. – Катька таращилась на собаку как на чудо, и я её понимал.

– А знаешь, кто это? – Мишка разглядывал псину, заслоняясь ладонью от дождя. – Кр-ровавая гончая! – «Кр-ровавая» он прорычал так, что Катька хихикнула. Я исподтишка показал ему кулак, но Миха, кажется, не заметил.

– Почему кровавая? – Катька смотрела на собаку с тем же любопытством, никакая «кровавая» её не испугала.

– Гончая по кровяному следу – бладхаунд. Она ищет раненого зверя, потому и кровавая.

Катька разочарованно замычала: она-то рассчитывала услышать страшилку, а не скучные охотничьи рассказы.

Зато Микки у старика на коленях залился бешеным лаем, зарычал, завертелся вокруг своей оси, даже подпрыгнул, будто и вправду надеялся достать эту кровавую гончую и разобраться.

– Цыц, – старик сказал негромко, но Микки хватило. Он смирно уселся, но не переставал порыкивать, косясь на гончую. Всё-таки маленькие собачки во многом похожи. Я не видел ни одной, которая бы не бросалась на больших, словно пытаясь доказать, что они не хуже, и вообще.

Собака на козырьке только удивлённо наклонила голову: мол, что это там за брехастое внизу? Мне показалось, она усмехнулась. У неё были странные тёмные глаза и длинное ухо порвано. Даже не порвано, а как будто вырвали кусок чем-то круглым или маленькая собачка отгрызла. Болячка только запеклась: видно, что свежая. «Собаку ранили…»

Я до сих пор думаю, что было бы, если на вёслах тогда сидел Мишка? Или я? Он бы её не увидел, проплыл бы мимо. А я? Я бы проплыл? Что было бы, если бы дед Артём её не заметил? Если бы мы не спасли её, что было бы? Я не могу отделаться от этой мысли даже сейчас, когда всё давно позади.

Мишка встал в лодке, протянул руки, как будто ловит кота с дерева, как будто это может сработать:

– Пёсик, как там тебя, – он посвистел. – Пёсик, иди сюда! Иди, поймаю…

Собака попятилась и оскалилась. Что-то мне показалось странным в её оскале, но я не понял тогда что. Миха с досады хлопнул себя по бокам: видно, и он иногда теряет терпение.

– По-моему, она не хочет, чтобы её спасали. Тебе там нормально, да?

Собака опять подошла к краю козырька, наклонила к Мишке удивлённую морду и зашевелила ноздрями, принюхиваясь. Мишка опять протянул руки. Собака вильнула хвостом, чуть подалась назад: неужели прыгнет?

– Точно дрессированная! – взвизгнула Катька – и всё испортила. Собака отошла от края и уселась с таким беспечным видом, будто на неё не льёт с неба и вообще она дома на диване.

– Ты чья ж такая нерешительная? Надо лезть. – Я шагнул на крыльцо, легко перебрался на перила, пригнулся, стоя под козырьком…

Собака зарычала. Она свесила морду так, что дышала мне в лицо, и обнажила клыки. Я отшатнулся и поскользнулся на мокрых перилах, Мишка успел схватить меня за руку. Собака тут же убрала морду.

– Поехали уже. Не хочет – как хочет, пусть слезает как залезла!

Катька протестующе заныла. А я стоял на своих перилах и соображал, куда деваться. Можно попробовать шагнуть на подоконник, держась за козырёк. Тогда собака, возможно, не побоится спрыгнуть по моей спине в воду…

– Ну!

Я шагнул. Подоконник был маленький и скользкий, но одной ногой я оставался на перилах. Ей только нужна ступенька – моя спина, – дальше она сама… В спину будто ударили сразу два черенка от лопаты, потом ещё два, потом собака смачно плюхнулась в воду, залив половину лодки. Я ещё стоял, раскорячась между крыльцом и подоконником, а она уже по-хозяйски скребла когтями резиновый борт. Мишка и дед Артём втащили её за холку, Микки опять залаял. Я спустился в лодку, наливая с одежды новой воды. Надо вычёрпывать…

Микки у деда на коленях заливался лаем, прерываясь только на то, чтобы оскалить зубы-иголочки. Дед Артём грёб с невозмутимым видом. Я взял ковшик и вычёрпывал воду, поглядывая на деда, а эта кровавая гончая, как её там правильно, глядела на меня. Мелкий Микки её не занимал, она сидела к нему спиной. А на меня пялилась. У неё были морщины на лбу, как будто она недовольно хмурится, вытянутая морда и какие-то не собачьи глаза. Тёмные, с красными прожилками сосудов, с оттянутым нижним веком и нависшим верхним, как бывает у людей в старости. Седины в чёрно-рыжей шерсти не было, но собака до ужаса напоминала мне угрюмого старика.

– Ромка, ты ей нравишься. Она на тебя смотрит. Можно её погладить? – Катька застала меня врасплох. Я был занят водой и странной собакой. Катька перекрикивала шум дождя и лай Микки, я аж вздрогнул.

– Разонравлюсь. Наверняка у неё есть хозяин где-нибудь в Новых домах. Сама видишь, дрессированная. Миха, не узнаёшь?

Мишка покачал головой:

– У нас такие не водятся. Не трогай, Кать, мне самому с ней неуютно.

Я мысленно согласился, а Катька не поняла:

– Конечно, неуютно, она же мокрая! Вот отмоешь, подсушишь – и можно будет на диване валяться с ней, Микки всегда со мной мультики смотрит.

Микки уже охрип, но не замолкал. Из горла его выходило странное сипение, как будто он повис на ошейнике, но продолжает рваться вперёд и сам себя душить. Только он был без ошейника. Дед Артём опять рявкнул «Цыц!» – и Микки ненадолго замолчал.

– Даже не думай, Катька. Мне отец не позволит. Да и хозяин наверняка есть.

– Тогда почему она без ошейника? – Я спиной почувствовал, как Катька показывает мне язык: «Я права, я права, что ты на это скажешь?»

– Вывернулась, – говорю. – Сидела на цепи и вывернулась.

Катька ещё что-то возражала, а я исподтишка рассматривал собаку. Это было нелегко: кровавая гончая по-прежнему пялилась прямо на меня, но я не смотрел ей в глаза – я смотрел на шею. У всех деревенских собак шерсть на шее примята, а у кого-то и вовсе стёрта ошейником. А здесь – ни следа. Мокрая короткая шерсть дыбом, но такие вещи, как полоса от ошейника, всегда заметны. Нету. Конечно, Катьке я об этом не сказал.

Отец ни за что не позволит мне взять собаку, а почему – долго рассказывать. У Катьки Микки, да и кровавая гончая (как её там Миха назвал?) – она же мне почти по пояс! Явно не та порода, с которой могут справиться дед и ребёнок.

– Приехали! – дед Артём сложил вёсла и стал выбираться из лодки.

Вокруг ещё была вода, но дед и Миха выбрались и стали привязывать лодку за канат к ближайшему забору. Им было по щиколотку. Мы стояли у самой окраины старой части деревни. Впереди, в сотне метров от нас, на маленькой возвышенности пестрели Новые дома.

Собака выпрыгнула из лодки, обрызгав меня на прощание, и потрусила по воде восвояси.

– Ушла… – расстроилась Катька.

– Я ж говорю, у неё есть хозяин! – В тот момент я правда надеялся, что хозяин всё-таки есть. Откуда-то она пришла, не по реке же приплыла, в самом деле!

В небе над нами застрекотал вертолёт.

– Её ищут! – охнула Катька.

– Не говори глупостей, – проворчал дед Артём. – Это не её – это смотрят, как мы тут купаемся. Проснулись!

Я выбрался из лодки, взвалил Катьку на закорки, чтобы вытащить, и зря: усевшись на мою мокрую спину, Катька протестующе завизжала и сама спрыгнула в воду:

– Ты макрель!

– Сейчас сама такая будешь. Бежим!

Мы, конечно, не побежали, а еле побрели, разгоняя воду и трясясь от холода.

Вертолёт шумел. Я увидел его серое брюхо, и мне показалось, что небо над головой проясняется, но, может, это я размечтался. Впереди на холме мигал огонёк сирены: дежурили машины «Скорой».